Его истинная судьба

Тяньду, город, где пелена между мирами людей и духов была тонка как шелк. Здесь, в ведомстве охотников на демонов, Чжо Ичэнь, молодой глава, нес бремя, слишком тяжелое для его плеч. Бремя мести. Гибель отца и старшего брата в ту ночь кровавой луны оставила в его душе шрам, который не затягивался. Единственное наследство - меч Облачного Света, лежавший на алтаре предков, холодный и безмолвный, словно укор. И он нашел его сам. Нет, правильнее сказать - он позволил себя найти. Чжу Янь, чье имя наводило ужас на древние свитки, Великий Демон, сосуд мирового зла, стоял на пороге его ведомства с улыбкой, не доходившей до глаз - бездонных, как ночное небо, видавших крушение империй. Он назвался Чжао Юаньчжоу, странствующим знатоком темных искусств. — «Ты пахнешь тоской и сталью, Сяо-Чжо, – произнес он, и ласковое прозвище прозвучало как вызов. – И кровью Бинъи. Но она спит в тебе, бесполезная, как меч в ножнах ржавого металла». Ичэнь схватился за рукоять своего меча, но демон лишь рассмеялся. Он рассказал ему все. О кровавой луне, о потере контроля, о том, что именно он - причина его горя. И затем предложил сделку, столь чудовищную, что от нее застывала кровь: — «Я помогу тебе разбудить силу твоего клана, понять ее, овладеть ею. А ты… ты дашь мне клятву. Клятву, что когда будешь готов, ты воспользуешься мечом Облачного Света и убьешь меня. Положишь конец моим скитаниям. Это будет твоей местью и твоим долгом перед миром». Сердце Ичэня колотилось в такт с безумием этих слов. Убить Великого Демона. Стать орудием избавления. Это было слишком грандиозно, слишком… фатально. Но в глазах Чжао Юаньчжоу он увидел не насмешку, а бесконечную, истинную усталость. Усталость за 34 тысячи лет. И он, стиснув зубы, поклялся. Так начался их странный симбиоз.

***

Чжо Ичэнь был для него загадкой. Он вел себя как идеальный, стерильный бета - никакого намека на запах, только воля, сталь и ярость. Чжао Юаньчжоу, привыкший к бурным реакциям альф и омег, нашел это удивительно свежим. Он дразнил его беспощадно. — «Господин начальник, если будешь хмуриться и дальше, морщины останутся, – говорил он, пока они осматривали место нападения призрака-писаки. – Кто тогда захочет взять тебя в мужья? Хотя… с твоим положением, наверное, подыщут какую-нибудь сговорчивую бета-девицу». Он наблюдал, как от досады у Ичэня розовели кончики ушей, и это зрелище было восхитительнее, чем любое кровопролитие. Они работали вместе. Чжао Юаньчжоу направлял его, позволяя силе Бинъи просачиваться по капле - светящиеся прожилки на руках Ичэня во время медитации, мимолетная скорость, недоступная обычным людям. Ичэнь ненавидел его всем сердцем. Ненавидел за спокойствие, с которым тот говорил о своей грядущей смерти. Ненавидел за то, что его советы были безошибочны, а помощь - неоценима. Ненавидел за то, как тот, казалось, видел его насквозь. Но в этой ненависти зрело нечто иное. Ичэнь ловил себя на том, что в разгар боя его взгляд ищет темную фигуру демона, прикрывающую ему спину с грациозной, смертоносной легкостью. Что сарказм Чжао Юаньчжоу заставлял его не только злиться, но и… отмахиваться с легким раздражением, почти привычным. А однажды, когда демон, отвлекая древнего каменного духа, получил удар в плечо (совершенно намеренно, как позже понял Ичэнь), в груди молодого человека кольнуло что-то острое, не связанное с долгом или местью. Это был страх. Беспричинный, животный страх потери. Чжао Юаньчжоу тоже менялся. Его «Сяо-Чжо» перестал быть просто инструментом, живым орудием. Он видел, как тот усердно трудился, засиживался за отчетами до рассвета, заботился о своих подчиненных - упрямом целителе Бай Цзю, который смотрел на начальника с обожанием, о мудрой и проницательной Вэнь Сяо, чей взгляд богини Байцзэ временами заставлял и самого демона чувствовать себя обнаженным, о жизнелюбивом горном боге Ин Лэе, чья кухня была якорем нормальности, и о суровой Пэй Сыцзин, чье уважение Ичэнь заслужил делами, а не происхождением. Он начал видеть в нем человека. Сильного, ранимого, невероятно цельного. И мысль о том, что этот человек однажды поднимет на него меч, из абстрактного «завершения» стала превращаться в нечто… болезненное.

***

Все случилось после победы над особым опасным духом, питавшимся детскими кошмарами. Битва была выматывающей, особенно для Ичэня, чья пробуждающаяся сила реагировала на такие тонкие энергии слишком бурно. Он был на грани, его тело дрожало от перенапряжения и странной, глухой внутренней пульсации. Чжао Юаньчжоу нашел его в заброшенном павильоне на территории ведомства. — «Сяо-Чжо?» – позвал он, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога. Ичэнь обернулся. Его пронзительные тёмно-синие глаза блестели в темноте, щеки горели. Воздух вокруг был странно густым, но без запаха. Все так же бета. Демон шагнул ближе, и что-то в хрупкой, напряженной позе Ичэня, в его сбившемся дыхании сорвало все предохранители. Это был не просто порыв. Это было землетрясение. Поцелуй, который начался как столкновение - ярость, боль, года сдержанного напряжения выплеснулись в нем. Ичэнь сопротивлялся секунду, а потом… сдался. Сдался с таким глубоким, горловым стоном, что у Чжао Юаньчжоу помутнело в глазах. Для него это было проявлением страсти, еще одним извращенным витком их игры. Бета. Значит без последствий. Просто… разрядка. Для Ичэня эта ночь стала падением в бездну. Его тело, десятилетиями сдерживаемое травяными отварами и железной дисциплиной (омега во главе охотников на демонов? Немыслимо!), наконец вышло из-под контроля. Его скрытая природа, пробужденная близостью могущественного альфы в момент его собственной уязвимости, отозвалась сокрушительным ответом. Он не просто отдался. Его тело приняло. Жадно, безоглядно, предательски. Утром, глядя на спящего демона с выражением странственного, почти мирного удовлетворения на лице, Ичэнь почувствовал только леденящий ужас и всепоглощающий стыд. Он бесшумно сбежал, как вор.

***

Последствия навалились не сразу. Сначала была просто усталость. Потом - тошнота, особенно от запаха жареного тофу, который так любил Ин Лэй. Головокружения во время патрулирования. Обострившееся обоняние: теперь он за версту чуял альфийскую ауру Чжао Юаньчжоу - дым, старые книги, озон после грозы и что-то глубокое, первозданное, от чего слабели колени. Он приписывал все стрессу, остаточной энергии, чему угодно. Чжао Юаньчжоу заметил перемены, но истолковал их по-своему. — «Ты выглядишь ужасно, – заявил он как-то за завтраком, отбирая у Ичэня чашку с крепким чаем. – Бледный, как призрак. Неужто так переживаешь о нашей сделке?» Его тон был шутливым, но взгляд - внимательным. — «Отстань, – буркнул Ичэнь, чувствуя, как подступает очередной приступ дурноты от запаха чая. – Это не твое дело». Но демон не отставал. Он стал назойливым. Подкладывал подушки, когда Ичэнь засыпал за документами. Незаметно отгонял мелких назойливых духов, чьи запахи теперь раздражали Ичэня. Начал тихо конфликтовать с Ин Лэем, настаивая на более легком меню для «переутомленного начальника». Вэнь Сяо наблюдала за этой возней с тонкой, знающей улыбкой, но молчала. Бай Цзю же смотрел на Ичэня с растущим беспокойством, а Пэй Сыцзин однажды метко бросила: — «Начальник, вы двигаетесь так, будто боитесь сломать что-то внутри». Ичэнь замер, и его паника достигла нового пика. Он понимал. Понимал с ужасающей, неопровержимой ясностью. Изменения в теле, странные симптомы… Он читал об этом в старых медицинских свитках. Омега. Беременность. Он был повязан с демоном. Вынашивал ребенка того, кого поклялся убить. Ирония судьбы была настолько чудовищной, что он хохотал, пока слезы не потекли по его щекам.

***

Переломным моментом стала погоня за демоном-оборотнем по крышам Тяньду. Ичэнь, обычно ловкий и быстрый, споткнулся, потерял равновесие и едва не слетел вниз. Чжао Юаньчжоу поймал его в последний момент, резко прижав к себе. И в этот момент, в точке максимальной близости, когда дыхание спуталось, а страх за жизнь Ичэня перехватил горло демону, он уловил это. Не просто отсутствие запаха. Слабый, сладковато-терпкий, абсолютно уникальный аромат. Запах омеги. Его омеги. И под ним - едва уловимый, но неоспоримый отзвук жизни. Жизни, сотканной из его собственной древней, темной сущности и яростного, чистого света Бинъи. Чжао Юаньчжоу отшатнулся, как от ожога. Глаза его расширились. Века, тысячелетия опыта, знания - все сложилось в одну ужасающую, ослепительную картину. Бледность. Тошнота. Усталость. Защитные жесты. И этот запах… Запах, который теперь, когда он его почувствовал, казалось, заполнил собой весь мир. — «Ты… – его голос, всегда такой уверенный, дрогнул. – Ты омега». Ичэнь, все еще дрожа от испуга и унижения, попытался вырваться. — «Ты с ума сошел! Отпусти!» — «Нет, – прошептал Чжао Юаньчжоу, и в его интонации было нечто новое - нежность, смешанная с леденящим ужасом. – Та ночь.. Мы тогда... и неужели ребенок? Мой ребенок?» Слова повисли в воздухе, тяжелые и необратимые. Ичэнь перестал сопротивляться. Вся его ложь, вся его защита рухнула. Он просто стоял, опустив голову, чувствуя, как по спине бегут мурашки стыда и отчаянного облегчения оттого, что больше не нужно скрывать. — «Ты не должен был знать, – выдавил он. – Это ничего не меняет. Клятва… она в силе». Чжао Юаньчжоу рассмеялся, но смех его был горьким и надломленным. — «Не меняет? Сяо-Чжо… Нет.. Ичэнь. Ты носишь в себе новую жизнь. Жизнь, которая соединяет нас куда прочнее, чем любая клятва о смерти». Он медленно, будто боясь спугнуть, протянул руку и коснулся его еще плоского живота через ткань униформы. Ичэнь вздрогнул, но не отстранился. «Как долго?» — «Не знаю… Пару месяцев, наверное», – прошептал Ичэнь, ненавидя слабость в своем голосе. Мир Чжао Юаньчжоу перевернулся. Его извечное стремление к небытию, к покою, наткнулось на хрупкий, но несгибаемый барьер. Он не мог желать смерти, пока эта жизнь, часть его и часть Ичэня, существовала. И внезапно он понял, что не хочет смерти и для себя. Не тогда, когда у него может быть… будущее. С ним.

***

После этого все изменилось. Поведение Чжао Юаньчжоу стало другим - менее язвительным, более… заботливым. Он не говорил о любви. Они оба были к этому не готовы. Но его действия кричали об этом громко. Он стал его тенью, его щитом. Он изучал старинные трактаты об омега-беременностях (тайком, конечно). Он приносил Ичэню особые леденцы от тошноты, которые раздобыл у Ин Лэя (тот, кстати, сразу все понял и лишь одобрительно хмыкнул). Он вступал в словесные перепалки с Пэй Сыцзин, когда та пыталась загрузить Ичэня опасной работой. Он даже терпел многочасовые «профилактические беседы» Вэнь Сяо, которая, наконец раскрыв его истинную сущность перед остальными (под строжайшим секретом), взяла ситуацию под свой мудрый контроль. Бай Цзю стал личным целителем Ичэня, сияя от гордости и заливаясь краской, когда Чжао Юаньчжоу благодарил его сухим, но искренним тоном. Ичэнь сопротивлялся этой заботе. Он злился, отнекивался, пытался вернуться к прежней строгости. Но его тело и душа предавали его. Он ловил себя на том, что ищет взглядом Чжао Юаньчжоу в зале собраний. Что тихий, уверенный голос демона успокаивает его тревогу лучше любых трав. Что, когда по ночам его мучили кошмары или страх перед будущим, одна лишь мысль о том, что тот рядом, на посту у его двери (Чжао Юаньчжоу теперь настойчиво занимал комнату по соседству), давала ему возможность снова заснуть. Противоречия разрывали его на части. Как он может убить отца своего ребенка? Но как он может нарушить клятву, данную на мече предков? Как он может позволить демону, сосуду зла, жить, рискуя новым всплеском злой энергии? Эти мысли крутились в его голове бесконечно. Чжао Юаньчжоу, видя его муки, однажды сказал тихо, серьезно, без тени привычной насмешки: — «Твоя клятва - убить меня, когда ты овладеешь силой Бинъи. Я принимаю это. Но дай мне новую клятву. Дай мне клятву, что перед этим… ты дашь мне время. Время увидеть нашего ребенка. Время… попробовать быть чем-то большим, чем палач и жертва. А там… решим». Ичэнь не дал клятву. Но и не отказался. Это было их хрупкое, молчаливое перемирие.

***

Роды наступили в тихую, снежную ночь. Все произошло в покоях Ичэня, под присмотром Вэнь Сяо и Бай Цзю. Чжао Юаньчжоу не пускали внутрь. Он простоял всю ночь у двери, не двигаясь, сжав кулаки так, что пальцы побелели. Каждый сдавленный стон из-за двери отзывался в нем физической болью. Он, бессмертный демон, впервые за тысячелетия чувствовал себя настолько абсолютно беспомощным. А когда на рассвете раздался первый, чистый крик, в его груди что-то разорвалось и собралось заново. Ему позволили войти. Ичэнь, бледный, изможденный, но с сияющими синими глазами, держал на груди маленький, запеленутый сверток. — «Девочка, – прошептал он, и его голос был хриплым, но нежным. – Твои глаза. И, кажется, моё упрямство». Чжао Юаньчжоу подошел, опустился на колени у ложа и, не в силах вымолвить слово, просто прикоснулся лбом к руке Ичэня. В этот момент не было демона и охотника. Не было клятв о смерти. Было только три сердца, бьющиеся в унисон в теплой комнате, залитой светом утреннего солнца. Их путь был еще долог. Вопрос о клятве, о силе Бинъи, о природе Чжао Юаньчжоу и угрозе, которую он представлял, все еще висел над ними. Но теперь у них была причина искать другой выход. Причина бороться не за уничтожение, а за спасение. За возможность этой новой, хрупкой, безумной мечты - мечты о семье. И когда их дочь, которую они назвали Чжо Мэнь («Мечта»), сжала своим крошечным кулачком палец Великого Демона, Чжао Юаньчжоу понял окончательно. Это и есть его истинная судьба. Не смерть от руки возлюбленного, а жизнь - ради него и их ребенка. И ради этой жизни он был готов сразиться хоть с самими небесами.