Наследники короны

***

Пять месяцев. Этого времени достаточно, чтобы снег успел растаять и высохнуть на каменных плитах двора, но ничтожно мало, чтобы сердце научилось биться иначе. Во дворце перестали говорить шепотом. Не сразу, постепенно. Сначала кто-то позволил себе рассмеяться в галерее. Потом на кухне вновь стали спорить о приправах. Затем в Зале Совета однажды громко хлопнула папка с бумагами — и никто не вздрогнул. Траур не исчез. Он просто впитался в стены, в воздух замка, в интерьер. Черные траурные костюмы Холландера постепенно сменились темно-синими и глубокими изумрудными. Ткани стали плотнее, линии строже. Камзолы подчеркивали плечи, и казалось, что за эти месяцы они действительно стали шире. Или, может быть, он просто начал держать их иначе. Он по-прежнему хранил отцовские вещи. В одном из ящиков письменного стола лежал перстень, который он иногда надевал поздно ночью, когда оставался один. Боль выжгла из него мальчишескую легкость, и на ее месте выросло достоинство. Он вел страну вперед — уверенно, без колебаний. Подписывал указы. Принимал послов. Выслушивал жалобы. Его решения были холоднее, чем прежде, но справедливее. Голоса затихали еще до того, как он входил в зал. Он не повышал тон, но и не смягчал его. Если раньше в его словах можно было уловить вспышку — раздражение, иронию, смущение — теперь речь стала ровной, как сталь клинка. Сдержанной. Он слушал до конца. Смотрел прямо. Делал паузу — и этой паузы было достаточно, чтобы собеседник начинал путаться. Иногда, когда заседания затягивались до позднего вечера, он расстегивал верхнюю пуговицу камзола и проводил ладонью по затылку — короткий, едва заметный жест усталости. Но даже в этом было что-то взрослое, твердое. Страна привыкала к нему. И он — к ней. Боль не ушла. Она осела где-то глубоко, стала частью осанки, частью взгляда. Из нее выросла выдержка.

***

Розанов уехал на север и словно растворился в ветре. Сначала казалось, что это временно — несколько недель, формальности, проверки гарнизонов. Но недели превратились в месяцы. Его имя звучало реже, чем должно было бы. Север не прощает рассеянности, слабости. Там воздух режет легкие, там кони идут по насту, который трещит под копытами, там люди смотрят прямо в глаза и не склоняют головы из вежливости. Илья быстро вжился в этот ритм. Он вставал до рассвета, объезжал заставы, разговаривал с командирами без лишних церемоний. Снимал плащ и садился у костра рядом с солдатами — не как принц, а как один из них. Он тоже изменился. Лицо обветрилось, загорело. Черты стали строже. Улыбка — реже. В голосе появилась глуховатая глубина, как у человека, который слишком много молчал на ветру. Иногда он подолгу стоял на крепостной стене, глядя на равнину, где еще лежал снег. Письма в столицу он писал короткие, точные. Без лишних строк. Но каждое ответное письмо из столицы он вскрывал дрожащими пальцами, вдыхая запах пергамента, надеясь уловить хоть молекулу того самого тепла. Он не возвращался. Весна на севере приходит позже. Там дольше лежит снег, дольше держится холод. Возможно, поэтому он и остался там, где воздух резче, а мысли проще. И все же — в те редкие вечера, когда северное небо очищалось и становилось прозрачным, почти стеклянным, он ловил себя на мысли, что вспоминает столичные огни. Не залы. Не советы. Одну конкретную фигуру у длинного стола. Четкий профиль в свете свечей. Звонкий, искренний смех. Илья не позволял себе задерживаться на этих воспоминаниях. Он стал осторожнее даже в собственных мыслях. Шейн не спрашивал о нем чаще, чем требовал протокол. Илья не писал чаще, чем требовал долг. И между ними лежали пять месяцев — не как пропасть, нет. Как расстояние, которое оба выбрали пройти в одиночку.

***

Ее приезд совпал с самым теплым днем этой весны. Во внутреннем дворе пахло влажной землей и молодыми листьями. Каменные стены, еще недавно тусклые, теперь казались светлее — солнце ложилось на них мягкими полосами. Флаги шевелились лениво, ветер развивал их ласково, без зимней резкости. Карета остановилась плавно, почти бесшумно. Дверца открылась — и сначала показалась тонкая рука в светлой перчатке, потом край платья цвета бледной розы, расшитый едва заметным серебром. И лишь затем — она сама. Роуз ступила на камень так, будто не касалась его полностью. Легкое движение головы — и свет скользнул по ее волосам. Они были светлыми, почти золотистыми, собранными в аккуратную прическу, из которой выбивались несколько мягких прядей. В ее облике не было показной роскоши — только изящество. Линия шеи — тонкая, плечи — хрупкие, но осанка — безупречная. Она улыбнулась. Улыбка была теплой, немного игривой, будто весь мир уже не раз доказывал ей свою доброжелательность. Холландер спустился по ступеням навстречу. В нем не было суеты жениха, нетерпения. Только спокойствие человека, который давно научился держать себя. Он поклонился. — Леди Розалин. Она слегка наклонила голову. Светлые локоны едва коснулись ее щеки — и глаза, светлые, ясные, остановились на его лице чуть дольше, чем требовал этикет. — Прошу вас… Роуз, — мягко и немного застенчиво сказала она. Ее голос был негромким, но живым. В нем не было натянутой вежливости придворных, не было холодной выученной интонации. Слова словно рождались прямо сейчас — не из расчета, а из чувства. В них звучала легкость, почти прозрачная искренность. Шейн на мгновение задержал взгляд. Он заметил. Ее прямоту. Ее наивную смелость. И то, как просто она сказала свое имя. — Роуз, — повторил он. На мгновение ее ресницы дрогнули. Это прозвучало осторожнее, чем должно было бы.

***

Они вышли в парк, пока придворные занимались размещением свиты. Весна в этом году была поздней, но стремительной. Молодая трава уже покрывала газоны тонким изумрудным ковром. Ветви деревьев только начинали одеваться в листву — светло-зеленую, прозрачную на солнце. Где-то в глубине аллей пели птицы, и их трели звучали особенно чисто после зимней тишины. Роуз шла рядом с ним, легко касаясь пальцами складок своего платья, чтобы оно не задевало влажную траву. От нее едва уловимо пахло жасмином — свежо и тихо, будто этот аромат существовал только на расстоянии одного шага. Иногда она смотрела на цветы у дорожки, иногда — на него. — У вас очень красиво, — сказала она тихо. — И… спокойно. Шейн кивнул. — Здесь всегда было так весной. Он не добавил: «раньше». Роуз улыбнулась, подставляя лицо солнцу. Ветер едва заметно тронул ее волосы. — Я рада быть здесь, — произнесла она, и в этих словах не было притворства. — Рада быть рядом с вами. Он почувствовал это — искренность. Она тянулась к нему открыто, без осторожности. Ее взгляд не прятался, ее шаги невольно подстраивались под его ритм. Ее пальцы, обтянутые тонким шелком белоснежных перчаток, иногда «случайно» касались его рукава. И в какой-то момент, когда она засмеялась — легко, тихо, чуть запрокинув голову, — в изгибе ее губ, в этом мимолетном движении, он вдруг увидел чужую тень. Не сходство — нет. Но ощущение. Вспышку памяти: смех у костра, насмешливый прищур, теплый ветер в запутанных волосах. Он едва заметно напрягся. Роуз этого не заметила. Или сделала вид, что не заметила. — Вы слишком серьезны, — сказала она мягко. — Весна не терпит такой строгости. Шейн посмотрел на нее внимательнее. Она была воплощением этого дня — свежесть, надежда, мягкость. Ее присутствие не давило. Оно согревало. И все же внутри него тянулась холодная, мертвая полоса. Пять месяцев. Ни одного взгляда. Ни одного живого слова. Только сухие отчеты с севера. Он слушал Роуз, отвечал ей, даже позволил себе едва заметную улыбку. Их разговор был вежливым, осторожным, но теплым. Она рассказывала о дороге, о своем саде, о детских привычках бояться грозы. Он не отстранялся. Но и не делал шага навстречу. Когда они остановились у старой липы, под которой земля была усыпана крошечными белыми цветами, Роуз посмотрела на него особенно внимательно. — Я надеюсь… — она запнулась на долю секунды, покраснев — что смогу стать для вас не только обязанностью. Слова повисли в воздухе. Шейн выдержал паузу. Весенний ветер колыхнул ветви над их головами. Лепестки упали ей на плечо. Он осторожно снял один из них с ткани ее платья. — Вы уже стали частью этого дома, — произнес он ровно. — И я искренне благодарен вам за это. Правильный ответ. Безупречный. Роуз улыбнулась — мягко, светло. В ее глазах было больше чувства, чем в его словах. Солнце клонилось к закату, окрашивая парк в золотистый свет. Тени вытягивались. Где-то в глубине аллеи зашумели ветви — и на мгновение Шейну показалось, что среди этой молодой зелени он увидит темную фигуру, резкий профиль, знакомую осанку. Но аллея была пуста. Весна цвела вокруг них. И он стоял рядом с женщиной, которая смотрела на него так, будто в нем сосредоточено все ее будущее, вся ее жизнь — а думал о том, кто уехал на север и забрал с собой часть его весны.

***

Комната была слишком теплой. Камин горел ровно, без треска, но Розанову казалось, что воздух стоит неподвижно. Он распахнул окно — холодный ветер ворвался внутрь, сдвинул бумаги на столе, шевельнул тяжелые портьеры. Он не закрыл его. Северный город, где он провел последние недели, просыпался медленно. Узкие улицы блестели после ночного дождя. Над крышами поднимался бледный пар. Где-то звонили колокола — чужой ритм, чужая страна. Сегодня он уезжал. Пальцы его сжимали край подоконника — костяшки побелели. Он давно перестал быть тем, кто не умеет ждать. За эти месяцы ожидание стало его привычкой. Он научился молчать, когда хотелось спорить. Научился не улыбаться, когда раньше усмехнулся бы. Научился глотать слова.

Но не сегодня.

Он знал дату и отчаянно боялся ее наступления. Сегодня приезжает она. Слухи дошли быстрее официальных писем. Светлая. Красивая. Благовоспитанная. Подходящая. Подходящая. Илья усмехнулся — коротко, беззвучно. В отражении оконного стекла он увидел себя и на мгновение задержал взгляд. Лицо стало жестче. Щеки чуть впали, линия челюсти очертилась резче. Загар лег неравномерно, ветры и солнце оставили неизгладимые следы. Волосы стали длиннее, беспорядочнее. Взгляд — темнее. Раньше в нем было слишком много огня. Теперь этот огонь ушел глубже. Он не вспыхивал, он громко тлел. Камзол сидел на нем иначе: плотнее, строже, подчеркивая ширину плеч. Ткань натягивалась при каждом движении, словно сама напоминала о возложенной на него тяжести. Он держался прямо, и в этой прямоте уже не было юношеской горячности, только выученная сдержанность. Движения стали экономными, точными, почти сухими. Никакой лишней жестокости, никакой поспешности. В нем появилось то тихое, тяжелое присутствие, от которого солдаты выпрямлялись без приказа просто потому, что рядом стоял он. Но сейчас, в пустой комнате с распахнутым окном, где холодный воздух медленно колыхал шторы, он выглядел не как командующий. Не как наследник. А как человек, который что-то теряет — и слишком ясно это осознает. Ветер тронул бумаги на столе. Край карты приподнялся, словно пытаясь напомнить о войне, о границах, о долге. Илья не повернул головы. Он стоял неподвижно несколько долгих секунд, затем резко отошел от окна. Провел рукой по волосам — жестко, нервно, почти болезненно, словно пытался стереть из головы навязчивые мысли. По столу были разложены донесения, карты, письма. Печати сломаны. Чернила еще свежи. Он смотрел на них — и не видел ни строки. Слова расплывались, теряли смысл. Потому что все, что действительно имело значение, находилось не на этих листах. И это было то, чего он не мог удержать. Солнечный двор. Светлые волосы в лучах. Чужая улыбка. И Шейн — стоящий рядом, невинно смеющийся. Склоняющийся чуть ближе, чем нужно. Нет. Шейн принадлежал только ему. Мысль вспыхнула — грубая, почти детская, и он стиснул зубы. Не принадлежал. Никогда не принадлежал. Ни формально, ни по праву. У Шейна были корона, обязательства, совет, будущее — и ни одно из них не включало его. И все же… Где-то глубже, там, куда не доходят законы и титулы, где нет печатей и свидетелей — Шейн принадлежал ему. Илья помнил его голос в темноте. Помнил тепло плеча у костра. Помнил тот последний короткий поцелуй — небрежный, почти шутливый, но слишком живой, чтобы забыть. Пять месяцев без взгляда. Пять месяцев без прикосновения. Теперь он возвращался. И вместе с этим возвращением — страх. Не за власть. Не за место при дворе. За него. Если Шейн будет улыбаться ей так, как когда-то — тихо, только глазами, так, что мир вокруг будто отступает… Что тогда останется? Память? Обрывки взглядов? Несказанные слова, которые уже ничего не значат? Илья медленно вдохнул, будто пытаясь удержать внутри что-то хрупкое. Он мог выдержать холод. Мог выдержать расстояние. Мог выдержать ненависть. Но не это. Не чужую улыбку, в которой когда-то был его мир. Илья резко захлопнул окно. Ветер оборвался. Он выпрямился. Лицо снова стало спокойным. Почти холодным. — Лошади готовы, Ваше Высочество, — раздалось за дверью. — Да. Голос прозвучал ровно. Он надел перчатки — медленно, аккуратно, будто этим движением собирал себя заново. Взгляд стал твердым. Пусть приедет принцесса. Пусть будет бал. Пусть весь двор увидит их рядом. Он вернется сегодня. И он посмотрит Шейну в глаза.

***

Бальный зал был залит светом. Сотни свечей под хрустальными люстрами горели ровно, отражаясь в зеркалах, в полированном паркете, в драгоценностях на шеях дам. Музыка струилась мягко и непрерывно — скрипки вели тему, флейты отвечали им легкими вздохами. Воздух был насыщен ароматами — воска, духов, свежих цветов, принесенных в огромных вазах. Светское общество сияло. Улыбки были безупречны, поклоны выверены, смех звучал чуть громче, чем требовала искренность. Шелк шуршал, веера раскрывались и закрывались с математической точностью. Разговоры текли, как хорошо отрепетированные пьесы. Лоск. Гармония. Безукоризненность. И где-то под этим — тонкая, едва уловимая напряженность, как под гладью воды. Музыка сменилась. Глашатай объявил появление наследника с невестой. Холландер вошел в зал вместе с Роуз. Они выглядели как ожившая легенда: прекрасный король и его светлая невеста. Они шли рука об руку — и это выглядело естественно, почти красиво. На ней было платье цвета светлого шампанского, ткань струилась, ловя свет при каждом шаге. Ее светлые волосы были уложены мягкими волнами, плечи открыты, на шее — тонкая цепочка, едва заметная. Она улыбалась. Шейн — тоже. На нем был синий камзол строгого кроя, глубокий оттенок подчеркивал цвет глаз. Сам держался прямо, уверенно. Он возмужал. Это было видно каждому — в линии плеч, в сдержанной улыбке, в том, как люди невольно расступались, давая ему пройти. Но, входя, он на мгновение задержал взгляд поверх голов гостей. Искал. И не находил. Сначала — спины, плечи, блеск эполет, чужие профили, незнакомые выражения лиц. И все же взгляд не останавливался. Он двигался дальше, упрямо, настойчиво, будто от этого зависела жизнь.

Вот она!

Знакомая линия шеи. Светло-каштановые кудри. Поворот головы. И сердце сделало короткий, почти болезненный удар. Это был он. Розанов стоял чуть в стороне, с бокалом шампанского в руке. Черный камзол сидел на нем иначе, чем прежде — строже, плотнее облегая плечи, подчеркивая линию спины. Темная ткань делала его бледнее, резче, будто выточенным из холодного камня. Улыбка исчезла с его лица. Когда их взгляды встретились через весь зал, музыка смолкла для них обоих. Шейн почувствовал, как во рту пересохло. Никаких жестов. Никаких слов. Только расстояние зала — и напряжение, почти физическое.

(🎧The forsaken waltz — Joshua Kyan Aalampour

🎧The charred tempest — Joshua Kyan Aalampour

🎧By the castle — Joshua Kyan Aalampour)

Рояль зазвучал. Сначала тихо, словно кто-то осторожно коснулся струн, проверяя тишину. Потом звук разлился по залу, заполнил пространство между колоннами, заскользил по мраморному полу. Шейн подал Роуз руку. — Вы позволите? Она кивнула, не отводя глаз от его лица. В ее взгляде было мягкое, светлое тепло, без тени сомнения. Доверие. И тихая, почти девичья радость, будто этот момент она берегла заранее. Ее легкие, теплые пальцы легли в протянутую ладонь. От нее снова едва уловимо пахло жасмином. На долю секунды их руки замерли так — соприкасаясь, прежде чем сделать шаг. Потом они вышли в центр зала, и пространство перед ними разом открылось — взгляды гостей, свет свечей, музыка, ставшая громче. Танец начался плавно — шаг, поворот, мягкое скольжение по паркету. Роуз двигалась легко, почти невесомо. Ее рука лежала на его плече, а его ладонь — на ее талии, безупречно корректно. Но взгляд Шейна снова нашел Илью. Тот не двигался. Только смотрел, не отрываясь. В этом взгляде не было ни приветствия, ни поклона. Только сила, которая тянула к себе, мутила разум. Холландер сделал поворот — и на мгновение потерял его из виду. Сердце сбилось с такта. Когда музыка вынесла их обратно, Илья уже не стоял один. Рядом с ним была женщина. Высокая, с обнаженными плечами, в темном платье, подчеркивающем линию шеи. Ткань мягко облегала ее фигуру, волосы падали на спину густой волной. Илья склонился к ней — ближе, чем позволяла светская вежливость. Почти интимно. Они вышли в круг танцующих. Розанов вел уверенно. Без спешки. Без лишней демонстративности — но с той спокойной решимостью, которая сама по себе выражала опасность. Его ладонь лежала на спине девушки ниже, чем принято. Пальцы скользнули — медленно, намеренно, без суеты. Так провокационно, так подчеркнуто свободно, что это граничило с оскорблением приличий. Женщина засмеялась и запрокинула голову, обнажив верхнюю линию декольте. Илья не смотрел на нее. Ни на ее ослепительную улыбку. Ни на ее голые плечи. Музыка ускорилась. Роуз чувствовала напряжение, но не понимала его природы. Она чуть сильнее сжала пальцы на плече Шейна, словно желая вернуть его внимание. Он ответил движением, мягче повел ее в поворот. Ладонь на ее талии стала крепче. Он наклонился ближе, сказал что-то тихое — Роуз улыбнулась, и эта улыбка была почти счастливой. Но в его взгляде, когда он вновь поднял глаза, была холодная решимость. Если Илья хотел увидеть — он увидит. Это была дуэль. Шейн закружил Роуз быстрее, чем требовал ритм. Свет заскользил по ее волосам, ткань платья поднялась мягкой волной. Они оба изменились — и оба это видели. Слова были больше не нужны. Само их молчание кричало о том, что прежний мир рухнул, оставив их стоять на пепелище того, кем они были раньше. И именно поэтому сейчас молчание было громче музыки. Поворот. Еще один. Илья прижал свою партнершу ближе — слишком близко. Шейн почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. Он ответил тем же языком — не жестом, а точностью. Его ладонь на талии Роуз стала увереннее, движение — плавнее, ближе. Он склонился к ней, позволил себе мягкую, редкую улыбку. Роуз подняла на него глаза — и на мгновение весь мир для нее исчез. Но не для него. Он видел только небрежные кудри, прямой взгляд, напряженную линию губ. Музыка достигла кульминации. Они кружились в одном пространстве, почти рядом, не касаясь — как две орбиты, которые не имеют права пересечься. Когда музыка стихла, пары остановились. Поклоны. Улыбки. Аплодисменты. Шейн отпустил руку Роуз. Илья отпустил свою партнершу. И на долю мгновения, прежде чем их разделила толпа, они стояли друг против друга через весь зал — словно все остальное было лишь декорацией для этой встречи.

***

Зал, куда они пробрались, был темен и пуст. Тишина после оркестра оглушала. Только свет слабых свечей едва освещал углы, отражаясь в полированных колоннах, оставляя между ними и окружающим миром густую, почти ощутимую тишину. Ни смеха, ни разговоров — только дыхание, тяжелое и ровное, и сердца, готовые вырваться наружу. Шейн смотрел на Илью так, как никогда раньше. Глаза, полные боли и напряжения, сжимали каждую частичку, каждую черту. Холландер едва успел захлопнуть дверь, как Илья впечатал его в стену. Запахи смешались: морозный ветер, лошадиная кожа и горький табак от Ильи и стерильная чистота, воск и тяжелый парфюм от Шейна. — Разве ты не скучал по мне? — тихо выдохнул Илья в самые губы. В этом шепоте было столько яда и тоски, что Шейн вздрогнул. В нем звучала вся эта горькая разлука, каждый день одиночества, каждое мгновение, проведенное без него. Шейн, стиснув челюсть, замер. Гнев и растерянность смешались в нем в комок, который готов был взорваться: — Ты невозможен! — Шейн схватил его за ворот камзола, сминая дорогую ткань. Голос рвался наружу, почти срывался, потому что вся та боль, которая копилась месяцами, не помещалась внутри. — Пять месяцев… ни слова… и ты заявляешься сюда и устраиваешь этот цирк! Их молчание стало тяжелым, почти удушающим. Они стояли рядом, но между ними была пропасть, такая же длинная, как разлука, полная утрат, пустоты и тоски. — Я… безумно скучал… — наконец произнес Илья, шагнув ближе. Он перехватил запястья Шейна, вдавливая их в камень. — Я умирал там без тебя, пока ты здесь играл в счастливую семью с этой розовой куклой. Его пальцы дрожали, но хватка была твердой. Он притянул Шейна к себе, губы нашли друг друга в поцелуе, который был жадным и болезненным одновременно. Он был похож на драку. В нем не было нежности — только голод, накопленный за бесконечное количество дней одиночества. Зубы ударились о зубы, привкус крови на губах смешался со вкусом шампанского. Они буквально вгрызались друг в друга, пытаясь восполнить все, что отняла у них корона. Это был поцелуй, в котором таилось все: ревность, желание, ненасытная жажда обладать, жгучая боль и облегчение одновременно. Руки страстно искали друг друга, но осторожно, будто боялись сломать тонкую грань между реальностью и сном. — Я так хочу тебя… — хрипел Илья, срывая дыхание. — Прямо здесь, к черту ужин, к черту послов… — Пошел ты… — стонал Шейн, не в силах оторваться от его шеи. Пальцы зарылись в отросшие кудри Розанова, удерживая, не давая отстраниться ни на дюйм. И снова поцелуй. Более глубокий, более жадный, чем прежде. Словно время выстраивалось вокруг их желаний, сжималось в одну точку — и они оба падали в нее без остатка. Мир снаружи требовал ответственности. Требовал присяги и династических союзов. — Нам нужно идти… — Илья первым нашел в себе силы отстраниться. Он поправил камзол Шейна, его пальцы на мгновение задержались на королевской цепи на груди. — Нас ждут. Твоя принцесса ждет. — Идиотский ужин, — процедил Шейн, восстанавливая маску холодного спокойствия. Он поправил пуговицы на воротнике, но глаза все еще лихорадочно блестели. Они вышли в зал, где стол ломился от изысканных яств: тарелки с фруктами, блюда с ароматными травами, десерты с нежной глазурью. Скатерти белели, бокалы звенели, музыка снова окутала гостей. Но для Шейна и Ильи все это было лишь фоном. Они шли рядом, едва касаясь друг друга руками, улыбаясь и кивая людям. Шейн сел во главе стола. Роуз мягко коснулась его локтя, мило улыбаясь и делясь своим теплом. Илья сел напротив принцессы, рядом с генералами. Холландер вел светскую беседу с послом, обсуждая налоги на зерно и пошлины. Под тяжелой дубовой столешницей, скрытой до самого пола длинной парчовой скатертью, он почувствовал движение. Илья не стал искать его руку. Вместо этого он медленно, почти лениво, повел носком сапога по голени Шейна, поднимаясь выше, к колену. Это было сделано с такой игривой уверенностью, что у того на мгновение перехватило дыхание прямо на середине фразы. Он чувствовал через ткань брюк тепло чужого тела, чувственное, настойчивое давление, которое никак не вязалось с официальной обстановкой зала. Шейн заставил себя не вздрогнуть. Он продолжал разговор, но голос стал на октаву ниже, обретая опасную, глухую хрипотцу. Илья в это время сосредоточенно кивал казначею, сохраняя на лице маску вежливого внимания, но его нога продолжала свой медленный, дразнящий путь, по-хозяйски оглаживая внутреннюю сторону бедра Шейна. Это было невыносимо — тепло, страстно и так откровенно, что по коже Шейна пробежала волна жара. Под столом, в этой скрытой от всех темноте, их близость была единственной правдой, в то время как над столом они продолжали играть свои роли в зале, полном лжи.