допрос.

      Комната была одновременно допросной и домашней — странная, почти абсурдная смесь интимности и серого отчуждения полицейского отдела. Настольная лампа, единственный источник света, бросала резкий свет на столешницу, оставляя причудливые углы в полумраке. ‎ ‎      Олежа сидел на стуле напротив, скрестив ладони на груди. Честно говоря, он правда-правда старался не улыбаться — Антон стоял у стола, весь из себя серьёзный и хмурый. Он опирается на поверхность и смотрит на Олежу с той самой невозмутимостью, которую обычно приберегает для деловых переговоров с особо важными и неприятными персонами. ‎ ‎      Только сейчас он не Антон Звёздочкин. Он — сотрудник полиции... То есть, стремился им быть. ‎ ‎      — Итак, — начал Антон. Его бархатистый голос прозвучал ниже обычного, с нарочитым холодом, — гражданин Душнов, Вы понимаете в чём Вас обвиняют? ‎       ‎Олежа прикусил губу, приглушая предательский смешок. Антон выглядел до ужаса абсурдно в своей обычной красной футболке и светло-коричневых брюках — без единого намёка на полицейскую форму, но с таким выражением лица, будто перед ним действительно опасный преступник, которого удалось поймать сквозь кровь и пот. ‎ ‎      — В убийстве, гражданин Душнов! Вас обвиняют в убийстве! — напомнил Антон, заметив его усмешку и оттого чуть прищурившись и стукнув кулаком по столу. — Это Вас веселит? ‎ ‎      — Немного, — признался Олежа, откидываясь на спинку стула с разведёнными по обе стороны руками: жест капитуляции. — Убийство это не очень... Возбуждающая тема. Ты бы мог, к примеру, сказать про какую-нибудь мелкую кражу или... ‎ ‎      — Часть 1 статьи 105 Уголовного кодекса Российской Федерации. Убийство. Наказывается лишением свободы на срок от шести до пятнадцати лет. Вы имеете право хранить молчание. Всё, что Вы скажете, может быть использовано против Вас, — прервал Антон, обходя стол и останавливаясь позади Олежи. Олежа почувствовал как горячие ладони легли ему на плечи, неожиданно сильно сжав. Возможно, Антон и правда слишком вжился в эту роль, раз звучал так убедительно, что Олежа на секунду забыл как дышать. ‎ ‎      Антон искусен в своей игре. ‎ ‎      Его пальцы скользнули по шее Олежи, поползли вверх и зарылись в волосы у основания черепа, резко потянув голову назад. Олежа невольно шикнул — тихо, но достаточно звучно, чтобы Антон услышал. Это не было больно, нет. Антон умел контролировать себя. Это просто было неожиданно для Олежи. ‎ ‎      — Признаётесь в убийстве, Душнов? — голос Антона стал жёстче, отчего «обвиняемый» громко сглотнул. ‎       ‎— Нет, — кое-как выдавил из себя Олежа, — я... Невиновен. ‎ ‎      — Все люди, подобные Вам, говорят одно и то же. Вы обвиняете других в своих деяниях, пытаетесь переложить ответственность на мнимую случайность. Гражданин Душнов, я выбью из Вас правду. ‎ ‎      Антон отпустил его волосы и обошёл стол снова, опираясь на край. Свет лампы падал на его лицо с нижнего угла, делая черты резче, а янтарные глаза — темнее. Затем, он достал из кармана наручники — настоящие, металлические, купленные (или взятые из участка во время последней стычки с представителями власти) специально для этого и положил их на стол с глухим стуком; Олежа наконец соизволил вздрогнуть. ‎       ‎— Вставайте, — приказал Антон, и Олежа, хоть и с кривой лыбой на губах, подчинился, вместе с тем поправляя взъерошенные волосы. ‎ ‎      Подобно стервятнику, наблюдающему за жертвой, Антон обошёл стол в очередной раз и встал перед Олежей вплотную. Так, Олежа теперь прекрасно чувствовал его тепло, запах. ‎ ‎      Руки Антона легли ему на бока, скользнули под футболку, заставляя вздрогнуть от контраста жарких ладоней и прохладного воздуха. ‎ ‎      — Статья 51 Конституции, — продолжал Антон, расстёгивая пуговицы на рубашке Олежи одну за другой. — Никто не обязан свидетельствовать против себя самого. Но я вижу, Вы дрожите. Это страх? ‎ ‎      Олежа промолчал. Его рубашка упала на пол, оставляя его в одной только футболке, которую Антон тут же задрал вверх, обнажая живот и слегка выпирающие рёбра.       Ладони Антона прошлись вдоль солнечного сплетения, спустились ниже, к пупку, и ещё ниже... И тут же замерли. ‎       ‎— Антон... — смущённо буркнул Олежа, но тот перебил его, прижав палец к губам. ‎ ‎      — Нет. Здесь я Правосудие. Я тот, кто решает, виновны Вы или нет. И пока что улики против Вас. ‎       ‎Он развернул Олежу спиной к столу и толкнул — мягко и в то же время настойчиво, грубо и заботливо. После он навис над ним, одной рукой придерживая за бедро, другой — взял наручники. ‎ ‎      Металл щёлкнул. ‎ ‎      Наручники сомкнулись на запястьях, и Олежа потянул руками на пробу — холодные, тяжёлые, они впивались в кожу. По ощущениям эти наручники такие мягкие как для настоящих постельных игр. ‎       ‎Антон довольно усмехнулся и поднял скованные руки Олежи над головой, закрепив цепочку за ножку лампы. ‎ ‎      — Вот так-то лучше, — пробормотал он, оглядывая свою работу, — теперь Вы никуда не денетесь. ‎ ‎      С этими словами Антон наклонился чуть ниже, оставив мимолётный поцелуй у виска Олежи. Его возлюбленный был пойман в буквальном смысле, и от этого осознания волна жара прокатилась по телу, скручиваясь внизу живота. ‎

***

‎       ‎Антон отпустил бедро Олежи и уткнулся ему в шею, поддев ладонь между их телами чтобы приспустить свои брюки, затем расстегнуть ширинку штанов Олежи. ‎       ‎— Я добьюсь правды любой ценой, слышите? Раскайтесь сейчас. Потом будет поздно. ‎ ‎      Мгновение, и он стягивает штаны Олежи вниз вместе с его бельём, оставляя Олежу нагим на столе. ‎       ‎Антон на мгновение замер. ‎ ‎      Лампа высвечивала каждую родинку, каждый изгиб Олежи. Это прекрасное зрелище. И всё же, Антону этого мало — он беззастенчиво раздвигает ноги Олежи, ласкает их, губами касается груди, упиваясь ответными мягкими стонами. ‎ ‎      — Признайтесь, Душнов... Я буду милосерден если Вы признаете свою вину. ‎ ‎      — Мне не в чем признаваться, — Олежа, тот самый мечтатель и человек, желающий стать актёром, совершенно не вписывался в рамки ролевой игры. Он краснеет, ёрзает и говорит повседневным голосом, поистине напоминая не преступника, а поддельную жертву обстоятельств. ‎       ‎— Упрямый, — заметил Антон с одобрением. Он корректировал действия Олежи сам, интерпретируя их на свой лад. — Мне нравятся упрямые. Их ломать интереснее. ‎ ‎      И Антон не соврал. Он ломал. Его пальцы, смазанные лубрикантом, изводили. ‎ ‎      Руки Олежи дёрнулись, желая коснуться Антона, обнять его, но интенсивно звякающая цепь не пускала. Оставалось только лежать и таять, чувствуя, как предвкушение сжимает всё сильнее и сильнее. ‎       ‎Когда с подготовкой было покончено, Антон притянул Олежу ближе к краю стола, позволяя ему обхватить его ногами и скрестить лодыжки за надёжной спиной. ‎ ‎      Но заветный момент для Олежи так и не настал. ‎ ‎      Не сейчас. ‎ ‎      — Смотрите на меня, гражданин Душнов. В глаза. Готовы раздвинуть ноги лишь бы не говорить правду? — Антон вновь слегка оттянул волосы Олежи, улыбаясь как-то не по-своему, — Вы не сядете в тюрьму, Душнов. Я выкуплю Вашу свободу. Я стану ежедневным напоминанием о Вашем грехе, пока Вы кричите на этом проклятом столе. И поверьте, когда это случится, я не стану слушать Вашу правду. ‎ ‎      Первое движение было медленным, осторожным. Антон входил постепенно, давая привыкнуть, но не останавливаясь. Человек под ним застонал, пальцы сжались в кулаки над головой, цепь в очередной раз звякнула. ‎ ‎      Антон замер, видя реакцию — дал время, а потом начал двигаться — размеренно, глубоко, не отрывая острого взгляда от стыдливого выражения на лице Олежи. ‎       ‎— Конституция гарантирует Вам право на защиту, — пробормотал он. — Но я не вижу, чтобы Вы защищались. Вижу только как Вы принимаете, как сдаётесь. Настолько нравится? Наказание превращается для Вас в экстаз? ‎ ‎      — Антон... Пожалуйста... — Олежа пытался возразить, но слова превратились в более громкие стоны, когда Антон неожиданно ускорился. ‎ ‎      — Здесь нет Антона, — напомнил он, толкаясь сильнее. — Здесь только закон. И Вы — под ним. ‎      Стол скрипел под их весом, лампа качалась, отбрасывая дрожащие тени на стены. Олежа чувствовал, как всё внутри дрожит, как удовольствие нарастает волнами, накатывая всё сильнее. ‎ ‎      — Признавайтесь, — прошептал Антон, на сей раз чересчур сладко, с блаженной улыбкой, — скажите что Вы готовы сдаться. Скажите что я могу брать Вас каждый день. ‎ ‎      Антон толкнулся в последний раз, войдя во всю длину, и Олежа сломался окончательно, выгнувшись и крича его имя — волна наслаждения накрыла его целиком, смывая остатки сознания, оставляя только ощущения — горячее тело Антона, его руки, его дыхание. ‎ ‎      Антон последовал за ним, вцепившись пальцами в его бёдра с глухим стоном. ‎ ‎      Некоторое время они молчали, тяжело дыша, пока мир постепенно не вернулся в фокус. ‎       ‎Антон первым пришёл в себя. Потянулся к наручникам, расстегнул их, освобождая покрасневшие запястья Олежи. Тот обиженно-болезненно застонал, опуская затёкшие руки, и Антон подхватил их, целуя. Вслед за поцелуями последовала необходимость поглаживающими движениями нанести на покрасневшую кожу крем. ‎       ‎— Прости, — Антон буквально заворковвл над ним, возвращая собственный тёплый, заботливый голос. — Больно? ‎ ‎      — Нормально, — Олежа притянул Антона ближе к себе. — Ты слишком вжился в роль. ‎ ‎      — Ты вроде как хотел этого, — напомнил Антон, помогая ему сесть. — как ощущения? Хочешь пить? ‎       ‎— Ощущения странные, но... хорошие. Очень хорошие. Давай попьём позже? ‎ ‎      Антон кивнул и без лишних слов обнял его, прижимая к себе. Пожалуй, вода, душ и мягкая постель могли ещё чуть-чуть подождать. Сейчас важен лишь момент тепла между ними. ‎       ‎— В следующий раз выбери что-то менее криминальное, — заключил Олежа. — Может, налоговую проверку.