Наследники короны

***

— Ты вообще слушаешь, что тебе говорят? — Ледяной тон отца, точно скальпель, вспорол шум бального зала. Илья вздрогнул, с трудом выплывая из оцепенения. В ушах все еще стоял гул собственной крови. — Да... это большая честь. Я имею в виду… Да, я приму это к сведению, — слова ощущались на языке сухими опилками. Ему не было дела до «чести», до ворчания этих надутых стариков или до того, что отец в очередной раз считал своего бастарда недостойным семейного имени. Все это было шумом. Помехами на заднем плане. Его мир сузился до одной-единственной точки на балконе. Илья чувствовал, как костяшки пальцев ноют от того, с какой силой он сжимает кулаки, пытаясь укротить бешеный пульс. Взгляд, вопреки рассудку, снова и снова возвращался туда, к той заветной тени. Там, в полосе бального света, сидел он. Человек, который был для Ильи личным проклятием. Каждое движение этого мужчины, каждая его высокомерная полуулыбка вызывали в груди жгучую смесь ярости и болезненного, почти животного интереса. Это было не просто тихое соперничество — это была настоящая борьба. Он ненавидел его до дрожи в коленях и желал с той же разрушительной силой, с которой жаждут первого глотка воздуха после долгого погружения. — Не стой столбом. Иди, поздоровайся с братом, — отец намеренно выделил последнее слово, вложив в него весь груз законнорожденности и превосходства. Его тяжелая ладонь опустилась на плечо Ильи, бесцеремонно вырывая из гипнотического плена верхнего яруса. — Наладь отношения. Перестань вести себя как обиженный ребенок. Прояви покорность, покажи верность... Докажи, что ты не метишь на его трон. — Хорошо, отец, — выдохнул Илья, чувствуя, как внутри все сворачивается в тугой узел. Покорность? Учтивость? Эти слова казались ему осколками битого стекла во рту. Для него они были мертвы, пропитаны годами притворства. Он окинул взглядом зал: эти глупые бараны в дорогих костюмах, кружащиеся в бессмысленных танцах, их фальшивый смех над пошлыми шутками — все это вызывало тошноту. Ему казалось, что даже золотистый свет хрустальных люстр пропитан ядом, а воздух, тяжелый от смеси селективного парфюма и лицемерия, отказывался проникать в легкие. Костюм внезапно стал тесен в плечах, воротничок рубашки впился в горло, словно удавка. Илья знал: там, наверху, за ним наблюдают. И это осознание жгло затылок сильнее, чем прямой приказ отца. Дорогой костюм сидел на нем безупречно, облегая мощные плечи и подчеркивая опасную грацию его фигуры. Светло-каштановые кудри, в которых дрожали отблески золотых люстр, создавали образ почти ангельский, если бы не потемневший, тяжелый взгляд, приковывавший к себе внимание каждого в этом зале. Женщины провожали его вздохами, мужчины — инстинктивным напряжением, но Илья этого не замечал. Мысли окончательно спутались в тугой комок. Он подошел к лестнице, чувствуя холод лакированного дерева под ладонью. «Перила… Ступени… Мимо прошли две смеющиеся красавицы в пышных нарядах… Говорят обо мне… Душно…»   Слишком много глаз, слишком много лжи. Коридоры верхнего этажа встретили его благословенной тишиной. Гул праздника за спиной стал глухим, невнятным, почти нереальным. Здесь воздух казался холоднее, но пульс в висках Ильи только ускорялся.

Вот и он. 

***

— Вы слишком долго смотрели. Этот голос — густой, бархатный, с едва уловимой хрипотцой — прошил Илью насквозь. Волна колючих мурашек прокатилась по загривку, заставляя мышцы непроизвольно напрячься. Холландер не обернулся. Он замер у мраморной балюстрады, небрежно опершись на нее локтями. Илья дерзко усмехнулся. — А вы слишком высоко сидели, чтобы этого не заметить, — парировал он, делая шаг вперед, в личное пространство брата. Шейн медленно, почти лениво повернулся. Его лицо в полумраке казалось высеченным из холодного камня — безупречное, пугающе спокойное. И только глаза, потемневшие до цвета грозового неба, выдавали глухое, вибрирующее раздражение. — При дворе не принято так смотреть на членов королевской семьи, — процедил Шейн. Его взгляд медленно скользнул по фигуре Ильи, оценивая каждый изгиб, словно проверяя крепость его брони. — Я вырос не при дворе, — Илья выдержал этот взгляд, чувствуя, как между ними буквально искрит воздух. — Это заметно, — Шейн сделал полшага навстречу. Наступила пауза. Тонкая, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Воздух между ними стал плотным, осязаемым. В этой тишине Илья слышал только рваный ритм собственного сердца и тяжелый, уверенный выдох Холландера. Их взгляды сцепились, и в этой дуэли глаз читалось нечто большее, чем просто неприязнь. Это было чистое, концентрированное любопытство — первобытное и абсолютно запретное. Розанов чувствовал, как этот интерес, словно яд, проникает в кровь, заставляя сердце стучать о ребра. — Вас зовут Илья, — нарушил тишину Шейн. Его голос теперь звучал тише, интимнее, пробирая до самых костей. — И вы приехали «по делам». Странно, что ради дел устраивают целые балы. — Странно, что ради куска золота на голове вы устраиваете такие дешевые спектакли, — Илья не отвел взгляда, его голос оставался ровным, несмотря на бурю внутри. — Но, кажется, здесь так принято. Шейн сократил дистанцию. Один короткий, властный шаг — и между ними остались жалкие дюймы пространства, наэлектризованного до предела. Илья ощутил исходящий от него тонкий аромат дорогого табака, холодного сандала и едва уловимое тепло чужого тела. Выразительные, пронзительные глаза Холландера ввинчивались прямо в душу, пытаясь пробить его оборону. — Вы понимаете, где находитесь? И с кем говорите? — выдохнул Шейн почти в самые губы Ильи. — Прекрасно понимаю, — Илья нагло, почти провокационно усмехнулся, глядя на безупречно очерченный рот брата. — Именно поэтому я не собираюсь церемониться. Это был не просто ответ. Это была перчатка, брошенная прямо в лицо будущему королю. — Вы думаете, что кровь дает вам право на дерзость? — Голос Шейна опустился до едва различимого шепота, вибрирующего у самого уха Ильи. В этом звуке не было угрозы — только опасная, вкрадчивая близость. — Нет. Кровь дала мне только одну привилегию: способность никому не принадлежать, — ответил Илья, не отступая ни на миллиметр. Он чувствовал, как его собственный шепот смешивается с дыханием брата в узком пространстве между ними. — Все остальное в этой жизни я взял сам. Если бы кровь действительно давала что-то большее, Холландер... я бы сейчас стоял на вашем месте. И вы бы это знали. Шейн замер. Он смотрел на него долго — непозволительно долго для того, кто претендует на ледяное равнодушие. Илья жадно вглядывался в его лицо, пытаясь вытравить из него хоть каплю человеческой слабости: страх, тень уязвимости, секундное замешательство. Но это «что-то», застывшее в глубине зрачков, не поддавалось объяснению. Это не было ненавистью. Илья чувствовал, как дистанция между ними плавится, превращаясь в густой, удушливый кисель из адреналина и чего-то гораздо более темного. — Вы опасны, — наконец сорвалось с губ Шейна. Это прозвучало не как предупреждение, а как признание факта. Илья едва заметно склонил голову, принимая это как высший комплимент. — Неужели вам страшно? — вкрадчиво спросил он, позволяя себе насмешливый полупоклон. — Недостойная черта для будущего монарха, не находите? Тишина между ними стала настолько густой, что ее, казалось, можно было коснуться пальцами. Влажная от духоты бала рубашка Ильи плотно облепила его торс, подчеркивая рельеф грудных мышц и каждый вдох. Элегантно выбитая прядь волос Шейна чуть дрогнула — он подавил резкий выдох, который мог бы выдать его с головой. — Держитесь подальше от трона, Розанов, — отчеканил Шейн, пытаясь вернуть себе маску ледяного величия. — Это не ваша война. — Не переживайте, — Илья плавно отступил, направляясь к массивным дверям. Его движения были лишены придворной скованности — в них была только дикая, первобытная уверенность. — Я никогда не борюсь за то, чего не выбирал сам. У самого порога он замер и обернулся через плечо. Это движение было настолько непринужденным и в то же время вызывающе сексуальным, что Шейн почувствовал, как сердце предательски пропустило удар, а в горле пересохло. — Но если однажды вы решите перестать быть просто королем… — Илья окинул его прощальным, обжигающим взглядом, — вот тогда, возможно, мы окажемся на равных. Дверь защелкнулась с сухим, окончательным звуком. Шейн остался в полумраке коридора один. В воздухе все еще витал аромат чужой дерзости и тепла, а он впервые в жизни отчетливо понял: он проиграл первый раунд.