unfortunately, incurable

По коридору туда-сюда снуют люди, то задевая друг друга плечами, то сталкиваясь в попытках найти номер нужного кабинета. Помещение очень светлое, отремонтированное в самом современном и сдержанном стиле, а над кабинетами, подумать только, висят лампочки, которые загораются и оповещают о том, что можно войти. Таких инноваций Чонгук никогда не видел ни в своей деревне, ни по телевизору, поэтому его глаза любопытно исследуют всё подряд, сияя маленькими искорками. Рядом сидит пожилая женщина, у которой на коленях лохматая собачка, устало повесившая голову. Честно говоря, Чонгук наверное чувствует ментальное сходство с этой собачкой. Хотя она явно не ехала в поезде половину ночи, чтобы добраться до столичной больницы и сидеть здесь уже третий час, дожидаясь заведующего; так что Чонгук всё-таки страдает сильнее. В моменте, когда к нему подходит очаровательный человек в белом халате, Чонгук сладко зевает, а потом вздрагивает, неловко подбираясь. – Добрый день, вы Чон Чонгук? – вежливо уточняют у него. – Это я. – Моё имя Чимин. Проходите за мной, заведующий ожидает вас в двести втором кабинете. Все необходимые документы можно оставить в регистратуре, и... Прерываясь, чтобы тактично осмотреть Чонгуковы глинодавы на пятисантиметровой подошве, Чимин вымученно улыбается. В этой крошечной, лишённой радости улыбке Чонгук замечает всю скорбь корейского народа, состредоточенную в одной светлой голове. – Нужно будет надеть бахилы, – вежливо предупреждает он. – Извините, у вас там просто корзинка с бахилами пустая, – мнётся Чонгук, прижимая к себе портфель. – Ничего страшного, сейчас исправим. Елейным тоном Чимина, за которым не так уж старательно прячется раздражение, можно колоть лёд. Пока Чонгуку остаётся лишь представлять, каково это, работать в больнице, где ежедневно тебе делают мозг с восьми до восьми, и так в течение долгих лет, пять утомительных дней в неделю. Если собеседование пройдёт хорошо, скоро он в полной мере сможет опробовать всё на собственной шкуре. Кабинет заведующего оказывается внезапно огромным, и в конце длинного стола, тянущегося на пару метров вперёд, Чонгук видит вполне молодого мужчину. В этой больнице, похоже, при приёме на работу проходит какой-то кастинг – другого объяснения, почему все такие симпатичные, Чонгук не находит. Ну он-то вроде тоже не совсем дурной наружности, дай бог что-нибудь да сложится. – Доброго денёчка, господин Чон, – нараспев произносит Чимин, обходя стол с покачиванием бёдер, чтобы положить перед чужим лицом папку с бумагами. – К вам молодой человек на собеседование, наш будущий кардиолог. – Спасибо Чимин, – не поднимая взгляда, говорит господин Чон и пишет что-то так старательно, что у Чонгука невольно все глаза ломаются о чужие тонкие пальцы и жилистые кисти. – Чонгук, значит. Ещё и однофамилец. Проходите пожалуйста, присаживайтесь где удобно. С неким опасением Чонгук анализирует обстановку, почти на цыпочках крадётся к самому дальнему стулу и отодвигает его так медленно, что ножки успевают неприятно взвизгнуть, царапая паркет. Господи, пережить бы собеседование, а дальше уж точно будет легче. Многообещающая улыбка на лице заведующего выглядит дружелюбнее, чем у того Чимина из регистратуры. Даже если Чонгука сейчас будут ебать, он старается надеяться, что хотя бы со смазкой.

***

Через неделю Чонгук вдруг просыпается и, оглядываясь вокруг, осознаёт, что он интерн в одной из самых новых столичных больниц. Перед ним на диване в приёмной сидят другие интерны и непринуждённо болтают о том, о сём, пока в полностью обесточенном здании проводятся ремонтные работы. – Скука смертная, – говорит Тэхён, закидывая в рот глазированный орешек, сворованный из пачки Намджуна. – Тебе так хочется вернуться за монитор? – уныло спрашивает Намджун, полулёжа на подлокотнике. – Я вообще-то людей лечу, – заявляет Тэхён, – Джун-а, ты пакетик так далеко не убирай. – Да доедай уже просто. Нахлебник. Наблюдающий за их перепалкой Чонгук лишь тихо хихикает. Эти двое вечно препираются, хотя на деле их хрен друг от друга оторвёшь. Даже домой ездят на одном автобусе. Входная дверь распахивается, и пронизывающий сквозняк ползёт по полу, заставляя поёжиться, а следом за ветерком влетает растрёпанный мужчина в расстёгнутой куртке. На большом пальце у него качается брелок с ключами от машины, в той же руке еле держится стакан с кофе, а свободной рукой он копается у себя в кармане, успевая при этом подпирать плечом телефон и с кем-то разговаривать. – Передай моей заведующей, – он останавливается рядом с Чимином, протягивая связку ключей. – Да-да, хён, я слушаю. – И вам не хворать, господин Мин, – возмущённо фыркает Чимин, – я что, выгляжу как пункт выдачи? – Не выделывайся и просто положи у себя где-нибудь, давай, Чимин, у меня пациент через десять минут. Нет ещё, билеты не смотрел. Хён, через часик наберу тебя, ладно? Невольно становясь свидетелем перепалки между сотрудником регистратуры и, очевидно, врачом, Чонгук с большим трудом сдерживает себя чтобы не пялиться в открытую. Всё-таки конфликты дело такое, интересное, но ему бы не помешало сначала заработать хорошую репутацию, а потом уже хвататься за сплетни. Тэхён, однако, так не считает и с большущим наслаждением доедает последние орехи, наблюдая за разворачивающимся шоу. – Голубки опять ссорятся, – щерится он, на что Чонгук недоумённо поднимает брови. – В каком смысле? – В таком. Юнги-хён очень хочет Чимина, а этому палец в рот не клади – откусит. Чимин у нас курочка нежная, ему внимание подавай, а Юнги постоянно со своей работой носится, поэтому у них не выходит ничего, хотя хён и так пытается, и сяк. – Они что... это? – затаив дыхание, Чонгук понижает голос. – Ну, того самого? – Самого что ни на есть того. – Какой ужас, – поражённо шепчет Чонгук и, сталкиваясь с двумя осуждающими мордами, нервно машет руками. – Нет, вы не подумайте, я же ничего против не имею, я просто из деревни, а у нас с этим... туго, в общем очень. – Ты теперь столичный парень, привыкай, – хмыкает Тэхён, а потом очень грубо пихает Намджуна в бок, – не дрыхни ради бога, а то отхватим, ё моё. – Да не сплю я, – стонет Намджун.

***

С того дня Чонгук теряет всякий покой. Не то чтобы он совсем не сталкивался с концепцией мужчин_по_мужчинам, но в его небольшом городке люди всё ещё были довольно закоренелые. Рождённый единственным ребёнком в семье, Чонгук был не просто надеждой на продолжение рода, он, можно сказать, с малых лет готовился стать большим и сильным, колоть дрова и растить детей. Теперь ему казалось, что все его интересы сошлись на угрюмом стоматологе с третьего этажа и его странных отношениях с работником регистратуры. Как будто всем вокруг давно было очевидно, что Юнги тащится по Чимину, и Тэхён вроде как подтвердил это, но Чонгук не унимался. Это ж надо было попасть в настоящий медицинский ситком, ещё и в гейский. Феномен своего микро-помешательства Чонгук называл банальным любопытством и оправдывался тем, что лучше уж микро-помешательство, чем микро-инфаркт. Очередное доброе утро встречает Чонгука ярким светом в лицо и Чимином, поливающим цветы во всём вестибюле. Как он умудряется приходить так рано, выглядеть свежо и презентабельно и при этом заниматься своей работой с самого утра, Чонгук не понимает. У него к Чимину вообще очень двоякие чувства, потому что улыбаться-то все улыбаются, а вот Чимин периодически смотрит так, словно мысленно препарирует тебя как лягушку на разделочной дощечке, и при этом ещё успевает напевать себе под нос. Жуткий тип, в общем. Даже Мин Юнги, которого Чонгук видел всего два или три раза, выглядит сильно дружелюбнее. Их небольшая, но комфортная больница с каждым днём становится Чонгуку роднее и роднее. Лучший в мире заведующий, которому Чонгук бы руки целовал; комфортные палаты, классные коллеги и даже бесплатные обеды, всё это кажется раем на земле в сравнении с тем, что происходит в родной полуразрушенной поликлинике, где Чонгук лечился всю жизнь. Труд тут, конечно, тоже конский, и хоть Чонгук ещё совсем зелёный, но он уже сполна ощущает на себе все тяжбы существования медиком на этой планете, однако жаловаться не приходится. – Доброе утро, – говорит Чимин, и Чонгук лишь сейчас замечает его сиреневые кроксы, такие чистые, словно прямиком с магазинной полки. Чимин в целом чертовски аккуратный, привлекательный, и его эта лицемерная улыбочка очень мэтчится с сияющей, гладкой кожей и небрежно высушенными наспех волосами. Наверное, поэтому Мин Юнги хочет Чимина. А может и не поэтому. Торжественно заходя в гардероб аж через служебную дверь, Чонгук немного болтает с пенсионеркой, которая здесь заведует куртками, надевает свой белый халат и краем глаза замечает знакомую распахнутую куртку. У Мин Юнги либо отсутствует понимание холода в целом, либо он из своей машины вылезает прямиком в двери больницы, потому что на улице хороший такой, бодренький минус. Глядя на его голую шею, Чонгук ёжится и вздрагивает. Стоматологи всегда казались ему не от мира сего, а уж в столице они наверняка до такой степени зажравшиеся, что их даже мороз не берёт. Напрягая свой слух на максимум, Чонгук делает вид, что поправляет одежду, а сам нагло подслушивает. Разумеется, Юнги не идёт к себе на этаж сразу же. Остановившись рядом со стойкой регистрации, он складывает на неё локти и ставит высокий стакан, из-под крышки которого едва заметно бежит тонкое облачко пара. – Кофе тебе принёс, – ласково говорит он, глядя на светлую макушку сверху вниз. Чимин уже сидит за компьютером и что-то быстро печатает. – Ага, – отвечает, – сколько тебе перевести? – Нисколько. Для тебя бесплатно. – Это тебе в кофейне так сказали или ты его у кого-то отобрал? – Ты вообще когда-нибудь бываешь в настроении? – Юнги вздыхает так тяжело, как мог бы вздохнуть в конце долгой смены или после сложного пациента. – Бываю. Когда мне назначают свидания и приходят на них, а не бросают меня как плешивого кота на обочине. Услышав это, Чонгук практически закрывает рот рукой и на полпути вспоминает, что он как бы ничего не слышит. Не слышит, не видит, и знать не знает, что местный стоматолог катит яйца к младшему персоналу. – Я же уже тысячу раз извинился, – тихо бормочет Юнги, – я виноват, был загружен работой. Ну что мне ещё сделать, чтобы ты перестал обижаться? – А я не обижаюсь, – слышится стук выдвижных ящиков, потом громко клацает печать, и в этом шуме теряется небольшая часть разговора, отчего Чонгук напрягает слух ещё сильнее. – Поэтому катись ты со своим кофе и со своими свиданиями куда подальше. Дальше диалог не продолжается. Юнги просто уходит, и Чонгуку его даже становится немного жаль. Ведь в самом деле, у большинства врачей часто не хватает времени на личную жизнь, а тут ещё и личная жизнь ходит перед носом в сиреневых кроксах, каждый день давя на больное. Боязливо выглядывая из гардероба, Чонгук осматривается и замечает, как Чимин пьёт из картонного стакана, с наслаждением прикрывая глаза. Значит всё-таки не такой уж недотрога? С каждым днём желание разведать детали их истории от и до берёт над Чонгуком верх, и вот уже душа требует грязных сплетен. Позорище-то какое.

***

Тэхён делит напополам рыбную котлету с хирургической точностью и перекладывает одну часть в тарелку к Намджуну. Половину другой котлеты же, наоборот, забирает в свою. – Что ты делаешь? – устало интересуется Чонгук. – Там были две разные котлеты, и нам дали с разными вкусами, – поясняет Тэхён с набитым ртом, – вот у меня рыбная. А у него говяжья. – Тэхёну не нравится есть одно и то же, – жмёт плечами Намджун. – Я начинаю подозревать, что вы тоже голубые. И пока эти двое переглядываются, строя друг другу рожи, как в детском саду на полднике, Чонгук краем глаза замечает фиолетовые кроксы и начинает следить исподтишка. Вот Чимин берёт поднос, просит себе салатик, немного риса и какую-то бурду в стакане. Вот он садится за стол совершенно один, а через две минуты рядом материализуется Юнги, усаживаясь за стол без особого приглашения, просто потому что так ему захотелось. – Замолчите хотя бы на пять минут, – шепчет Чонгук, прикрывая лицо ладонью на всякий случай. – В чём дело? – тон в тон ему отвечает Тэхён, – а-а-а, за нашими влюблёнными птичками подглядываешь? Проследив направление Чонгукова взгляда, он хитро улыбается. – Подсел-таки на эту Санта Барбару? Скажи? – Там не всё так однозначно. Намджун молча доедает свою котлету и ковыряет вилкой слипшийся рис. Сегодняшняя смена в столовой какая-то криворукая, ей богу. Честно говоря, Чонгук тоже не особо наелся, но разворачивающиеся перед ним события намного интереснее остывшего обеда. Юнги протягивает Чимину треугольник онигири, выглядя при этом совершенно невозмутимым. Словно он каждый день приходит в столовую и садится вот так к кому-то за стол, предлагая вкусности из магазина. – Это что? Будучи абсолютно вовлечённым в процесс, Чонгук и пытается расслышать тихий разговор сквозь равномерный гул окружающих, и успевает читать по губам, стараясь при этом не пялиться в упор. Даже копаться в кардиограммах проще, чем это всё. – Это онигири, – говорит Юнги. На его подносе лишь нищенская подсохшая булочка и стакан крепкого чёрного чая. – Я вижу, что не пирожное безе. Мне ты его на кой чёрт припёр? Сидящий за соседним столом мужчина вдруг громко чихает, и Чонгук вздрагивает от неожиданности, зыркая на того как разъярённая гарпия. Часть диалога теряется в гомоне, чьём-то смехе и бесконечном "будьте здоровы". Пока Чонгук пытается вернуть себе нить повествования, Чимин всё это время жуёт свой салат, а Юнги пьёт крепкий чай, и друг на друга они не смотрят. Ситуация закручивается всё более интересная, и хоть убейте, но Чонгуку так страстно хочется разведать все-все подробности, возможно даже высказать своё мнение а самое главное – примирить этих двоих, и чтобы у них всё непременно стало хорошо. Вроде учился на врача, а ведёт себя как старуха сплетница из глухой деревни. – Увидимся сегодня после работы? – вдруг чётко различает Чонгук, и весь напрягается, с замершим сердцем ожидая ответа. Как будто блять сам лично сидит и предлагает. – Нет, не думаю, – качает головой Чимин. Ты погляди, какая цаца, носом вертит и цену себе набивает. Да если бы за Чонгуком так кто-то ухаживал, он бы... – Алло, база, приём, как слышно? – вклинивается Тэхён, заставляя переключить всё внимание на себя. – Чего такое? – Работать пошли, говорю, а то от Хосока прилетит по самые яйца. Покидая столовую с тяжёлыми помыслами, Чонгук понимает, что его увлечение чужой личной жизнью заходит слишком далеко, и наверное пора заняться своей собственной. Ему, может, просто романтики не хватает или пресловутого держания за ручки. Было бы славно найти себе кого-нибудь в этом большом городе и не скучать, а ещё начать выбираться куда-то помимо работы. Интересно, чем по вечерам занимается доктор Мин, и занимается ли вообще, если думает только о кариесах своих дурацких. За это же, Чимин его, вроде и разворачивает вечно мордой в калитку.

***

Третий месяц в больнице начинается очень шустро и даже как-то привычно, что ли. За пролетевшее время Чонгук полностью осваивается, немного расправляет перья и больше не выглядит зашуганным пацанёнком с дипломом в руках приехавшим покорять большой город. Потому что диплом с собой на работу не носит. Ещё многому предстоит научиться, а также есть куда расти, но опыт приходит с практикой, которой у Чонгука каждый день более чем достаточно. Утром Хосок встречает его в коридоре, жмёт руку и просит не в службу а в дружбу сходить к Чимину за ключами от процедурного кабинета. Во-первых, полномочий отказаться у Чонгука нет, а во-вторых, он только рад помочь своему самому любимому заведующему на свете и может быть даже слегка выслужиться, чтобы быть на хорошем счету. Очки репутации, знаете ли, тоже нужно зарабатывать. Пребывая в отличном настроении, он неспеша спускается по лестнице и приближается к стойке, уверенно опираясь об неё локтем. Так делает большинство его старших коллег, и Чонгук точно не подражает им, чтобы казаться взрослее, не-а. – Тебе чего? – поднимает голову Чимин. – Доброго утречка, – солнечно улыбается Чонгук, сталкиваясь в ответ с совершенно равнодушным взглядом. – Меня заведующий попросил ключи от процедурного. Принести. Ему. – А с каких пор ты. Разговариваешь. Отрывками? – Просто нервничаю. Не каждый день выпадают такие важные поручения, – шутит он. С высоты своего кресла Чимин смотрит как на придурка, но всё равно вздыхает и поднимается, чтобы пройти к ящику с ключами. – А ты чего такой, ну. Хмурый? Случилось что? – Это моя базовая настройка. У тебя всё или твой аттракцион остроумия ещё не окончен? – Меня кстати Чонгук зовут, – окончательно загнанный в угол Чонгук озвучивает первую попавшуюся мысль и едва не краснеет от того, насколько глупым себя ощущает. – Я в курсе, – настороженно произносит Чимин, как будто ожидает подвоха, вот только никакого подвоха нет. Просто смолл толк – не самая сильная Чонгукова сторона, однако он работает над этим. Вот в данную секунду прямо и работает. – Просто мы не часто общаемся, вдруг ты забыл или типа того. – Все свои вопросы обсудили? – звучит из-за спины, и улыбка тут же сролзает с лица, а по спине и затылку бегут мурашки. Леденящие такие, шустрые мурашки. Тяжёлый голос ощущается как ствол, приставленный к голове, и хоть Чонгук с Юнги номинально не знаком, он уже безошибочно распознаёт эту едва заметную шепелявость. Всего лишь разница в диалекте, а читается чёрным по белому. – Доброе утро, сонбэнним, – разворачиваясь на сто восемьдесят, Чонгук учтиво сгибается пополам и после поклона почти сразу даёт дёру, бормоча что-то про срочные дела, заведующего и пациентов. Это ж надо было вот так попасть в самый эпицентр событий и трусливо сбежать, растерявшись как юный первокурсник. Десять минут спустя они с Юнги ещё раз пересекаются на первом этаже, но в другом крыле, и Чонгук по кислому лицу видит – опять отшили. Чем таким особенным Чимин его заманил, Чонгук разумеется не знает, но человека более настойчивого и терпеливого, пожалуй, стоит поискать. – Может они в разводе и делят имущество? – предполагает Тэхён, забравшись с ногами на диван в ординаторской. – У нас по-моему мужчинам всё ещё нельзя жениться, – с сомнением тянет Чонгук. – Или я в своей деревне окончательно от жизни отстал. – Нельзя, – сонно подтверждает Намджун, – но я, парни, не понимаю, почему вы так жалеете Юнги, потому что меня например бесят люди, которые не понимают с первого раза. Сколько он уже бегает за Чимином? – Несколько месяцев? – Сумасшествие, – глядя сквозь бумажки, Чонгук представляет себя на его месте и морщит нос, – ну раз бегает, значит любит наверное? – Ага, про всех жертв безумных сталкеров так сначала говорят, а потом, – Намджун прикладывает руки к шее, издавая короткое "кх". Глаза Чонгука округляются, а Тэхён на это лишь коротко фыркает, чужого волнения явно не разделяя. – Да уж конечно, жертва, Пак Чимин и сам кого хочешь задвинет, да так, что мало не покажется. На пару недолгих мгновений в ординаторской повисает тишина, и каждый думает о своём, пока на фоне лишь ненавязчиво гудит холодильник. У Чонгука там, кстати, лежит круассан с ветчиной, который он собирается с удовольствием умять на обеденном перерыве. "Считаю до одного и захожу оформлять втык!" – раздаётся из коридора голос Хосока, так что все трое подскакивают и садятся за работу, создавая вид неебаца бурной деятельности. Особенно тяжко, конечно приходится Намджуну с бесконечным недосыпом, ясно соображающему дай бог часов пять в сутки.

***

Понедельник пролетает быстрее самого скоростного поезда, а следом четверг, и вот уже вечер пятницы, а Чонгук только успевает пару раз проморгаться и разобраться в новой системе приёма пациентов. Откровенно говоря, Чон Хосок тоже тот ещё мудила, и тот факт, что он доверяет Чонгуку самостоятельно вести пациентов означает лишь перекидывание ответственности, но Чонгук всё равно старается. Он же врач, как-никак, он для этого и горбатился. Спускаясь по лестнице абсолютно без сил, Чонгук медленно плетётся в сторону гардероба и поглядывает на часы. Тётушка Ким обычно уходит самой последней, но в этот раз Чонгук пересидел даже её, и теперь придётся просить охранника отпереть гардеробную. А с охранниками у Чонгука отношения напряжённые – они все вечно бурдят или спят на посту, укутавшись в тёплые фуфайки. В вестибюле непривычно безлюдно, и в самом конце коридора уже погашен свет, так что атмосфера стоит жутковатая. Даже для Чонгука, росшего в деревне среди двух уличных фонарей и круглосуточного магазина с крошечной вывеской. Охранник действительно дремлет у себя на стуле, и Чонгук с сожалением выдыхает, останавливаясь в паре шагов от гардеробной. Может ну её, эту куртку? Не замёрзнет же он насмерть в ноль градусов. Быть удобным – это страдания. Сплошные неудобства для себя любимого, ради того, чтобы не беспокоить окружающих. Тэхён практически каждый день твердит Чонгуку одно и то же: хватит подстраиваться под жалких людишек, ты же врач, пора научиться залезать без смазки даже в самые узкие отверстия. Собираясь с духом, Чонгук уже видит себя подходящим к охраннику и уверенно требующим открыть гардеробную, но его отвлекает совсем-совсем тихий звук, доносящийся из-за стойки регистрации. Вся душа ухает в пятки, и с замершим сердцем Чонгук подползает ближе, неловко вытягивая шею чтобы заглянуть внутрь. На столе, рядом с выключенным компьютером, лежит Чимин, и его плечи подрагивают от тихого рыдания. – Эй, – беспомощно опираясь о стойку, Чонгук ещё не знает, что собирается предпринять, но он уже готов если что отбросить все дела, – ты чего там? Тебе плохо, Чимин? – Отвали, – всхлипывает Чимин себе в сложенные руки и хнычет так жалобно, что Чонгука ломает тысячей мелких осколков. – Да что же ты так, – причитает он, – мне позвать на помощь? Принести тебе воды из кулера? – Не надо мне ничего. Отвали, кому говорю. Отнимая опухшее, красное лицо от стола, Чимин смотрит враждебно, и слёзы катятся по его щекам, а ресницы слеплены так трогательно, что Чонгук невольно вспоминает всех малышей на свете, плачущих вот так, когда родители не забирают из детского сада или ругают по мелочам. – Поделись со мной, я никому не расскажу. А тебе легче станет. Долго думая, Чимин всё ещё зыркает исподлобья, но в конце концов стирает слёзы скомканной салфеткой и жестом указывает Чонгуку, чтобы зашёл за стойку, сразу же уводя его в дальнюю комнату с кучей полок и бумаг. Такой своего рода мини-архив. От количества картонных корешков у Чонгука разбегаются глаза, но сейчас ему куда важнее успокоить Чимина и как можно раньше поехать домой. Желательно до полуночи. – Так что у тебя стряслось? – неуклюже опираясь плечом о стеллаж, Чонгук не знает, куда деть руки и просто засовывает ладони себе в подмышки. Так даже выглядит очень по-деловому. Он же ну, где-то в глубине души ещё и первоклассный психотерапевт. – Тебе уже наверняка рассказали о том, что я кручу шашни с Мин Юнги, – Чимин промакивает нос салфеткой. – Если честно, да. – Кто бы сомневался, – ворчит он, – в общем, мы это сначала скрывали. Мы и не встречались толком, просто спали, а потом в один прекрасный день Юнги позвал меня на свидание, и я так обрадовался. Он, знаешь ли, мужик очень завидный, и я как только устроился сюда работать, сразу на него запал. Ну а потом затолкал его в туалет и... – Без подробностей, – Чонгук качает головой. – Короче, спали по дружбе, я как мальчишка втескался. Уж и не надеялся, что когда-то выстрелит, но вот он позвал меня на свидание, я весь вечер собирался, напялил все самые красивые шмотки, а он... не пришёл. И ладно бы просто не пришёл, он мне даже на звонки не отвечал, и я почувствовал себя словно надо мной просто поиздевались. Так разозлился, записал ему голосовое, где покрыл матом с головы до ног, а потом вообще перестал разговаривать. – Я заметил, что между вами довольно напряжённые отношения. Пытливый взгляд которым Чимин одаривает Чонгука, подсказывает то ли завалить хлебало, то ли наоборот, рассыпаться в деталях. На всякий случай, чтобы избежать проблем, Чонгук заваливает. Всегда работает безотказно. – Он у меня в чёрных списках во всех соцсетях, я его и на работе к себе не подпускаю, и вообще. Для профилактики, понимаешь? – Не особо, если честно, но видимо так лучше? – Да куда там лучше, я уже тоже на стенку лезу, – стонет Чимин, – люблю его, скотину такую. Сегодня я решил, что он достаточно пострадал и всё понял, думал что вечером он подойдёт, и я разрешу ему подвезти меня домой. А потом он сказал, что больше не собирается обслуживать мой дурной характер. – Ты поэтому плакал? – грустно улыбается Чонгук. – Ага. Сам не лучше, лишил себя отношений, а теперь не знаю, что делать. – И сколько ты его так? – Два месяца, – губы Чимина снова дрожат, – очень он меня обидел. – Два месяца это долго. Мне кажется, я бы сдался, типа, на третьей неделе. – Без тебя знаю. Тяжёлый Чонгуков вздох непонимания и отчаяния теряется в тихом поскуливании Чимина, и приходится идти на крайние меры. С большой решимостью подступая поближе, Чонгук тянет его за руку и прижимает к себе не крепко, но по крайней мере, разрешая рыдать в толстовку. Всё равно её вечером кидать в стирку, поэтому ладно уж. – Скорее всего, тебе нахрен не упали мои советы, но я думаю, настала твоя очередь подойти к нему и попробовать поговорить, – вполголоса произносит Чонгук, пока смущённо поглаживает чужую напряжённую спину. – У-у-у-у, – грустно воет Чимин и ничего больше не отвечает. – Ну всё-всё, поплачь. Потом меньше пописаешь. Выходя из больницы в одиннадцатом часу вечера, Чонгук ни о чём не жалеет. Для начала, он наконец-то добился своего и узнал-таки скандальную историю пары, обсуждаемой в их медицинском сообществе ежедневно. А это, извините, нихуя себе достижение, даже Ким Тэхён такими деталями не располагает, и теперь Чонгук самопровозглашённый король всех сплетников. К тому же Чимин перестал пялиться на него как на маленькую мышку в тёмном и страшном углу, и вроде даже поблагодарил в итоге, отчего внутри до сих пор теплится что-то приятное. Быть полезным Чонгуку определённо нравится. Ситуация абсолютно заурядная, даже банальная, но вообще-то тут оба хороши: что Юнги со своей беспечностью, что злопамятный Чимин, строящий из себя неизвестно кого. Со стороны Чонгуку так или иначе нравится их пара как концепция, а ещё довольно странно осознавать, что несколько каких-то месяцев назад он бы и не подумал о двух мужчинах в таком ключе. Столица как она есть.

***

Спустя три дня терпение держится на волоске. Утром Чонгук приходит на работу загадочным до пизды, ходит улыбается, на все вопросы пожимает плечами и в целом изображает святую невинность. На все эти выпады Тэхён лишь щурится крайне подозрительно, но пока ничего не предпринимает. Они оба знают, что время ещё придёт. До обеда в больнице полный штиль: и людей мало, и Чон Хосок куда-то смылся с утра пораньше, так что предоставленные сами себе, интерны гоняют балду пока есть возможность, а Намджун как большая панда кемарит в уголке дивана. Автомат со снеками в вестибюле красиво поблёскивает пёстрыми обёртками и жестяными банками; на нём и стекло как будто специально протирают каждый день, чтобы прозрачное и красивое, не мешало разглядывать ассортимент и рыться по карманам в поисках монет. На этот грёбаный аттракцион Чонгук по ощущениям ежемесячно тратит половину зарплаты и жмотится каждый раз, но всё равно скрепя сердце лезет в кошелёк, активно спонсируя обогащение за счёт сладкоежек без силы воли. Пока его шоколадка проделывает длинный путь и уныло подкатывается к краю полки, Чонгук краем глаза замечает знакомую куртку и то, как быстро Мин Юнги проносится по коридору, игнорируя всё живое на своём пути. Опять, наверное, летит в кабинет за десять минут до приёма. Хорошо быть одним из самых востребованных специалистов в больнице. Можно опаздывать, можно качать права и ругаться с заведующей. У стен тоже есть уши, а у холмов – глаза, так что Чонгук периодически то там, то здесь подчерпывает разную информацию касательно Юнги и запоминает тщательно. Авось пригодится, а если нет – будет что обсудить с Тэхёном на перерывах. В качестве доктора Юнги представляет из себя тысячу и один процент, мастерски лечит зубы и чуть ли не всё, чего касается по жизни, превращает в золото. От хвалебных, восторженных отзывов рвётся и личный профиль и сайт больницы на гугл картах, а сколько Юнги в кабинет перетаскали пакетов с благодарностями – Чонгук и думать боится. Зарплата у него, наверное, соответствующая. Если и стремиться к карьерному росту, Чонгук лично хочет себе чего-то подобного. Море признательных пациентов, деньги рекой, блестящая репутация и... отсутствие личной жизни или как минимум неприятные препятствия к ней на пути. Как человек Юнги Чонгуку не шибко нравится, и пусть они не знакомы толком, внутри ничего не ёкает и трепетного желания познакомиться с сонбэннимом Чонгук не испытывает до сих пор. И что Чимин в нём нашёл, господи. Говоря о Чимине: его блондинистую макушку Чонгук наблюдает вот уже пятнадцать минут, и как утром, так и сейчас, Чимин не вылезает из своей регистратуры ни на мгновение. Бойкот объявил всему миру, что ли. Решая: гулять так гулять, он покупает ещё одну шоколадку и уверенно шагает в обход стойки, как будто каждый день так делает. – Сладости хочешь? Чимин поворачивается, окинув Чонгука скучающим взглядом и качает головой. Звонит рабочий телефон, а Чонгук ощущает себя дурачком, пока стоит над душой и сжимает в руках шоколадные батончики, начинающие малость подтаивать. – К сожалению, не смогу вас записать на ближайшие две недели. Попробуйте время от времени заглядывать на сайт, кто-то может отменить приём, и тогда место освободится, – монотонно бормочет Чимин. – Либо есть возможность рассмотреть другого доктора. Ну как хотите. Всего доброго, до свидания. – К кому хотели? – участливо интересуется Чонгук, как только Чимин раздражённо возвращает телефонную трубку на место. – К великому и могучему. – Доктор Мин? – Он самый. Густое, заряженное молчание повисает между ними после грустного Чонгукового вздоха. Строго говоря, он не обязан никого выручать, но Чимина по-человечески жалко. Не в одиночку же ему страдать, правильно? – Шоколадку будешь? К чаю. – Да давай сюда уже свою шоколадку. С этого момента что-то меняется. Пока непонятно, что конкретно, но Чонгук знает это на ментальном уровне и не чувствует себя так, словно должен уйти. Стоять рядом с Чимином, пока он копается у себя в компьютере – комфортно. Чай во фриковатой чашке в форме гриба остывший и вкусный. – Как у вас дела? – У кого, у нас? – У тебя и, очевидно, твоего бойфренда. – Он не мой бойфренд, – Чимин кривит губы, – бог его знает, как у него дела, я с ним больше не общаюсь и дел иметь не хочу. Мимо пробегающий Тэхён цепляется взглядом за торчащего из-за стойки Чонгука и тормозит на месте, задавая вопрос всем собой: и лицом, и телом, и нахмуренными бровями. "Позже", – одними губами шепчет Чонгук. "Пиздец", – так же беззвучно возвращает ему Тэхён и растворяется в коридорах больницы.

***

– Стой где стоишь, иначе стреляю! – кричит Тэхён спустя полторы секунды после того, как дверь ординаторской тихонько захлопывается за спиной. – Чон Чонгук, вы обвиняетесь в дезертирстве, в предательстве и сотрудничестве со стороной противника. Вы можете хранить молчание! – Или рассказать нам что-нибудь интересное, – вклинивается Намджун, бормоча себе под нос, пока изучает бумаги, – и получить печенья с бегемотиками. Если Тэхён их ещё не сожрал. – Печенья с бегемотиками не положены подстилкам регистратуры. – Сожрал? – Последняя осталась. Чонгук загадочно покачивает головой. Своих друзей он очень любит и ценит, но теперь, после одного разговора в маленьком закуточке регистратуры, Чимин кажется ему хрустальным, хрупким сосудом, заслуживающим бережного обращения и защиты от злых языков. Наверное, у него есть какая-то особая способность заставлять людей сходить с ума по себе, потому что иного объяснения Чонгук не находит. Не находит и садится на диван рядом с Тэхёном, глубоко вздыхая прежде чем начать разговор. – Получается, они оба с припездью, – спустя полчаса, Тэхён задумчиво постукивает указательным пальцем по подбородку. – Все ошибаются. – Да, но не все умеют это признавать, – Намджун вертится на кресле, устремив глаза в потолок. – Как думаете, они помирятся? – Помирятся или нет, это даже не обсуждается, а мне почему-то кажется, пришло время делать ставки, господа, – хитрая улыбка трогает губы Тэхёна, но завершить мысль он не успевает, потому что Чон Хосок врывается в ординаторскую беспокойной грозовой тучей, и всем троим становится ого-го как не до споров.

***

Каждый человек так или иначе хотя бы раз в своей жизни задумывается о существовании бога. Отчаянные времена требуют отчаянных мер, а Чонгук вот – отчаянный долбоёб, поэтому, стоя как вкопанный и боясь пошевелится, сейчас он действительно молится, чтобы его не заметили. Казалось бы, ничего сложного: просто вынести мусор и не проебаться, задача крайне понятная и до смешного выполнимая. Любой человек бы справился, даже самый безнадёжный пациент со сломанной ногой уж точно бы как-нибудь дохромал до мусорного бака и успешно выбросил туда пакет. На Чонгука, однако, у судьбы каждый день другие планы: всё более захватывающие и садистские. Закинув пакет в ящик и кое-как заперев подмёрзшую заслонку, Чонгук собирался было вернуться в больницу, а потом заметил какую-то блестящую мелочь, валяющуюся под ногами. Потерял несколько драгоценных секунд, в общем. На задний двор в это время вышел Мин Юнги со своим телефоном, и пока Чонгук туго соображал, закурил сигарету. Не зная, куда себя деть, Чонгук спрятался за углом в паре метров, и жизнь его в одночасье снова превратилась в туповатый ситком с элементами драмы. Некурящему человеку сложно представить, сколько в среднем у курящего уходит времени на щёлканье зажигалкой, на монотонное или агрессивное вдыхание дыма и прочие вот эти курительные процедуры. Чонгуковы ноги в относительно тонких носках и летних кроссовках начинают медленно подмерзать, а сквозняк, гонимый потоком ветра через узкий двор, пытается пробраться под воротник. Наверное, бог всё-таки существует, потому что благодаря кому ещё Чонгук додумался накинуть куртку, прежде чем выскочить на улицу? – Я сегодня занят, – коротко затянувшись, гнусавит Юнги, – нет, не на случке. Чимин меня нахуй послал, а я нахуй не хожу, только сажаю, поэтому другие дела имеются. Чонгук зажмуривается и краснеет то ли от ужаса, то ли от смущения. Начинающему доктору точно не стоит брать плохой пример со своих успешных коллег, но остроумие и лёгкое хамство Юнги потрясающе не вяжутся с его безупречными репутацией и внешним видом. Такой контраст ненадолго приводит Чонгука в восторг. Ровно до тех пор, пока неторопливые, шуршащие подошвой о мокрый асфальт шаги, не начинают приближаться. – Да кто бы говорил, – низким голосом с характерной прокуренной хрипотцой, Юнги возмущается в ответ на бесшумное чужое бормотание у себя в телефоне, – давно ты статус заведующего по грязным тарелкам поменял на хозяина дома? Купи себе посудомойку, а ко мне со своими гетеросексуальными ритуалами не лезь. К Чимину, может, особый подход нужен. Недолгое молчание и ужасающая, невыносимо чудовищная близость тяжёлых шагов заставляют Чонгука вжаться в стену от страха и попрощаться с жизнью. – Не знаю, – Юнги выдыхает быстро, с раздражением, и Чонгук визуализирует, как доктор Мин потирает переносицу со сведёнными к ней бровями. А потом визуализирует перед собой металлический шприц для средневековых пыток, которым орудуют стоматологи, и вздрагивает, на этот раз не от ветра. – Я люблю его, пожалуй, больше, чем ковыряться в дёснах, но он меня своим поведением доводит до белого каления. Как вот договариваться с этой сивой башкой? Я ему кофе, я ему чуть ли не тапочки в зубах, а в ответ ни привета, ни минета. Да что ты ржёшь, хён, у меня уже скоро в принципе падать перестанет, я хожу злой как собака и вечно недовольный, меня даже деньги перестали радовать. В гланды я имел вашу любовь. Его, Чонгука, уже наверное с собаками ищут по всей больнице. Сколько он здесь торчит, на волоске то ли от переохлаждения, то ли от насильственной смерти, сложно сказать. Будет неловко получить от Чон Хосока выговор по такой дурацкой причине, но даже если Тэхён с Намджуном не смогут его отмазать, неочевидные плюсы в этой ситуации всё-таки имеются. Теперь Чонгук не просто убеждён – он обладает тайным знанием о том, что Юнги и Чимин просто запутавшиеся в себе дураки, но они любят друг друга, и сама вселенная благоволит их отношениям. Если выберется отсюда, больше никогда не будет сплетничать, начнёт вести здоровый образ жизни и пожертвует свои копейки на благотворительность. Честно-пречестно. Ещё недолго болтая по телефону, Юнги со временем отходит обратно к дверям больницы, прощается со своим хёном и в конце концов покидает задний двор, оставляя после себя запах сигаретного дыма и пару поседевших чонгуковых волосинок. Должно быть, так и появляются психологические травмы. Шмыгнув носом, Чонгук осторожно выглядывает из своего укрытия и, убедившись, что путь чист, быстро-быстро семенит ко входу. Никакого больше мусора он выносить не пойдёт. И всё же, наверное, посетит церковь. Исключительно ради любопытства.

***

Чимин громко стукает печатью о документ, и Чонгук задумывается, специально ли он прикладывает столько сил, чтобы ударная волна разошлась по всей больнице, или печати сами по себе такие шумные. – Что делаешь сегодня вечером? – говорит он, отхлёбывая чай из кружки, уже успевшей стать его персональной. Больше никто не соглашается пить из чего-то странного, по форме напоминающего цветочный горшок. – Да ничего особо. Есть идеи? – Мы с ребятами собираемся на квиз. Хочешь присоединиться? – С какими ребятами? – Чимин осторожно складывает бумаги в стопочку и так же агрессивно вгоняет в них скрепку большим степлером. Наверное дело всё-таки не в печатях. – Тэхён-и, Намджун-и. – Мне обязательно становиться Чимин-и, чтобы попасть в вашу компанию телепузиков? Серебряный браслет на тонком Чиминовом запястье красиво переливается, когда Чимин ловко проделывает свои рабочие махинации, и Чонгук засматривается. Со временем ему становится действительно понятно, почему Юнги с таким отчаянием бегает за Чимином – этот парень как будто находится не на своём месте и не вписывается в общую больничную атмосферу, вот настолько он хорош собой. Но в то же время, без его сияющего лица за стойкой регистрации, вестибюль бы уже потерял былые краски и превратился в обычный, самый унылый холл, каких полно по всему городу, в других больницах. – Чего молчишь, буквы вспоминаешь? – Чимин фыркает, поддевая из упаковки печенье с апельсиновым желе. Сладости трескает как пятилетка. – Есть какие-нибудь новости с радужных полей? – Никаких. – Совсем себя не бережёшь, – ухмыляется Чонгук,– ни любви, ни ласки, ни романтики, ни новых браслетов на руках. И прежде чем Чимин даже успевает послать ему чрезвычайно испепеляющий взгляд, за него это делает кто-то другой. Кто-то, смотрящий на Чонгука с огромной яростью, плескающейся в сощуренных тёмных глазах. Выдерживая не более пяти мучительных секунд, Чонгук отворачивается и сильно краснеет, а сердце его начинает колотиться так нервно, так испуганно. Маленькая, жалкая птичка в ловушке, а со стороны за ней наблюдает откормленный чёрный кот, облизываясь и показывая зубы. "Мне сейчас шею свернут, наверное", – думается Чонгуку, как только Мин Юнги целенаправленно начинает приближаться. В вестибюле помимо них ещё с десяток пациентов, и Чонгук даже видел пару людей в белых халатах – дай бог, коллеги не бросят в трудную минуту и спасут если не полностью, то хотя бы с сохранением жизненно важных функций. – Добрый день, сонбэ, – практически пищит он, отрываясь от стойки чтобы непременно согнуться в почтительном поклоне. – Как мне кажется, нам с вашим заведующим стоит обсудить вопросы тайм менеджмента интернов в его отделении, – вместо приветствия негромко ворчит Юнги. – Спешу вам напомнить, доктор Мин, что чужие интерны – не зубы, и вас не касаются, – подаёт Чимин голос. – Да бога ради, – не проявляя больше ни малейшего интереса к Чонгуку, Юнги бросает на стойку связку из нескольких ключей. – Возвращаю при свидетелях, чтобы потом никаких претензий ко мне не возникало. За ним и его распахнутой по обыкновению курткой остаётся шлейф тяжёлого восточного парфюма, от которого где-то на подсознательном уровне у Чонгука отпечатывается новая пост-травма. Непросто же людям приходится с такими характерами. Пойди Чонгук по пути психиатрии, он бы возможно щёлкал как орешки и самовлюблённых, и обидчивых, и глубоко недовольных жизнью, но пока у него получается только сочувственно перевести взгляд на Чимина и покачать головой. Вечером Тэхён закидывает в один рюкзак пустой контейнер из-под обеда, свои вонючие кроссовки и какие-то распечатки по работе, а Намджун, уже десять минут как укутанный в куртку, тяжело дышит себе в воротник. Такие разные, но самые близкие друзья, и оба достались Чонгуку в комплекте. Небольшая улыбка трогает его губы и так, улыбаясь, он покидает ординаторскую, обещая парням встретиться в вестибюле через десять минут. В туалете на их этаже маленькая, но шустрая старушка ловко орудует шваброй. Уже наученный горьким опытом за месяцы работы в этой больнице, Чонгук даже не пытается спорить с ней и, подобрав свой наполненный мочевой пузырь, послушно плетётся на третий. Безлюдные больничные коридоры всё-таки погружают в особенное настроение, и выключенный кое-где свет уже почти не пугает, наоборот, Чонгук размышляет о том, что работать в полумраке ему бы скорее всего понравилось. Проводить в суете рабочие дни рано или поздно становится привычно, рутина поглощает и бывает разная: то напряжённая, то расслабленная, а в некоторые дни всё меняется каждый час, но по-прежнему остаётся рутиной. Оглядываясь назад, Чонгук уже не помнит себя трясущимся щенком на пороге неизвестности, хотя казалось бы, и времени прошло не так уж много. Но вот он, Чон Чонгук, задерживается до вечера на взрослой работе, где помогает людям, планирует взрослые дела и плетётся отлить на чужой этаж, проигравший битву уборщице. Отделение стоматологии обрушивается на плечи своей педантичностью. Робко прикрывая за собой дверь на этаж, Чонгук ожидает, что на него вот-вот кто-нибудь набросится с терминалом и попросит денег только за нахождение здесь. Обманчиво дружелюбные на вид, но строгие по своему содержанию плакаты с лозунгами беречь зубы с молоду Чонгук старается не разглядывать. Фантомная боль в его единственном опломбированом зубе простреливает челюсть, видимо, поддаваясь зову предков, и Чонгук стремится как можно быстрее добраться до туалета, минуя длинный проход, состоящий только из дверей и скамеек. Как в тюрьме, только вместо решёток – таблички с фамилиями монстров, которые будут тебя пытать. Чонгуку с детства ссыкотно посещать стоматологов, а после знакомства с доктором Мином даже идея остаться совсем без зубов не кажется такой уж безумной. Одна из дверей приоткрыта, и из кабинета веет жутковатым холодком. Не метафорически, а вполне по-настоящему: проветривают, скорее всего. Решая на всякий случай не выдавать своего присутствия, Чонгук едва не задерживает дыхание и снижает слышимость шагов до минимума, буквально проплывая мимо, но звук отдалённо знакомого голоса заставляет его машинально замедлиться. Натура сплетника не просто течёт в его крови, она владеет и телом, и помыслами. – Я тебе неоднократно говорил, что меня не устраивает твоё безразличие, и что получил в итоге? Один из них, людей по ту сторону двери, совершенно точно Чимин. Бросая беглый взгляд на фамилию доктора, закреплённого за этим кабинетом, Чонгук чуть не кивает самому себе и как губка впитывает каждое слово. Рефлексы ли там, инстинкты – в данный момент совсем не важно, у Чонгука отключается всё, кроме чувства любопытства и жажды горячих подробностей. – Сдаётся мне, я извинился не менее пятидесяти раз, – не без раздражения отвечает Юнги, – подарки тебе дарил, подношения делал как местному божеству. На колени что ли надо было встать перед тобой? – А хоть бы и встал, ничего бы с тобой не случилось. Дружбой с Чимином Чонгук пока не может похвастаться. Их отношения на этапе пустой болтовни и совместного чая, который Чимин заваривает в ответ на принесённые сладости. Но даже с таким раскладом Чонгук безошибочно может сказать, что сейчас Чимин говорит не столько от обиды, сколько из вредности, потому что вот такой он сам по себе. Жадный до внимания и чуть более гордый, чем требуется, но ранимый и наверное чрезвычайно преданный в определённых условиях. – За унижением других людей иди в свою регистратуру, пожалуйста, не ко мне, – монотонно произносит Юнги, – я тебя сюда не звал, ты сам поднялся по лестнице, сам дошёл до кабинета и стоишь теперь передо мной как барышня на смотринах. А чего шёл-то собственно? Характер свой показать? – Пришёл поговорить. Но ты, я вижу, как обычно в своём амплуа недоступного и вечно страдающего доктора, у которого вся жизнь по часам расписана. Самому не остопиздело? – Не остопиздело, спасибо, что интересуешься. У Чонгука руки чешутся вломиться в кабинет и хорошенько врезать обоим, чтобы как в детстве – мирись мирись и хватит уже делить эту несчастную лопатку. Копайтесь ради бога хоть руками в песке, главное вместе, и голову не морочьте. – Если я сейчас выйду за эту дверь, ты меня отныне будешь видеть только на работе и только издалека, – говорит Чимин, – и думать забудь посылать мне доставки, и подарки свои себе засунь сам понимаешь, куда. Такой расклад тебя устраивает? Молчание повисает настолько звонкое, что Чонгук отчётливо различает переговоры двух мужчин, доносящиеся с улицы через распахнутое окно. На третьем этаже! Время вокруг замирает, и забывается даже наполненный мочевой пузырь, а ещё Намджун наверняка с минуты на минуту впадёт в вечернюю спячку, и плакал их квиз такими темпами. Оторваться от происходящего не хватает сил, страсть как хочется узнать, чем всё закончится. Оглушительно резкий на контрасте звук отъезжающего на ножках стула заставляет Чонгука вздрогнуть. Если Юнги собирается драться с Чимином или как минимум кричать и давить на него, Чонгук обязательно вступится, несмотря на то, что его здесь и быть не должно. Отношения между Юнги и Чимином причудливые, по-своему странные, но насыщенные как передержанный чай в дебильной кружке в форме гриба. Чонгук не эксперт в отношениях, он сам держался с девчонкой за ручку два раза, а целовался – один, поэтому вешать на кого-то ярлыки токсичных манипуляторов он не собирается. Что Чимин, что Юнги, оба хороши в своём упрямстве, поэтому пусть разбираются как хотят, главное чтобы не били друг друга прямо в эту конкретную секунду. Из-за приоткрытой двери, вопреки всем опасениям, доносятся вовсе не звуки ударов. Звуки мокрые и чавкающие, отвратительно целовательные, а следом, как эпитафия на надгробии любопытного Чонгука – Чиминов высокий стон. Хоть бы постыдились, ей богу. Как и прежде, стараясь не выдать себя, Чонгук решает всё-таки добраться до туалета и практически на цыпочках быстро семенит в конец коридора, однако, довольный и удивительно воодушевлённый. Всё-таки любовь чудна́я штука, даже если чужая.

***

Яркое-яркое, выжигающее глаза и припекающее лицо солнышко на утреннем небе кажется Чонгуку творением сатаны. Ближе к весне световой день постепенно увеличивается, а количество солнечных часов растёт пропорционально лужам на тротуарах, только Чонгук как ненавидел просыпаться с утра пораньше, так и до сих пор ненавидит – в темноте или нет. Перескакивая через большую лужу с выученной ловкостью, он вертит головой, убеждаясь (или расстраиваясь), что никто не планирует переехать его на машине этим дивным вторничным утром, и вот уже порог родной больницы виднеется впереди. Несмотря на безоблачное небо и ласковое солнышко, температура всё равно стоит неприятная, и нос Чонгука ощущается по-зимнему ледяным. Лавируя между припаркованными машинами, Чонгук мечает о горячем кофе и тёплых тапочках, однако, замечает одну знакомую парочку неподалёку и постепенно останавливается, прячась за ближайшим внедорожником. Так-так. Сегодня в шарфе, но по-прежнему нараспашку, Мин Юнги курит одной рукой, прижимая к себе Чимина свободной. По своему обычаю, весь наглаженный и начищенный, даже с ботинками такими чистыми, словно по всему городу сплошь и рядом ковровые дорожки, а не тающий снег вперемешку с реагентами. От Чимина исходит здоровое сияние, а ещё Чонгуку кажется, что сегодня его волосы уложены как-то иначе. Сжимая покрасневшими пальцами стакан из кофейни, Чимин щебечет без умолку, улыбаясь ослепительно, и на щеках его такой по-киношному юношеский румянец, что Чонгук сначала глазам своим не верит. Такого Чимина он за несколько месяцев не видел ни разу. Неужто и в правду любовь? Время раннее, больница пока пустует, драматично залитая холодным оранжевым светом, и дверь не открывается туда-сюда, гоняя сквозняки по кругу. В замершей тишине Юнги выдыхает сигаретный дым большим и сизым облаком, а потом, бросая сигарету себе под ноги, наклоняется чтобы поцеловать Чимина настойчиво, подталкивая к дверям своей машины. Кинематографично шопиздец. Чонгуку становится неловко. Решая оставить влюблённых птичек наедине, он размышляет о солнце, о грядущей весне, своей первой весне в столице, почему-то вспоминает университет и в конце концов скрывается за дверью больницы, напоследок шмыгнув текущим носом.