Наследники короны

***

Дорога в столицу заняла три дня — семьдесят два часа медленного, методичного умирания той свободы, которую им удалось выкрать у войны. Это было мучительное, пошаговое превращение, похожее на то, как живое тело заковывают в холодный металл. В первый день они еще позволяли себе задерживаться взглядами. Когда отряд останавливался на привал у обочины, Илья подходил к Шейну, чтобы подать флягу, и их пальцы соприкасались чуть дольше, чем того требовал устав. В лесу еще пели птицы, и запах сосен перебивал запах пыли от копыт. Но уже к вечеру Шейн заметил, как Илья начал «застегиваться» — не только на все пуговицы своего дорожного колета, но и внутри. Он перестал улыбаться его шуткам. Его ответы стали короче, суше, в них появилось это проклятое «Ваше Величество», которое теперь резало слух, как осколок стекла. На второй день Илья окончательно надел маску. Его спина, еще недавно расслабленно изгибавшаяся под руками Шейна, теперь стала прямой, как клинок палача. Он ехал в трех шагах позади короля, по правую руку, неподвижный и безупречный. Когда Шейн оборачивался, надеясь поймать в его глазах хотя бы отблеск того янтарного тепла, он натыкался на пустой, остекленевший взгляд. Илья смотрел сквозь него, на дорогу, на горизонт, на что угодно — только не в самую душу. Голос обрел ту ледяную, отстраненную вежливость, от которой сводило зубы и чесались кулаки. — Капитан Розанов, — позвал Холландер, когда они проезжали через небольшую деревню, и люди высыпали на дорогу, чтобы поглазеть на королевскую чету. — Вам не кажется, что темп слишком высок? У вас серьезная рана.  — Благодарю за заботу, Ваше Высочество, — ответил Илья, даже не повернув головы. — Я лишь исполняю свой долг. Мое состояние не должно задерживать триумфальное возвращение. Шейн сжал поводья так, что кожа перчаток затрещала. Ему хотелось стащить его с лошади, встряхнуть за плечи и закричать: «Очнись! Проснись! Вернись!!» Но вокруг были солдаты, люди, офицеры и шпионы, и Шейн лишь плотнее сжимал челюсти, превращая свое лицо в гранитную маску монарха. На третий день небо затянуло серой дымкой, и в воздухе отчетливо запахло городом — камнем, гарью и пылью. Холод усиливался с каждым днем, и к столице осень уже уступала зиме.  Столица встретила их оглушительным, яростным ревом. Это был звук, который должен был льстить, но вызывал лишь тошноту. Звон колоколов всех городских соборов сливался в единый гул, от которого закладывало уши. Главный проспект был запружен людьми так, что кавалерии приходилось двигаться шагом. Народ обезумел от радости. Женщины плакали, воздевая руки к небу, мужчины срывали глотки, выкрикивая имя короля. Под копыта летели охапки увядающих астр и хризантем — осенние цветы, пахнущие победой и величием. Шейн ехал впереди, выпрямившись в седле, в парадном мундире, расшитом золотом, которое теперь казалось ему тяжелее любых доспехов. Он салютовал толпе, кивал, слегка улыбался краями губ, но внутри него все сжималось в ледяной комок. Он чувствовал затылком присутствие Розанова. Тот ехал сзади — идеальный солдат, тень своего короля. Илья не смотрел на ликующую толпу, не разделял этого триумфа. Он просто ехал за ним, рука в перчатке неподвижно лежала на поводьях, а лицо было скрыто за высокой тульей фуражки и поднятым воротником. В этой его безупречной, ледяной дисциплине Шейн видел самое страшное предательство их общей тайны. Когда они миновали массивную Триумфальную арку, украшенную фигурами крылатых побед, Шейн мельком увидел свое отражение в узком стрельчатом окне богатой лавки. Золотое шитье, ордена, холодный, надменный взгляд — он выглядел именно так, как того хотела страна. Победитель. Помазанник. Бог. Но за его спиной ехал единственный человек, который знал, что под этим расшитым шелком — лишь пустота и страх. И этот человек сейчас был дальше от него, чем все далекие эстмарские горы. Тошнота подступила к самому горлу, когда впереди показались шпили дворца, вонзающиеся в серое небо, словно черные копья. Шейн понял: дорога домой закончилась.  Дворец вырастал перед ними не как родной дом, а как холодное, бездушное чудовище из серого гранита. Его узкие окна-бойницы следили за приближением процессии с безмолвным осуждением. Шейн чувствовал, как с каждым дюймом, приближающим его к парадному входу, воздух становится тяжелее.  На самой верхней площадке, в окружении неподвижных гвардейцев, стояла Розалина. Она была ослепительна в своей сдержанной скорби и внезапно обретенном величии. Платье из темно-синего бархата, расшитое по подолу серебряной нитью, казалось черным в тени дворцовых сводов, поглощая скудный дневной свет. Крупный жемчуг на ее шее мерцал, точно капли застывших слез, а аккуратная прическа, открывающая бледную шею, делала ее похожей на статую античной богини. Она не сделала шага навстречу, позволяя мужу самому преодолеть это расстояние — символическое возвращение блудного короля в лоно семьи и долга. Шейн спешился. Его движения были скованными, почти механическими. Когда он начал подниматься по ступеням, гул толпы за его спиной стал затихать, уступая место звенящему напряжению. Роуз смотрела на него в упор. В ее глазах Шейн читал не долгожданную радость встречи, а глубокую, выжженную обиду, тщательно прикрытую вуалью долга. Она знала? Он видел ответ в том, как плотно, до бледноты, были сжаты ее губы, и в том, как она демонстративно, почти вызывающе положила тонкую руку на свой заметно округлившийся живот. Этот жест был ее щитом, ее неоспоримым правом и ее самым жестоким оружием. — С возвращением, Ваше Величество, — произнесла она, когда Шейн поравнялся с ней. Ее голос не дрогнул. В нем была та самая сталь, которую Шейн раньше ошибочно принимал за кротость. Она не обняла его, не прижалась к груди, ища защиты. Розалина лишь слегка склонила голову, позволяя ему коснуться губами своей ледяной, пахнущей пудрой щеки. Ему захотелось закричать, сорвать с себя ордена, золото, признаться во всем — лишь бы разрушить эту невыносимую, правильную картинку. Но затем Роуз перевела взгляд вниз, туда, где у подножия лестницы замер Илья. Розанов стоял, держа поводья королевского коня. Его лицо было бледным, почти прозрачным в сером свете пасмурного дня. Он не поднимал глаз. — Капитан Розанов, — голос Розалины стал мягче, и от этой подозрительной нежности у Шейна по спине пробежал холодок. — Мы молились о вашем спасении. Говорят, вы проявили... исключительную преданность. Поднимитесь к нам. Вечером за ужином я бы хотела услышать все подробности вашего чудесного исцеления. И я бы хотела, чтобы вы лично рассказали мне о подвигах моего мужа. Илья медленно, словно преодолевая сопротивление невидимых цепей, поднял голову. На мгновение его глаза — две бездны, полные скрытой боли, выжженной страсти и подавленного крика — встретились с глазами Розалины. Это была безмолвная, жестокая дуэль на глазах у сотен гвардейцев. Илья не отвел взгляда, он принял вызов, но в его покорном поклоне было столько горького, осознанного смирения со своей участью, что Шейну захотелось броситься между ними, закрыть его собой, спрятать от этого пронизывающего холода. — Для меня это честь, миледи — негромко ответил Илья. Его голос был сухим, как осенний лист. Он понимал, что Роуз не просто приглашает его на ужин — она приглашает их на казнь, где вместо плахи будет вежливая светская беседа, а вместо топора — медленный, разъедающий яд ее осведомленности. Холландер обернулся к жене, пытаясь отыскать в ее чертах хоть тень той прежней Роуз — наивной девушки, что краснела от одного его случайного взгляда. Но перед ним стояла королева, которая только что объявила начало новой войны. — Идем, дорогой, — Розалина коснулась его локтя, направляя внутрь дворца. — Нам нужно очень многое обсудить. Наедине. Она вела его по бесконечным коридорам, и Шейну казалось, что он идет по эшафоту. Он чувствовал, как за его спиной закрываются двери, отрезая его от леса, от жизни, от Ильи. Теперь здесь был только шепот слуг, запах тяжелых гобеленов и ледяная хватка долга, которая сжималась на его горле все крепче.

***

В покоях королевы царил полумрак, пропитанный густым ароматом остывшего воска и сушеного жасмина.  Розалина сидела у камина, и отблески угасающего пламени дрожали на ее бледном прекрасном лице.  Шейн вошел в покои, так и не сменив мундира. Тяжелое золото канители и холодные звезды орденов теперь казались ему клеймом, выжженным на коже. Он выглядел величественно, но внутри него все дрожало от липкой неопределенности, заполнившей комнату. — Канцлер прислал это курьером за день до того, как ты его казнил, — Роуз кивнула на пепельное письмо, даже не взглянув на него. — Там все, Шейн. С датами, именами, с самыми грязными подробностями ваших... отношений. Олдос надеялся, что я подниму бунт в столице, пока ты на фронте. Шейн застыл на месте. Он почувствовал себя не просто уличенным — он почувствовал себя преступником, ничтожно слабым перед ее ледяным спокойствием. — Роуз, я... — начал он, голос сорвался, но она перебила его, властно вскинув руку. — Не надо. Не смей оправдываться, это унизительно для нас обоих. Я сожгла оригиналы. Не потому, что простила тебя, а потому, что страна не выдержит еще одного скандала. И потому, что у нашего ребенка должен быть отец-герой, а не позорный изменник. Она поднялась, и ее тяжелые бархатные юбки зашуршали по каменному полу, точно чешуя огромной змеи. Она подошла вплотную, сокращая дистанцию до опасного предела. Шейн невольно дернулся, хотел отпрянуть, когда она внезапно схватила его за запястье. Ее пальцы, тонкие и холодные, сжали руку с неожиданной, железной силой. Роуз потянула его руку вниз и с силой прижала его ладонь к своему высокому, округлившемуся животу. Шейн попытался вырвать руку, его пальцы судорожно скрючились, словно он коснулся раскаленного железа, но Розалина держала крепко, вдавливая ладонь в ткань платья. — Почувствуй это, Шейн, — прошептала она, и в ее голосе прорезалась пугающая вибрация. — Это твой наследник. Твоя единственная реальность. Твой долг — здесь. Она смотрела ему прямо в глаза, и в ее ясном взгляде не было ярости — только глубокая, выжженная дотла пустота. — Знай, что ты — мой муж. Ты — король этой страны. Если твой брат хоть раз даст повод для слухов в этих стенах... если он хоть раз позволит себе лишнее... он исчезнет. Ты никогда его не увидишь.  — Ты не сделаешь этого, — хрипло прошептал Шейн. — Сделаю, — Роуз отпустила его руку и коснулась его щеки холодной ладонью. Этот жест был страшнее любого удара плетью. В нем промелькнула тень ее прежней, девичьей нежности, искаженная невыносимой болью. — Потому что я люблю тебя, Шейн. Так, как он никогда не сможет. И я не позволю тебе разрушить все, ради чего была пролита кровь. Она отошла к окну, глядя на огни ночного города, рассыпавшиеся под стенами цитадели как холодные искры. Ее плечи дрожали, а в груди теснились глухие рыдания. По щеке скользнула слеза. Шейн медленно, беспомощно опустился на пол прямо там, где стоял. Ноги его больше не держали. Руки содрогались мелкой, постыдной дрожью. Он накрыл лицо ладонями, и сквозь пальцы, по шрамам и коже, потекли горькие слезы. В этой оглушительной тишине покоев он понял, что проиграл окончательно. Он сам, своими руками, заманил Илью в эту золоченую ловушку, пообещав ему дом, которого здесь никогда не было. Он был не спасителем, он был источником катастрофы. Каждый вдох Ильи в этом дворце, каждый удар его сердца теперь были лишь милостью королевы, ее молчаливым разрешением. Внезапно Шейн вскочил. Его душил ворот камзола, душил сам воздух этого места. Он вылетел из покоев, на ходу срывая с себя парадный мундир. Дорогая ткань, расшитая золотом, с глухим звуком упала на холодный мрамор коридора, оставшись лежать покинутой чешуей. Он бежал к северному крылу, в офицерские комнаты, мимо ошеломленных гвардейцев, не видя ничего перед собой, кроме стоящего в глазах тумана. В комнате Ильи было темно и зябко. Пахло крепким табаком и старым деревом. Илья не спал. Он сидел у окна, глядя на спящий город, и курил. Тонкая струйка дыма вилась в серебристом свете, закручиваясь в причудливые кольца, прежде чем раствориться в душном воздухе дворца. Услышав шум, он резко обернулся, его рука инстинктивно метнулась к кинжалу на столе, но тут же опала, когда он узнал силуэт. Шейн рухнул перед ним на колени, вцепившись в его бедра. Он прижался лицом к животу Ильи, плечи ходили ходуном. Он рыдал навзрыд, всхлипывая, как побитый ребенок. — Уходи... Илья, уходи отсюда... — захлебывался Шейн. — Она знает. Она убьет тебя. Я не смогу... я не справлюсь, если с тобой что-то случится. Беги. Уезжай на границу, в Эстмарк, куда угодно... Илья молчал. Он не вздрогнул от этого известия, не изменился в лице. Его пальцы, пахнущие табаком и пороховой гарью, медленно и методично перебирали волосы Шейна, успокаивая его. Прикосновения были жесткими, заземляющими. — Эй, тише. Ты мне сейчас ребра переломаешь, — Илья приложил усилие, заставляя Шейна поднять голову. Взгляд Ильи был спокойным, почти отрешенным, как у человека, который давно примирился со своей участью. Лунный свет серебрил его бледные скулы, подчеркивая глубокую складку между бровей. — Ты правда думаешь, что я испугался твоей жены? — негромко спросил он. — Она не шутит, Илья! — Шейн перехватил его руки, отчаянно заглядывая в глаза. — Это не поле боя, где ты видишь врага в прицел! Здесь травят ядом, подкупают слуг и душат во сне подушками! Она королева, за ней стоит церковь и весь двор. Пожалуйста... если я тебе дорог... если в тебе осталась хоть капля милосердия — уезжай. Илья тяжело вздохнул, медленно вытирая слезы с лица Шейна большим пальцем. Его ладонь легла на щеку короля — грубая, теплая, реальная.  — Ты просишь невозможного, Шейн…  Холландер хотел что-то возразить, открыть рот для нового бессмысленного приказа, но Илья не дал ему сказать ни слова. Он просто подался вперед и крепко обнял его, притягивая к себе, заставляя подняться с колен и буквально врасти в его грудь. Снаружи тихо накрапывал дождь. Шейн уткнулся носом в изгиб плеча Ильи, судорожно вдыхая родной запах табака и воли, который еще не успел выветриться под сводами дворца.