Гарный стол

      У них был ещё месяц. Толстая женщина в загсе сказала, что им надо подумать; Вовкулака был с ней в корне не согласен, но зато согласна Оксанка — а с ней спорить себе дороже.       Тихо падал снег. Мерно урчал двигатель.       Вовкулака побарабанил пальцами по рулю и покосился на Оксанку. Она сидела на переднем пассажирском, расслабившись и словно недоумевая, что она тут делает.       — Интересно ты, конечно, придумал. Вовкулака поперхнулся.       — Вообще-то ты сама согласилась.       — Идея-то все равно твоя, — парировала она и отвернулась к окну.       Он улыбнулся. Оксанка пыталась понять, что ей теперь делать, и это было заметно; Вовкулака знал, что это дело небыстрое, но знал к тому же, что все время будет рядом, потому что стоит ему оказаться позади, и она сотрет его номер, выкинет его вещи и устроит что-нибудь ещё.       — Поехали?       — Куда?       — Помнишь тот китайский ресторанчик, в который ты меня водила? Ребята говорили, там появилось что-то мясное в меню.       Оксанка закрыла глаза. Ее голова перекатилась по спинке сиденья; она протянула руку и включила музыку. Вовкулака осторожно провел пальцами по ее щеке. Она приоткрыла глаз, смерила его недовольным взглядом и отвернулась. У него почти вырвался смешок. Машина тронулась.       В ресторанчик действительно завезли какое-то мясное блюдо с трудно произносимым азиатским названием. Вовкулака даже его оценил; правда, посетовал, что не остро; попробовавшая у него Оксанка скривилась и запила молоком.       Когда они вышли, уже стемнело.       — Странно у нас с тобой все получилось, — сказала Оксанка, глядя на небо.       Вовкулака тоже поднял голову. Сизые облака плыли куда-то вправо. Луна изредка выглядывала между ними, но света не давала. Где-то стрекотали сверчки.       Деревянные рёбра скамейки врезались в спину.       — Согласен, — сказал он на всякий случай.       — Говоришь, хочешь, чтоб я тебе говорила, если что-то не так?       — Хочу.       — Что-то не так.       — Что?       Они говорили коротко, рублеными фразами; Оксанка успела закрыть глаза, и картина эта казалась Вовкулаке до странного умиротворяющей, но он не расслаблялся. В конце концов, не так часто она говорила что-то честно и сразу. Поэтому он готов был немного подождать — даже если ему придется пытать ее, чтобы она сказала хоть что-нибудь дельное.       — Ты же за мной даже не ухаживал толком.       Вовкулака опешил. Он, может, и не был романтиком, но всегда считал, что и Оксанка не из их числа; что они как на подбор старые пираты и не знают слов любви; что им и не нужны все эти букеты, конфеты и что там ещё полагается нервным подросткам. «Как прыщавой курсистке длинноволосый урод говорит о мирах, половой истекая истомою».       Был у Вовкулаки за всю жизнь один романтический грех: любил он серебряный век.       — А надо было?       Оксанка рассмеялась чуть хриплым смехом и резко посерьезнела.       — Я не понимаю, — сказала она и замолчала. — Я не понимаю, люблю ли я тебя.       — И что мне надо сделать, чтобы ты поняла? Что нам надо сделать?       — Я не знаю.       Вовкулака вздохнул и опустил голову на ладонь.       — Давай оставим все, как есть. Но если у кого-то из нас будут сомнения...       — А ребёнок?       — А что ребёнок? Я выращу его и одна.       — Но ему нужен отец.       — Мой старший сын прекрасно вырос без него.       — Я тебя с этим, конечно, поздравляю, но не позволю так поступить с моим сыном.       — А если это будет дочь?       — С ней тоже.       Повисла тишина. Оксанка сгорбилась и теперь теребила покрасневшие без перчаток пальцы.       — У нас все равно нет выбора. Я не выйду за тебя замуж, если не полюблю.       — А прошлого мужа ты любила?       Вовкулака вдруг понял, что на самом деле и хочет, и не хочет знать ответ — и понял так же, что никогда его не получит. Есть вещи, которые Оксанка никогда, ни за что не откроет ему, вне зависимости, будет она его женой или нет.       Он шумно выдохнул.       — Договорились.       День не задался с самого начала и исправляться не хотел. На работе были проблемы; к Оксанке собиралась проверка; робленые никак не могли выучить какое-то простое заклинание.       Они ужинали. Горели лампы на потолке, молчал телевизор, и копилась посуда в мойке. Разговор шёл вяло и ни о чем. Постепенно заговорили о свадьбе.       — Ну, учитывая, что ты возьмёшь мою фамилию…       Оксанка резко замерла.       — С чего ты это взял?       — Мне казалось, это очевидно. Разве нет?       — Ты слишком самонадеянн, — усмехнулась она. — Взгляни правде в глаза. Мы знакомы столько лет, разве можно было до сих пор верить, что я под кого-то прогнусь?       — Я не думал, что взять мою фамилию значит прогнуться под меня.       — А я думаю, что значит. Какого черта? Я тебе не какая-то трофейная жена. Уйму лет я жила сама и сама себя сделала, и весь город меня знает под моей фамилией, а не твоей, и что ты мне предлагаешь? Положить все мои достижения к твоим ногам? Пользуйся, пожалуйста? Нет, хороший мой, так не пойдёт.       Нож проскрежетал по тарелке, половиня стейк. Вовкулака дробно рассмеялся.       — Серьёзно? Это твои основания? Да послушай себя, это же ересь. К тому же разве ведьмы не соблюдают древние традиции, весь этот переход в род мужа?       — Зачем мне твой род, — прошипела она ему на ухо, вдруг оказавшись рядом, и острые ногти впились ему в плечо. — Зачем он мне? Я и сама могу за себя постоять. Я и сама могу сделать все, что может мне когда-либо понадобиться. Я думала, у нас партнёрские отношения.       — Мы же не пол вместе кладём, в конце концов! Какие к чёртовой матери партнёры? У нас даже сделки на полмиллиона долларов нет! Что с тобой, гормоны играют? Пылишь ни с того ни с сего. Оксанка, угомонись, Христа ради!       Оксанка отшатнулась и усмехнулась странно, неровно, как будто отразившись в кривом зеркале. Вся неправильность, которая была в ней, вдруг вышла наружу и исказила ее лицо.       Повисла тишина. Сорвалась и ударилась о раковину капля воды.       — Я в душ, и если, когда я вернусь, ты все ещё будешь со мной несогласен, я рассчитываю, что тебя не будет в моем доме.       Хлопнула дверь.       — А Христом меня не проси, я ведьма и в него не верю! — донеслось из ванной.       Вовкулака сжал кулак и швырнул по столу звонко проскакавшую вилку. В груди клокотало, и он выглянул в коридор. Который раз за два дня ему хотелось уйти и не возвращаться, и сам он не знал, что его останавливало. Может быть, права была та женщина в загсе; может быть, действительно стоило это прекратить; в конце концов, ведь справлялась же Оксанка без него все эти больше, чем сорок паспортных лет? В конце концов, он ведь даже не знает, сколько ей на самом деле — так разве можно жениться на таком человеке?       Но уйти — значит, оправдать ее ожидания.       Вовкулака затянулся. Он стоял на оксанкином балконе. Глубоко в квартире шумела вода. Было холодно. Раскаленный зимний ветер проникал сквозь открытое окно.       Пахнуло водой и паром. Кто-то очевидный прошлепал босыми ногами.       — Вовкулака, — прошептала Оксанка ему куда-то в район плеча, прижимаясь мокрой головой, — отвези меня в клуб.       — С ума сошла? — Выдохнул он дым в окно. — А если что-то с тобой случится? Заедет кто-нибудь локтем в живот и все.       — Ничего не случится, я знаю, — ответила она. — Я гадала.       Он вытянул руку назад и приобнял её за плечи.       Гадала она, хмыкнул Вовкулака. Заняться ей больше нечем; и на кой ей дался этот клуб и почему сейчас?       — Одевайся.       Он не хотел её никуда везти, но выбора у него не было, как не было и внятных аргументов против.       Оксанка кивнула и прижалась к нему сильнее.       Вовкулака знал этот клуб: он крышевал его годами, ещё до появления Оксанки и всей ее робленой шоблы.       Вспышки света пролетели по Оксанкиному лицу, окрашивая его в разные цвета; какой-то мальчишка подошёл к ней и осторожно взял за локоть; Оксанка обернулась и покачала головой, отвечая на неслышный вопрос. Её волосы упали ей на нос, и она сдула их в сторону и расхохоталась.       Он и сам не смог сдержать смех, глядя на нее. Кто бы мог сейчас подумать, что она беременна?       Оксанка вынырнула рядом с ним, схватила за руку и потянула на танцпол; он поднял брови и попытался откинуться назад, облокотиться на стойку, оглянуться на бармена, но ее глаза сверкнули жадно и весело, и он сдался. Оксанка лавировала между танцующими телами и крепко сжимала его горячую ладонь. Вовкулака пытался ещё ориентироваться, обходить людей, извиняться, если оттаптывал кому-то ногу, но вскоре понял, что это бесполезно: никто его не слушал, никому он был не нужен, — и только рука, державшая его, была ему достаточным и избыточным ориентиром, и он подчинился её воле, растворяясь в толпе и отдаваясь своей проводнице.       Оксанка резко развернулась к нему лицом и снова засмеялась. Он вспомнил свой пьяный сон и передернул плечами: ему показалось, что и сейчас она, как тогда, растворится в этом клубящемся чаду, и он схватил её и притянул к себе.       — Медленный танец ещё не объявляли.       — А мы и не танцуем.       — А должны.       Вовкулака потянулся поцеловать ее, но она укусила его за нос и исчезла среди людей. Вот ведь... ведьма.       — Мне холодно, — выскочила она вскоре у него перед лицом, стоило ему вернуться к стойке.       Вовкулака медленно, почти меланхолично стянул с себя пиджак.       — Он мне велик, — проворчала Оксанка и протянула руки к его ремню. Вовкулака опешил и попытался её остановить, но она зыркнула на него, облизнулась и одним движением выдернула ремень из шлевок.       — Шановни, у нас для этого комната специальная есть, — положил руку ей на плечо охранник. Оксанка резко развернулась. Прядь чуть не хлестнула Вовкулаку по лицу; он поймал её и аккуратно опустил.       — На что вы намекаете?       — Спокойно, — прошептал Вовкулака ей на ухо, — я с ним поговорю.       Оксанка сильнее сжала его руку и поглядела на него бешеными глазами. Он нахмурился.       — Возвращайся и веселись. Я приду за тобой, когда ночь будет заканчиваться. Иди.       Оксанка пыталась что-то ещё сказать, но Вовкулака положил палец ей на губы, развернул в сторону танцпола и несильно подтолкнул. Она хотела возмутиться, подняла даже зачем-то руку, но тут заиграла какая-то драйвовая музыка, и она сдалась.       — Мы с тобой вернёмся к этому разговору позже, — прошипела она ему. — Не думай, что так легко от меня отделался.       Он вздохнул, прикидывая, что ждёт его утром, и вернулся к слишком рьяному охраннику.       — Приятель, — достал он удостоверение, — ты вообще знаешь, кто я такой?       Охранник побледнел и куда-то исчез.       — Шеф, — окликнул его бармен, — «Реку крови»?       Вовкулака устало покачал головой.       Спустя несколько часов разговоров с барменом, отшивания клеившихся ночных бабочек и безуспешных попыток прикорнуть на стойке он вгляделся в волнующуюся толпу. Задыхающаяся, довольная Оксанка мелькала где-то там, в ее центре, и это хоть немного его успокоило.       Значит, правы оказались ее гадания.       — Время уже почти четыре утра, — поймал он ее за локоть, еле узнав в прометнувшейся мимо тени. — Ты собираешься домой?       — Нет, — рассмеялась она ему в лицо и тут же посерьезнела: — хотя ты прав. Я должна больше высыпаться, в конце концов... неважно. Поехали.       — Если хочешь, можем ещё остаться.       — Нет-нет, спасибо, что позвал меня, я действительно увлеклась.       На улице ещё стоял ночной мороз; пар вырвался у Оксанки изо рта, когда она с тихим смехом вышла из клуба и застыла, подняв голову к небу.       — Я понимаю, что тебе хочется с кем-то поссориться, — спросил он, когда они остались наедине в холодной машине, — но давай ты не будешь делать это в клубе, который я крышую?       — Зачем мне ходить в клуб, который ты крышуешь, если я не могу там ни с кем поссориться?       — Резонно. Но все-таки постарайся так больше не делать.       Оксанка фыркнула и выглянула в окно. Над городом гасли последние зимние звезды. Моргала неоновая вывеска, отражаясь в низком сугробе. Тихо урчала включенная печка.       — Поехали куда-нибудь. Я есть хочу.       — Рано ещё. Все кафе закрыты. Есть пока можно только на заправках, но, кажется, это немного не твоя весовая категория.       — Ладно, не надо, — промычала она. — Поехали ко мне. Я приготовлю завтрак. Там будут гренки, яйца пашот и сашими из лосося. А завтра будут колдуны. А послезавтра...       — Оксана, — перебил он ее, — с тобой все хорошо?       — А почему со мной что-то должно быть плохо?       Вовкулака решил промолчать.       — Зайдём в круглосуточный возле моего дома. Я возьму что-нибудь, сварганю завтрак, который не жалко будет разогреть часиков в десять, а ты выспишься. А яйца пашот отложим на завтра, хорошо?       — Хорошо, — безропотно согласилась Оксанка. — Хорошо. Как скажешь.       После той ночной поездки Оксанка изменилась. Она стала мягче и неуловимо добрее; впрочем, после нескольких стычек с доставками и водителями Вовкулака заметил, что эта ее доброта распространялась только на него. Она готовила ему завтраки с инстаграма и провожала на работу, встречала по вечерам и гладила его рубашки.       Иногда он поражался, как эта мягкая и заботливая — идеальная патриархальная жена — сторона Оксанки уживается с Оксанкой публичной — деловой, язвительной, даже слегка жестокой, затянутой в костюм ведьмой на кочерге.       Он долго думал, какая из них настоящая, пока в один день вдруг не понял, что настоящие они обе.       Они все ещё продолжали жить на две квартиры, но Вовкулака потихоньку захватывал её пространство и она уступала: здесь появилась вторая зубная щётка, парадный мундир, ящик с инструментами; вчера переехала бритва, сегодня — любимая кружка.       — Здрасьте, — кивнул ему мальчишка лет двадцати, немного приподняв пакет с четко видневшимися бутылками.       Он появился на пороге в одну из тех немногих ночей, которые Вовкулака решил провести у себя.       Интересный типчик, подумал Вовкулака, но на алкоголика не слишком похож. И какое совпадение, однако, что мальчишка застал его!       — Здравствуй, — все же поздоровался он.       — Я к вам по делу. Мама хочет познакомить нас с вами на Новый год. Я хочу... Предотвратить неприятные эксцессы.       Вовкулака раскрыл дверь шире и пропустил парня в квартиру. Что-то в нем было неуловимо знакомое, может, в чуть вьющихся волосах, может, в слишком женственной линии подбородка или привычном оттенке кожи, но что, понять он не мог — и только мысленно сплюнул на свое удостоверение.       — Какая мама?       Мальчишка обернулся, удивлённо приподнял брови и протянул ему свободную руку.       — О, я не представился? Прошу прощения, забыл. Александр Сергеевич, сын Оксаны Тарасовны, вашей… близкой знакомой. Можно просто Саша.       Вовкулака сглотнул. О том, что у Оксанки был сын, он знал: о нем упоминали как-то случайно, мимоходом, и Стелла, и Ирка, и даже Иркина бабка, и говорила даже сама Осанка, — и она же ничего не рассказывала ему о своих планах. Это вызвало у него легкое раздражение. Вздохнув, он подавил его: с другой стороны, чего он ждал от Оксанки? Ей, как и ему, была присуща некоторая театральность и тяга к драматизму, и она наверняка считала, что Вовкулака и без того все знает, но молчит.       Но если бы он знал до этого, позвал бы праздновать с ними Рудого, а не отдал бы ему все свои новогодние смены.       — Саша, значит, — пробормотал он, — ну проходи на кухню… Саша.       Саша нахмурился и болезненно дернул кадыком.       — Давайте без этого.       — Без чего?       — Без этой вашей пренебрежительности.       — Сказал мне мальчишка, который пришел знакомиться к жениху своей матери с бутылкой.       На щеках мальчишки выступил яркий, болезненный румянец. Он вскинул голову и сверкнул глазами. Вовкулака почувствовал, как волосы на затылке начинают топорщиться; из горла его вырвалось тихое рычание. В глубине души заворочалась ежом совесть: не стоило выходить ему на открытый конфликт с сыном Оксанки, ох, не стоило, но волчья натура брала над ним верх. Кто-то должен был уступить первым, и каждый отказывался от примирения.       — Вообще-то это Хеннесси, — сказал, нарушая долгое молчание, Сашка.       — А, — ответил Вовкулака, резко успокаиваясь. — Ну, это, конечно, в корне меняет дело. Ванная направо, руки помоешь, придёшь на кухню — она напротив.       — Я, понимаете, совершенно не знал, как с вами быть, — объяснялся Сашка, превратившись после еды в словоохотливого и простого, своего в доску пацана. — У мамы после отца никого не было, она даже не встречалась ни с кем, вот, вы первый.       — А где твой отец?       Сашка мигом помрачнел и отправил в рот следующую порцию макарон.       — Спросите ее об этом сами, — ответил он, наконец прожевав. — Но будьте аккуратнее.       Сашка отложил приборы, отодвинул тарелку и выпрямился.       — Скажите, — спросил он, — мама беременна, да?       — Это не мое дело.       — Ну как же не ваше, — слабо улыбнулся он, — если беременна, то только от вас.       Он впился в Вовкулаку пронзительным взглядом, и ему судорожно захотелось перекреститься. Вовкулака знал, что мальчишка не мог быть чаклуном, но что-то бесовское ему от матери явно досталось, и он не хотел проверять, что.       — Она сама должна тебе рассказать.       — Я не могу осуждать личную жизнь моей матери, но могу осуждать ее выбор. — Сашка зловеще ухмыльнулся, и опять его глаза странно сверкнули. — Считайте это проверкой на вшивость.       Вовкулака сдержал смешок. Чего-чего, а вшей у него не было; впрочем, мальчишка явно ничего не знал, — не должен был знать! — о его природе и обмолвился случайно.       Или нет.       — И я её не прошёл?       Сашка помолчал немного, в раздумьях глядя на стену.       — Ну, — разлил он наконец Хеннесси, словно решил в уме квадратное уравнение, встряхнул головой и улыбнулся от уха до уха, — за помолвку! Давайте о другом: кем вы работаете?       — Решил устроить мне собеседование, щенок?       — Да, на роль самого лучшего отчима. Мы вам перезвоним.       — Да я тебе сам перезвоню!       — А у вас моего номера нет!       — А у тебя моего тоже!       Вовкулака нарезал салат и вспомнил про праздничные стаканы, стоявшие в его серванте на особый случай. Случай настал, решил он и поставил на стол и их.       — Простите, мне пора. Я живу на другом берегу, ещё добираться как-то надо, а маршрутки скоро перестанут ходить, — нескоро привстал Сашка.       — Ты не переживай, я, если что, тебе у себя постелю. У меня раскладушка есть.       Сашка сел обратно. Они хлопнули по одной, потом ещё по одной. Потом Вовкулака стал рассказывать, как он встретил Оксанку, чуть-чуть привирая, чуть-чуть недоговаривая. Потом Сашка рассказал, какой замечательный шоколадный торт испекла Оксанка на его десятый день рождения, честно, но чуть-чуть подрагивая голосом. Потом Вовкулака рассказал, как делал ей предложение, опуская предысторию и чуть-чуть приукрашивая.       Потом в доме вырубило свет. Они, чертыхаясь, искали свечи. Сашка рассказал, что мать в детстве била его по губам, когда он чертыхался, и спросил, как чувствуют себя губы Вовкулаки. Вовкулака ухмыльнулся; сказал, спасибо, мол, хорошо, но его наказывают немного по-другому. Сашка судорожно закашлялся. В пустом коридоре упала полка; они переглянулись и в один голос извинились перед Оксанкой.       Затеплился огонек свечи. Зашелестела придвинутая к Вовкулаке тетрадь.       — Значит так, — ухмыльнулся Сашка пожелтевшим от света губами, — записывайте: любимые цветы у нее хризантемы…       Вовкулака повернул голову. На переднем пассажирском лежал букет белых хризантем. Он опустил окно; в машину сразу же ворвалась уличная какофония, запах шаурмы и цветные искры только легшего снега.       Люди выходили и заходили в торговый центр, чудом не сталкиваясь друг с другом; какие-то две девочки-подростка согнулись пополам от смеха, проходя мимо него; обернулись еще раз двери-карусели. На крыльце показалась знакомая фигура, и Вовкулака взял цветы. Оксанка нашла его по сигналке машины. Снег сам собой разметался перед ней лёгкой поземкой, и ни одна лишняя снежинка не прилипла на лаковый мысок сапог.       Ее успевшие озябнуть пальцы слегка дрожали, и Вовкулака сжал их в руке, кладя себе на локоть. В нос ударил чуть резковатый запах мандарина и базилика, когда его сухих обветренных губ коснулись чужие.       — Неожиданно.       — Ну, я же не дарил их тебе, когда делал предложение.       Оксанка взглянула на него с хитрым прищуром.       — Как ты узнал?       Он ухмыльнулся.       — Ты думаешь, мне полковника просто так дали?       — Нет, я думаю, тебе его дали за дружбу с Хортицей!       Оксанка рассмеялась и взяла его за подставленный локоть. Оберточная бумага заломалась, прижимаясь к шубе. Они долго шли молча по какой-то аллее; снег хрустел под ногами, и поднимался лёгкий парок от оксанкиных губ и пальцев, гревших цветы. Вдалеке проезжали машины, но шум их становился все тише.       — Оксанка, — спросил Вовкулака, нарушая молчание, — а тебе сколько лет-то?       Оксанка замерла и медленно повернулась к нему.       — А что, — огрызнулась она, — боишься жениться на старухе?       Вовкулака сжал ее за плечо. Оксанка попыталась вывернуться, но поскользнулась на ледяном наросте и только сильнее вцепилась в его руку. Он аккуратно выпрямил ее и притянул ближе.       — Нет, — ответил он, вглядываясь в ее глаза, — но, думаю, я имею право знать.       — С чего ты взял?       Он чувствовал страх, исходивший от ее тела; его кислый запах мешался с ее духами, и от этого он сам начинал бояться. Оксанкин возраст был ему безразличен, на самом деле, и он уже сто раз пожалел, что спросил, но забрать свои слова назад не мог.       Вовкулака обнял ее и положил подбородок на голову. Оксанка стояла, не шевелясь. Медленно, рывками ее свободная рука поднялись куда-то на уровень его талии и неловко похлопала по спине.       — Давай сделаем так, — прошептал Вовкулака, — сейчас я отвезу тебя домой, приготовлю тебе чай, и ты мне все расскажешь. Идет?       — Нет, — ответила она, — я так не хочу. Я вообще не хочу с тобой про это разговаривать ни дома, ни где угодно еще, — вывернулась она из его рук. — И если ты будешь развивать эту тему, то нам лучше закончить это свидание.       — Нам все равно нужно это обсудить.       — Есть вещи, которые я не хочу с тобой обсуждать. Ни в статусе твоей любовницы, ни в статусе невесты, ни жены.       — Когда-нибудь я умру, — сказал он в воздух, и Оксанка вскинула на него злые глаза. — Тогда наш сын — или дочь, бог его или ее знает, — если умрёшь и ты, останется совсем один. Я хочу знать, есть у него шанс на жизнь с хотя бы одним родителем или пора заранее подыскивать детский дом.       — Скажем так, — сказала она наконец тихо, — я не старше тебя. Даже младше. Веришь?       — Хорошо, — ответил он. — Верю.       Они замолчали. Тишина повисла между ними, гармонируя с общей какой-то белостью и вызывая у Вовкулаки ассоциации с саваном. Он посмотрел на Оксанку. Она разглядывала цветы и теребила пальцем бумагу.       — Я не хотел тебя пугать.       — Я не испугалась.       Вовкулака хотел было сказать, что, конечно, он так и понял, и что именно так пахнут люди, когда им нестрашно, и что за дурака его держать не надо, но что-то в его горле сжалось; он поднял руки и снова обнял Оксанку.       — Что ты наделал, — прошептала она, — довел беременную женщину.       — Извини, — прошептал он ей в шапку, — я так больше не буду.       — Будешь. Куда ты денешься?       — Никуда.       Ты собираешься приезжать сегодня?       Вовкулака отпечатал что-то, должное обозначать отказ, и опустил ноги в таз. От воды поднимался пар; он чуть не вытащил их назад, но заставил себя успокоиться. Ему было холодно и мокро, и следовало исправить это как можно быстрее.       В конце концов, ему нельзя было болеть.       Замок с тихим щелчком открылся. Вовкулака нахмурился. В воздухе разлился знакомый запах; звякнули, ложась на трюмо, ключи; оглушительно хлопнула входная дверь.       — Что ты здесь делаешь?       — Обычно ты попадаешь по клавишам и отвечаешь на звонки. Что случилось?       Оксанка вошла в комнату и огляделась. В углу мокрым комом валялась одежда. Вовкулака с перекинутым через шею полотенцем сидел на кровати. Перед ним стоял эмалированный таз горячей воды с маленьким, симпатичным чёрным сколом-бабочкой на боку. На покрывале притулились заранее приготовленные махровые носки.       — Понятно, — протянула она и замолчала. — Водка есть?       — Я, конечно, запойный, но, знаешь ли, не алкаш!       — Идиот ты, а не алкаш.       Водки в доме действительно не было, обнаружила Оксанка, открыв морозилку. Проблемы в этом, в общем-то, тоже не было — не одной Хортице заклинания придумывать!       Оксанка ухмыльнулась и хрустнула пальцами.       — Пей, — бросила она Вовкулаке, протягивая рюмку. — Как тебя угораздило?       — Острое, — крякнул Вовкулака. — Что ты сделала с благородным напитком? И откуда взяла?       Она закатила глаза.       — Зайчик из леса пробегал, привет передавал. С перцем намешала. Старинное ведьмовское зелье от простуды. Так что случилось?       Вовкулака пошевелил усами.       Сказать по правде, он и впрямь дурак: шёл под вечер, уже после рабочего дня, мимо Днепра, напоролся на коллег с соседнего района, бравших одного педофила; педофила-то они скрутили, а девчонка с перепугу ломанулась бежать и почему-то кинулась в реку. Лёд под ней проломился, а Днепр, чай, не ручеек...       А он на весь город самый главный герой. Да и как не помочь ребёнку?       — Идиот, — процедила Оксанка сквозь зубы и бросила в него свернутыми носками. — Я буду на кухне.       Какой же идиот, думала она, прижимаясь лбом ко стеклу; какой идиот, надо же, ведь полез спасать чужого ребёнка, — а что насчёт своего? Кто ему эта девчонка? Спас он ее, молодец, и что дальше? Если бы его утянуло под воду? Оксанка представила мёртвое, распухшее лицо подо льдом, застывшие глаза, кольцо с печаткой, вмерзшее в лёд, рыб, глодающих тело, и нервно сглотнула.       Вовкулака — живой, высохший и без пяти минут здоровый — положил ей руки на плечи и уткнулся носом в голову.       — Я знаю, какие неполадки творятся у тебя с моралью, — прошептал он, — и знаю, что слишком часто тебя в них поддерживаю, но у меня она все же есть. И я ей следую. И ментом я стал, потому что хотел этого. И тебе придётся с этим смириться.       — Ребёнку тоже придётся?       — Я буду осторожнее. Обещаю. Оксанка поджала губы. Свежо предание, ничего не скажешь!       — Иди спать. Я сейчас приду. Успокоюсь и приду.       Вовкулака с трудом оторвался от неё.       Оксанка сжала в кулаки трясущиеся руки и схватила бутылку. Стекло со звоном ударилось о тяжёлый хрусталь. Водка вылилась с тихим плеском.                   Оксанка взяла рюмку, взвесила ее в руке и, скривившись, поставила на место. Какой смех, ради всего святого, она даже не может позволить себе выпить простой водки!       Черт возьми, всего этого не было бы, не появись тогда на шабаше Хортица.       Вовкулака уже заснул, закутавшись в одеяло и слегка похрапывая. Сердце ее пронзила щемящая жалость и к нему, и к самой себе. Оксанка запустила руку ему в волосы. Вовкулака что-то промычал сквозь сон и прижался к ней ближе, мёртвой хваткой прижимая к теплому телу.       Идиот, подумала она, но чего она ждала, соглашаясь на предложение мента?       — Тебе помочь? — спросил он утром тридцать первого декабря, останавливаясь на пороге ее кухни.       В кастрюле лениво булькала картошка. В миске дымилась свекла. Ловким движением Оксанка подтянула к себе огурец, рассекла его на половины и, положив, быстро нашинковала.       — Чем ты мне поможешь? — бросила она ему, залезая в банку за следующим огурцом.       — Понятия не имею. Я, знаешь ли, раньше на Новый год брал дежурства. Оксанка ошарашенно подняла голову.       — Ты что, серьёзно?       — Абсолютно.       — Почему?       — А зачем мне? Я бобыль.       Её продрал холодок; ему и самому стало страшно от того, как равнодушно-обреченно он это произнёс, и Вовкулака опустил глаза на ее пальцы, ища взглядом помолвочное кольцо.       — Огурцы дорежь, — прервала она его мысли, — и это первый и последний раз, когда я подпускаю тебя к своей кухне. Вовкулака ухмыльнулся, принимая из рук нож и заменяя ее у стола.       — А почему не колбасу?       Оксанка замерла в раздумьях у дверцы холодильника.       — Потому что если пустить тебя резать колбасу, то оливье у нас будет без колбасы. И без сосисок. И без курицы. И без любого вида мяса.       Он пристыженно кивнул.       — Аргументированно.       Закончив с оливье, Оксанка принялась за куриные бедра. Вовкулака был отправлен намывать полы.       В спальне вместе с грязью швабра показала из-под шкафа уголок какой-то бумажки. Вовкулака присел и потянул за него.       Со старой черно-белой фотографии какой-то парень с гитарой смотрел на него и улыбался от уха до уха.       — Интересно? — услышал он за спиной тихий задиристый голос.       — Кто это? — спросил он Оксанку, чуть обернувшись.       — Какое тебе дело? Откуда ты вообще ее достал?       — Это твой бывший муж?       — Красивый, правда? И очень молодой, между прочим. Мой ровесник!       Вовкулака тяжело вздохнул и прислонил швабру к дверце шкафа.       — Зачем ты снова хочешь поссориться?       Оксанка рассмеялась.       — Поссориться? Нет, что ты. Я только хочу, чтобы ты уяснил две вещи. Во-первых, перестань пытаться раскопать мое прошлое. Ни мой возраст, ни мой муж — ничего из этого тебя не касалось и не будет касаться, даже когда я выйду за тебя замуж. Во-вторых, я не буду брать твою фамилию. Никогда. Никак. Ни за что. Да сам подумай, черт тебя возьми, зачем?       — Ты представляешь, какая будет путаница с документами? Я, может, ничего бы и не сказал, но у нас будет ребёнок, которого надо как-то записать!       — Запишем как моего, — пожала она плечами, — в любом случае, так будет безопаснее.       — Ты серьёзно считаешь, что, если у вас будет другая фамилия, то люди, которым я насолил, не тронут вас и пальцем?       — Я серьезно считаю, что наши шансы схлопотать пулю вместо подарка на Новый год и медленно умирать от потери крови, потому что твой отдел не среагировал достаточно быстро, серьезно снизятся! Я бы даже своей фамилии ему не давала, если б так было можно.       Вовкулака помолчал. Оксанка говорит, что все делается к лучшему.       Он впервые засомневался в ее правоте.       — А его фамилию ты брала? — наконец спросил он.       — Нет. Моя фамилия — только моя и Сашина.       Голос ее потух, и Вовкулака, испытывая некоторые муки совести, решил ее все-таки разговорить.       Ковать железо, пока горячо, так сказать.       — Раз уж у нас сегодня день откровений, то, может, расскажешь мне, что с тобой происходит после клуба? То ты всегда отметала мои идеи, то потом вдруг стала со всем соглашаться, теперь наконец нашла баланс, но все равно мы с тобой ссоримся. Что это? Гормоны?       — Возможно, — ответила она, отвернувшись к окну. — Да, может быть, и гормоны. Но, знаешь, я ведь всегда такой была. Неужели ты никогда не замечал?       К празднику Оксанка пошила себе платье в ателье. Длинная темно-синяя блестящая ткань спускалась невообразимыми волнами до пола, оставляя открытыми плечи и слишком большую, по скромному Вовкулакиному мнению, часть спины.       Впрочем, его мнение не играло в этом деле никакой роли.       Тёмные волосы, самостоятельно завитые без всяких заклинаний, теперь доставали только подбородка.       Стол накрыли в зале, в центре комнаты, ровно напротив телевизора; он переместился туда по легкому мановению Оксанкиной руке и легкому шёпоту, сорвавшемуся с накрашенных губ.             Вовкулака немного обиделся: он был железно уверен, что перемещение тяжестей — это его непосредственная обязанность.       За два часа до праздника зазвонил домофон.       Вовкулака оживился и тут же напрягся: сегодня они ждали только одного гостя, и, по большому счету, он сам его ждать не должен был.       — Мы кого-то приглашали? — спросил он у Оксанки.       Она улыбнулась ему дрожащими губами и сцепила руки, прислоняясь к дверному косяку.       — Да, я позвала одного... человека. Надеюсь, вы друг другу понравитесь.       — А если нет? — спросил Вовкулака и тут же пожалел об этом: Оксанка вся как-то выпрямилась, расправила плечи и воинственно подняла голову.       — Это будет очень плохо.       — Тебе придется выбирать между мной и этим человеком?       — Нет, что ты, — соврала она, а в глазах ее мелькнула паника.       Вовкулака разгладил мелкую складку на скатерти и, присев на краешек стула, посмотрел на нее.       — Врёшь?       — Да, — выдохнула Оксанка.       Вовкулака на секунду залюбовался ее часто поднимающейся грудью, тонкими пальцами, теребящими платье, и упавшей на глаза кудрявой прядью, но тут же почувствовал укол жалости.       Зачем он ее мучает?       — Значит, он мне понравится.       — Ты ведь не можешь этого обещать. Тоже врёшь, получается?       — Нет, — покачал он головой. — Просто было бы слишком жестоко заставлять тебя выбирать. Даже если там вдруг, не к ночи будь помянута, Стелла...       Оксанка резко, надсадно рассмеялась и в шутку замахнулась на него. Рукав упал, обнажая белую кожу запястья, и задорно подпрыгнули кудри.       — Типун тебе на язык! — вскрикнула она, расслабляясь.       Раздался стук в дверь. Оксанка выругалась и жестом приказала Вовкулаке накрывать на стол.       Через три расставленные рюмки и один принесенный салат Вовкулака вышел в коридор.       Там, сбивая снег с побелевших ботинок, стоял Саша. Оксанка убирала его куртку в шкаф; на полу стояли два увесистых пакета с подарками, которые Вовкулака оперативно переставил в соседнюю комнату.       — Это мой сын, Александр; Саша, это... — стала торопливо представлять их друг другу Оксанка и вдруг запнулась; Вовкулака представился, пожал Саше руку и вежливо-намекающе улыбнулся. — Мой жених, — закончила Оксанка твердо.       Вовкулака попытался скрыть изумление; Оксанка выпрямилась и положила руку ему на локоть; Сашка ехидно вскинул было брови, но быстро взял себя в руки.       За столом Оксанка тянула детское шампанское. На фужере с лимонадом до странного смешно смотрелся отпечаток ярко-красной помады.       Сашка внимательно следил за ней.       — Долго ты все это готовила?       — Вовкулака помог.       Сашка рассмеялся.       — Надо же, не подозревал у вас кулинарных наклонностей.       — Извини меня, а макароны по-флотски тебе не понравились?!       — Какие макароны? — обернулась к нему Оксанка.       Все притихли.       — Какая гадость эта ваша заливная рыба! — прокомментировал из телевизора Юрий Яковлев.       — Какие макароны? — улыбнулся Сашка.       Вовкулака сглотнул.       Донамекался.       Когда по большой молодости его наставника застрелили на обычном задержании серебряной пулей, Вовкулака не паниковал; когда он попал лапой в капкан, он не паниковал; когда в Ирии на него неслась орда серых тварей, он тоже не паниковал.       Даже когда Маринка сказала ему об Оксанкиной беременности, даже когда они подавали заявление в загс, — он и тогда не паниковал.       Паника с лихвой накрыла его сейчас, на перекрёстном допросе у любимой ведьмы и ее предателя-сынка, словно отыгрываясь за всю его прошлую храбрость, как недоделанный коллектор.       — Какие макароны? — отложил Вовкулака вилку.       Спасло его не иначе как новогоднее чудо, и он тихо, про себя, пообещал поставить за него свечку в церкви.       Сашка вдруг вытянулся и перевел взгляд на настенные часы.       — Мам, — закричал он, меняя тему и вскакивая с дивана, точно расправившаяся пружина, — переключай!       В одну секунду в комнате погас свет, переключился на обращение президента телевизор, откуда-то перед Вовкулакой взялась пачка бенгальских огней, и зашипела бутылка шампанского в Сашкиных руках.       — Поджигай, — шикнула на Вовкулаку Оксанка, протягивая ему зажигалку.       Вещал с голубого экрана Янукович. Золотые искры отрывались от огней в руках и гасли на ковре. Сашка свой гордо вставил в картошину.       За несколько секунд до боя часов Оксанка и Сашка запереглядывались. Вовкулака осторожно придвинул к нему свой фужер и подлил Оксанке лимонад.       Ударили куранты — и тут же за окном грохнул салют.       Сердце у Вовкулаки сперло; он перехватил огонь в левую руку и, рывком притянув Оксанку к себе, поцеловал ее.       — Шампанское вкусное, — улыбнулся Сашка. — Вы пейте, пейте.       Но голос у него дрожал, как дрожали отведенные от матери с ее женихом глаза, как дрожали Оксанкины руки, вытиравшие помаду с чужих губ, и дрожали слезы на Вовкулакиных ресницах.       Оксанка под столом нашла его ладонь и крепко сжала.       — Вы что, главные фанаты президента? — спросил Вовкулака у Сашки часа в четыре, складывая посуду в посудомойку.       На кухне снова горел свет. Оксанка уже давно спала, честно отправленная в комнату сыном и женихом. Телевизор теперь пел что-то почти беззвучно.       — С чего вы взяли?       — Ну, знаешь, я никогда не слушал его новогоднее обращение. Тем более в темноте, с огнями и контролем времени.       Сашка рассмеялся.       — Ну, во-первых, это семейная традиция. Во-вторых, мы за ним в общем-то тоже не следим — так время до двенадцати отмерять проще. Ну, на других каналах бог знает, как, а тут точно Новый год не пропустишь — куранты обязательно будут. А что в темноте и с огнями... а какой без них праздник?       Одни праздники грозили плавно перелиться в другие.       — Оксанка, — окликнул Вовкулака, нежась в кровати, — до свадьбы неделя осталась.       Оксанка, крутившаяся у зеркала, согласно кивнула.       — Тебе разве не надо как-то готовиться к свадьбе, исполнять какие-то обряды?       — Это Хортице готовиться надо будет, а я второй раз замуж иду, мне уже ничего не надо.       Вовкулака похлопал по одеялу. Она послушно легла рядом с ним.       — Знаешь, я никогда не думал, что женюсь. Когда-то давно, лет в двадцать, это казалось мне естественным течением жизни; я даже был влюблён в одну девушку в институте и провожал ее до дома... потом перестал. Потом решил, что моя река через равнину брака не бежит. А потом вернулся в свою квартиру.       Оксанка закрыла глаза и прижалась затылком к его груди.       — Интересные откровения у тебя с утра.       — Откровенность за откровенность.       Она провела пальцем по его руке и немного постучала по костяшке. Вовкулака почувствовал, как ускорилось ее сердце и успокоилось с долгим вздохом.       — Рассказ о моем муже не может считаться откровенностью. Его даже не было.       Конечно-конечно. Он так и понял.       Он не спал. Сквозь окно в спальню падали солнечные лучи, и в них кружилась пыль.       Все должно было случиться сегодня через четыре часа.       Вовкулака с удовольствием поспал бы еще, но Оксанка тридцать раз просила его разбудить ее в семь утра, завела три будильника, из которых не услышала ни один, и теперь все еще сопела на соседней подушке.       — Оксанка, — прошептал он. Оксанка вопросительно что-то промычала, не открывая глаз. — Ты опаздываешь в салон. У нас свадьба сегодня, Оксанк.       Он вскрикнул, когда Оксанка ударила его локтем по рёбрами, резко садясь на кровати. Вовкулака еще успел восхититься её голой грудью, но она быстро накинула на себя рубашку — его рубашку! — спрыгнула и стала собирать разбросанные по полу вещи.       — Будь ты проклят!       — Не надо меня проклинать!       — Чтоб тебя черти взяли!       — Я не хочу, чтоб они меня взяли!       — Да тебя ни одна зараза не возьмет!       Вовкулака поймал брошенные в его сторону штаны.       — Выметайся!       — Какого черта? Мы сегодня женимся, почему я должен уходить?       — Потому что я должна одеться!       — Значит, видеть тебя в платье до свадьбы мне нельзя, а сексом с тобой заниматься — пожалуйста?       Оксанка медленно повернулась и наклонила голову. Вовкулака вздрогнул, натянул штаны и поспешно выскочил из квартиры.       В подъезде он прислонился к оксанкиной двери и улыбнулся.       Дверь чуть приоткрылась.       — И будь любезен, оденься нормально!       Он, конечно, был очень послушным кавалером. Возможно, даже слишком, думал он, дергая головой, чтобы поправить тугой воротник рубашки. Вокруг суетились молодые парочки, украдкой целуясь и тихо хихикая. Вовкулака слегка посмеивался над ними, прекрасно понимая, что Оксанка целоваться на людях никогда не согласится.       Хлопнула на улице дверь машины. Вовкулака метнулся к окну, слегка отдернул занавес и задохнулся. Он знал, что Оксанка не хотела брать свадебное платье и даже посмеивалась над этой идеей — что ей, двадцать, что ли? — но такого он не ожидал. Оксанка вышла в шубе наопашь, в белом брючном костюме и высоких белых сапогах — мать честная, где только достала? — и с этим букетом невесты из сухоцветов, маленьким, даже в какой-то мере скромным, но все ещё великолепным. На ее раннем сроке он ещё не видел живота, и от этого к горлу подступили слезы.       Из-за машины показался Сашка и подал матери руку. Оксанка вскинула бровь. Сашка закатил глаза и слегка подтолкнул её; она рассмеялась и взялась за локоть.       Вовкулака отступил и взглянул на себя в зеркало.       Он, как бы ни было смешно и странно, женился в первый раз. Что происходит за закрытыми дверями, он видел только в фильмах и не очень-то им доверял.       Он опустил взгляд на свои руки: они мелко подрагивали, и Вовкулака сердито сжал их. Тут же забилось сердце и перехватило дыхание; он поправил волосы, провел пальцами по щекам, — предательски дернулось веко, — одернул пиджак, заранее подогнанный Оксанкой по фигуре, и развернулся ко входу.       Оксанка шла уверенно и быстро, и дробный стук ее каблуков эхом раздавался по просторному залу. Сашка улыбался, держась чуть позади нее, так, чтобы не мешать, но быть рядом в нужный момент. Мальчишка нагло подмигнул ему. Вовкулака украдкой показал кулак и сосредоточился на Оксанке.       Назвать ее невестой у него не поворачивался язык. Не сейчас, не ее, с этой походкой и немного надменным лицом, не с этой аурой, не с этим цокотом от каблуков, разносившимся от нее на ползала, не с этими короткими завитыми волосами, не с этой кровавой помадой — да, впрочем, почти никогда, все это ведь всегда при ней было.       Оксанка сжала его руку чуть сильнее, чем было нужно, когда все та же женщина позвала их в зал.       Вовкулака подавил улыбку. Он чувствовал уверенность, исходившую от Оксанки длинными приятными волнами, и плохо скрытую дрожь впивавшихся в локоть ногтей.       Хотел бы он тоже в нее вцепиться.       Но рука мягко соскользнула, когда Оксанка наклонилась к книге.       Роспись у Оксанки была чёткая, ровная, с заостренными углами и чертой на конце. У Вовкулаки — крупная, округлая, как у второклассника советской школы.       — Властью, данной мне, объявляю вас мужем и женой!       И все?       Все, подумал Вовкулака, сжимая в руке тонкие дрожащие пальцы своей жены, чтобы надеть кольцо; тонкое, золотое, оно ловило отблески зимнего солнца, медленно скользило по коже и вдруг село как влитое.       Вовкулака моргнул — и ему показалось, что оно всегда там было.       И тем удивительнее оказалось наблюдать, как Оксанка надевала кольцо ему самому; и тем сиротливей казалось предназначенное для него место, пока холодная полоска не обхватила его. Вовкулака усилием воли напомнил себе дышать.       Острые ногти впились в его ежик и притянули ниже — Оксанка даже на каблуках до его губ не доставала. Сердце забилось сильнее.       Они второй раз целовались на Сашкиных глазах, но теперь, кажется, Оксанка больше не паниковала от этого.       Вот женой он Вовкулака назвать мог.       На выходе из загса он притормозил.       — У тебя фотик есть? — спросил он Сашку.       — Есть.       — Тогда пшел вперед.       — Какого черта? — возмутилась Оксанка. — Зачем ты его поперёк нас пускаешь? Мы первые должны идти!       — Я сказал, по-шел впе-ред. Сама все увидишь, дай мне дело сделать!       Сашка ухмыльнулся, понял его и, тряхнув волосатой головой без шапки, выскочил на улицу, подперев широкую деревянную дверь валявшимся у крыльца камнем. Вовкулака дождался, пока он — его пасынок! — извинится перед прохожим, другим, встанет на одно колено, повернёт фотоаппарат...       ... и, рывком подхватив Оксанку на руки, вышел вперед.       Сверкнула вспышка; дернулась, царапая его шею, Оксанка и нелепо взмахнула ногами; Вовкулака напрягся и, извернувшись, снова ее поцеловал.       Сашка бешено защёлкал камерой.       — Сволочь! — прошептала Оксанка Вовкулаке на ухо, оказавшись на твёрдой земле.       За их спинами раздались аплодисменты, быстро оборванные гулким хлопком деревянных дверей.       Сашка, шутливо откланявшись, убежал на работу, а Оксанка снова прижалась к Вовкулаке.       — За теми кустами кто-то есть. Мне лень всматриваться, но кто-то явно отводит мне глаза.       Он принюхался и усмехнулся.       — Это твои девчонки. Не прогоняй их.       — Тоже мне, девочки-цветочницы нашлись.       — Какая невеста, такие и цветочницы. Подружек же у тебя не было? Вот и довольствуйся тем, что есть.       Она вздернула бровь. Вовкулака рассмеялся.       — Если кто-то узнает...       — Да брось.       На проспекте загудел чей-то свадебный кортеж. Первая машина ехала с опущенными окнами, и оттуда пел на полной громкости голос Магомаева про широкую эту свадьбу, которой места было мало, и неба было мало, и земли... Сашка, еще видимый вдалеке, бросился в пляс, громя сапогами ближайший сугроб; Вовкулака попробовал было тоже, но как-то хрустнуло тихо его колено, и он, приосанившись, медленно побрел рядом с женой.       Женой!       От этого слова пело все внутри, и Вовкулака почти дрожал от восхищения собой и ей, и повторял про себя на все лады: женой!       — Такси?       — Премиум?       — Мерседес-Бенц? — кивнул Вовкулака на проезжавшую мимо машину с шашечками, вытягивая руку.       — Устроит.       — Я снял отличный номер в отличном отеле. Пять звезд, завтрак в постель, моя месячная зарплата...       — Почему не моя квартира?       — Потому что я не хочу, чтоб сегодняшняя ночь была чем-то рутинным.       Оксанка подавила смешок.       — Поздравляю, — донесся голос водителя, стоило им отъехать.       Оксанка медленно повернула голову к нему.       — С чем?       — Со свадьбой, разумеется. Извините, очень уж заметно. У вас букет на коленях, костюм белый, кольца новые, нецарапанные — я заметил, когда пан расплачивался, — и еще вы за руки все время держитесь. Оно, конечно, пожилые пары тоже так делают, но в совокупности... да и разговор ваш. Да и вообще вы ведь меня у загса поймали!       — Какой вы внимательный, однако! Вовкулака, — прошипела Оксанка, — а скажи, пожалуйста, ты давно Рудого не видел?       — Давно, — сглотнул Вовкулака, пиная водительское кресло, — он в командировке был. Будет. До завтра.       — Какая досада, — ухмыльнулась она, — неужели ты не мог так подтасовать, чтобы он успел на нашу свадьбу?       — Как же я это сделаю? Срочно потребовали, пришлось ему ехать.       И Вовкулака был готов поклясться, что видел, как мелькнули в глубине ее глаз болотные огни.       — Тебе кто волосы-то красил? — спросил он шёпотом на выходе из машины.       — Серый вчера. Мы сначала думали Хортицу попросить, ну, ее чары-то никакая ведьма не раскусит, но потом подумали — она ж не знает о вас, да? А тут вопросы пойдут, отмазываться надо будет, думать, а мы и на работе думаем. Короче, сами с усами. Еще раз со свадебкой! — крикнул Рудый со всей мочи и, посигналив, поехал на службу.       — Хорошая краска, — бросила Оксанка, поднимаясь по лестнице, — могли и не маскироваться.       — Мы не были уверены, что ты захочешь видеть его на своей свадьбе.       — Так это и твоя свадьба тоже.       Вовкулака открыл дверь и глубоко вдохнул. Оксанка вошла первой и бросила сумочку на полку в прихожей; огляделась по-хозяйски и протянула руки назад. Вовкулака подхватил соскользнувшую шубу.       На полутемной кухне Оксанка стояла и смотрела в окно. За стеклом простирался лес. Восходящее сердце тускло светило где-то внизу, окрашивая верхушки далеких деревьев в красный и бросая блики на окна соседних домов.       Вовкулака подошёл ближе и обнял её. Она прислонилась к его плечу, и что-то спокойное и знакомое билось в груди.       — Интересно, какие у нас будут дети, — прошептала она в тишине.       — Вероятно, мохнатенькие.       Острый локоть впился ему в живот. Кончалась первая неделя их брака.