Наследники короны

***

Вечером того же дня Илья ждал его в кабинете. Он уже все знал — новости во дворце разлетались быстрее пожара, оставляя после себя лишь едкую гарь. Розанов стоял у окна, неподвижно глядя в густеющие сумерки сада. Его плечи были напряжены так, словно он удерживал на себе свод обрушивающегося неба. В полумраке его силуэт казался высеченным из мрамора, но Шейн видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих подоконник. — Поздравляю, — бросил Илья, не оборачиваясь. Голос был пугающе тихим, ровным и холодным, как корка льда на ночном озере. От этого звука у Шейна внутри все задрожало. — Король-отец был бы доволен. Династия в безопасности, кровь продолжена. Ты выполнил свой высший долг, Холландер. — Илья, замолчи, — Шейн буквально рухнул в кресло, словно у него разом перерезали все жилы. Он закрыл лицо ладонями, пытаясь спрятаться от этого ледяного тона, от собственного бессилия и от запаха Роуз, который, казалось, въелся в его кожу. В ушах до сих пор звенел звук вилки, ударившейся о каменный пол. — Прошу... не надо, — выдохнул он в ладони. — Почему же? Мы должны праздновать, — Илья наконец повернулся, и его взгляд, полный яростного, жгучего отчаяния, пригвоздил Шейна к месту. — Теперь все встало на свои места. Ты — безупречный монарх, она — святая мать наследника. Скажи, Шейн, каково это — знать, что теперь ты привязан к этому трону не только золотом, но и живой плотью? Шейн молчал, задыхаясь от ужаса, который затопил комнату. Каждое слово было подобно удару, выбивающему камни из фундамента его жизни. Он чувствовал, как стены его единственного убежища рушатся, оставляя его один на один с ледяной пустотой. — Я не выбирал это! — выкрикнул Шейн, вскакивая с кресла. Его грудь тяжело вздымалась, а в глазах металось затравленное отчаяние. — Ты думаешь, я жаждал этой ноши? Думаешь, я мечтал о еще одной цепи на своей шее?! — Но ты это сделал! — Илья сократил расстояние между ними в один широкий шаг. Его лицо, обычно непроницаемое, теперь было искажено такой острой болью, что Шейну захотелось зажмуриться. — Ты лег с ней. Ты исполнил свой долг, подарив ей право распоряжаться твоим временем, твоим телом и твоим будущим. А я... кто я в этой чертовой сказке? Я все еще тот самый бастард, который стоит в тени и ждет объедков твоего внимания, пока ты играешь в счастливое семейство! Шейн схватил Илью за ворот рубашки, сжимая ткань так сильно, что пальцы свело судорогой. Пальцы яростно сомкнулись на чужой шее. — Ты дал ей то, что никогда не сможешь дать мне, — прохрипел Илья, и его голос сорвался на шепот, полный ядовитой горечи. — Ты дал ей законность. А нас ты обрек на вечное существование в тени твоего величия. Скажи мне, государь, когда ты в следующий раз коснешься моего плеча, ты будешь видеть во мне человека или ту тень, которая мешает тебе быть святым отцом нации? Шейн смотрел в его потемневшие глаза, чувствуя, как по лицу катится холодная капля пота. Ему хотелось ударить Илью, чтобы заставить его замолчать, и одновременно — вцепиться в него мертвой хваткой, потому что Илья был единственным, что еще связывало его с реальностью. Все остальное — корона, Роуз, нерожденный ребенок — казалось огромной, бездушной декорацией. — Ты — все, что у меня есть… — Шейн вцепился в плечи Ильи, его пальцы до боли вонзились в плотную ткань. Он тряс его, словно пытался вытрясти из него эту мертвенную тишину. — Ты понимаешь это? Без тебя этот трон — просто кусок золоченого дерева! Я сдохну там, Илья, я захлебнусь, если ты отвернешься от меня! Илья вдруг обмяк. Вся ярость, что секунду назад вибрировала в его теле, разом исчезла, оставив лишь пустую, изломанную оболочку. Он тяжело прислонился лбом к плечу Шейна и вдруг тихо, страшно засмеялся. Это был неестественный, истерический смех человека, который только что осознал, что выхода не существует. Шейн отстранился, судорожно хватая его за лицо, чтобы заглянуть в глаза. Его собственное сердце зашлось от ужаса. Глаза Ильи блестели от слез, которые тот больше не пытался скрывать. Одна одинокая слеза медленно, мучительно долго катилась по щеке, замерзнув на мгновение на крошечной родинке у скулы. — Мы проиграли, Шейн, — выдохнул Илья сквозь затихающий, похожий на всхлип смех. Его взгляд был выжженным, полным такой черной безнадежности, что у Шейна перехватило дыхание. — Мы пытались украсть у судьбы хоть немного воздуха, но теперь она затягивает петлю. Нам нет места в этом мире, Шейн. Нас больше нет.   Шейн смотрел на него сквозь пелену собственных слез, которые застилали взор, превращая кабинет в расплывчатое серое пятно. Он медленно поднял руку, дрожащим большим пальцем стирая мокрую дорожку с щеки Ильи, на секунду задержавшись на родинке, словно пытаясь впитать эту боль в свою кожу. Мир вокруг рушился, рассыпался в прах, оставляя их двоих на крошечном островке среди бушующего океана. Шейн подался вперед и почти невесомо, одними губами, коснулся губ Ильи. Это не был поцелуй страсти — это было последнее прощание перед тем, как волны сомкнутся над головой. Стук в дверь разрезал тишину кабинета, как гильотина. Тот хрупкий, пропитанный слезами и отчаянием мир, который они только что выстроили вокруг себя, вновь разлетелся вдребезги. — Государь! — голос Олдоса за дверью был резким, встревоженным, лишенным привычной придворной тягучести. — Срочное донесение с восточной границы! Эстмарк... они разорвали договор. Их войска перешли реку. Шейн и Илья отпрянули друг от друга так резко, словно их ударило током. Холландер судорожным движением вытер лицо, надеясь, что в полумраке не видно покрасневших глаз. — Входите, — чеканил он, поправляя камзол и выпрямляя спину так, словно в позвоночник вставили железный штырь. Розанов шагнул назад, растворяясь в густой тени у книжных стеллажей. Его лицо снова стало холодным, обсидиановым изваянием. Тяжелые створки распахнулись, впуская в кабинет запах сырого пергамента и того лихорадочного холода, который всегда приносит с собой война. Канцлер вбежал, шурша пергаментами, его глаза бегали, ища поддержки у короля. Война, о которой они так долго спорили, о которой шептались в Совете и которой боялись, наконец пришла. И в глубине души, за слоями ужаса перед грядущей кровью, Шейн почувствовал дикое, почти греховное облегчение. Он взглянул в тень, где стоял Илья. Встретившись глазами с полководцем, он увидел в них ту же темную, лихорадочную искру. — Карты на стол, — сухо приказал Шейн, и его голос больше не дрожал. — Ты возглавишь авангард. Мы выступаем на рассвете. Илья коротко кивнул. В его глазах, где еще мгновение назад дрожали слезы, теперь бушевал опасный, хищный огонь. Для него эта весть не была трагедией. Напротив, война стала единственным выходом из тупика, внезапным избавлением от удушающей нежности дворцовых стен. Там, за рекой, среди грохота стали и криков умирающих, все было честным. Там враг стоял прямо перед тобой, его можно было пронзить мечом, от него можно было защититься щитом. Там не было места для ядовитых ароматов жасмина, для тихих признаний и для лжи, которая медленно разъедала их изнутри. На поле боя смерть была единственным судьей, и она казалась Илье милосерднее, чем жизнь, которую им уготовила судьба. Он развернулся, и его плащ тяжело коснулся сапог, издав звук, похожий на шелест крыльев хищной птицы. Шейн смотрел ему в спину, понимая, что этот рассвет станет для них либо началом конца, либо единственным способом наконец-то перестать притворяться.