Десертные блюда, которые тр*хали языком

- Не надо, хозяйка, нет… - Тебе не нравится? - Нравится, но, пожалуйста, хватит, хозяйка… - Ах вот ты как, неблагодарная шл*ха! Ты должен быть благодарен своей хозяйке за то, что она сделала твою задницу почти такого же ярко-красного цвета, как всякая символика твоего любимого Гриффиндора! - Я благодарен, хозяйка, но мне больно… Отдерёшь мою бедную задницу по полной, так я спать с тобой не смогу, и удовлетворять тебя не смогу, хозяйка… И все равно Пэнси Паркинсон продолжила хлестать своего раба Рона Уизли БДСМовской плёткой по заднице (Рон был полностью раздетый и приподнятый цепями к обеим своим рукам и заодно ногам), применив плётку ещё 4 раза, а до того, как Рон заговорил с ней - 21 раз. В итоге Паркинсон 25 раз отхлестала плёткой задницу своего раба, своей шл*хи, «личной игрушки». По окончании столь жёсткой экзекуции задница Рона и вправду была ярко-красная, как всякая символика не так давно ещё существовавшего факультета Гриффиндор школы чародейства и волшебства Хогвартс. Пока Паркинсон хлестала Рона, он то и дело стонал, ведь ему это должно было нравиться, он должен был испытывать удовлетворение, как и его хозяйка, которая столь охотно использовала на нём плётку. Сейчас Паркинсон стояла и ходила несколько ниже него, и хлестала по заднице, и каждый раз охотно, страстно, горячо и, конечно, жестоко, хотя о моральной неправильности своих действий Паркинсон едва ли думала. Ещё Паркинсон несколько раз ударяла Рона правой ногой, прямо надетым длинным кожаным сапогом чёрного цвета. В таких случаях Паркинсон ударяла, как правило, по члену или же по заднице, а Рон, хоть ему и было больно, должен был только довольно стонать, причём так, чтобы хозяйке не показалось, что её «личная игрушка» фальшивит и не старается в стоне. Рон вообще всегда должен был довольно стонать, что бы ни удумала хозяйка - раздеть ли его догола, сжав своими руками его член, припереть ли его к стенке, голым либо полуголым, и лизать ему участок между грудью и животом… В общем, Рон всегда должен был довольно стонать, чтобы хозяйка была довольна, а то и возбуждалась - она ведь была девушка как минимум озабоченная, да что уж там - развратная, развратная и жестокая к своему рабу, если он не слушался её или хоть чем-то не угождал ей. Сейчас досталась только заднице Рона - по ней и плётка прошлась, и ещё 2 раза правая нога хозяйки. Сейчас, кажется, к 11 вечера 1 марта 1999 года, Рон угождал хозяйке, вследствие чего она была жестока, но не слишком - бывало так, что она была жестока в меру, сносно, а вот в каких-то ситуациях могла прям свирепствовать и заодно быть неуравновешенной, агрессивной… Когда-то, когда Рон только оказался рабом и «личной игрушкой» Паркинсон, а было это почти год назад, ну или почти 10 месяцев назад, он сопротивлялся ей, если не физически, то как-то душевно, словесно - грубил, был токсичен к ней так же, как она к нему, демонстрировал тем самым определённую непреклонность, несгибаемость, насколько это вообще было возможно. Паркинсон отвечала на всё это садизмом, настоящим террором, и физическим, и душевным, психологическим, самыми разными извращениями и домогательствами, в том числе сексуальными, пользуясь тем, что у неё были абсолютно неограниченные права в отношении «личной игрушки». В какой-то момент в душе Рона воцарились отчаяние, деморализованность и заодно понимание того, что просто так провоцировать хозяйку не стоит, просто потому что меры она зачастую не знает, а хлестает до крови. Это можно было бы назвать смирением. В какой-то момент изменился и тон общения Рона - смелость, грубость, даже токсичность сменилась стонами всякий раз, когда хозяйка затевала то или иное «развлечение» и смиренным, даже раболепским тоном обращения к хозяйке, как и ответом на какой бы то ни было её вопрос. В общем, теперь 1 марта 1999-го, некогда храбрый, бесстрашный, несгибаемый, грубоватый и резкий Рон был весьма жалкой тенью прежнего себя. Где-то в душе он стыдился себя нынешнего - раба, безропотно глотающего любую выходку, любую оргию со стороны явно свихнувшейся в какой-то момент хозяйки, участвующего во всех этих оргиях, какими бы грязными и мерзкими они ни были. При этом там же, в душе, как-то мысленно Рон внушал себе, что у него попросту нет другого выхода, кроме, как прогнуться под хозяйку и смиренно стонать в ответ на её домогательства, и что он, по крайней мере, останется в живых, а не будет забит насмерть или, например, отдан на съедение мерзкому вожаку оборотней Фенриру Сивому только если прогнётся и будет делать, что велит хозяйка, как бы отвратительно, позорно, грязно это всё ни было. Смирение и безропотное глотание всего того, что вытворяла хозяйка, помогло, по крайней мере, дожить до конца мрачного, всё более беспросветного буквально с каждым днём 1998 года и даже встретить новый, 1999 год, пережить зиму 1999-го... Рону однозначно всё это ни нравилось, а когда ему надо было стонать, говорить хозяйке что-то приятное или возбуждающее, он просто играл противную самому себе роль, тогда как искренен не был. Впрочем, со склонностью к правде, несгибаемости, бескомпромиссности, бескомпромиссному сопротивлению теперь долго не проживёшь - Рон уже почти 10 месяцев жил при победившем зловещем Тёмном лорде Волдеморте, победившем и подавившем какое бы то ни было организованное сопротивление, о чём Рон, может, и не в полной мере, но был осведомлён. При желании остаться в живых сопротивляться, восставать теперь не имело никакого смысла - все сопротивленцы и восставшие закончились, были так или иначе убиты или же пленены, что, впрочем, означало, как и убийство, что эти люди больше не представляют угрозу для режима, и что режим вполне прочен, как и власть Волдеморта, которого, правда, все именовали не поимённо, а только Тёмным лордом. Рон тоже был сопротивленец, но проиграл, воочию видел крах своего Ордена феникса, полнейший, жестокий, кровавый разгром, гибель бесчисленного количества товарищей, которым, однако, в какой-то степени повезло - они, по крайней мере, давно уже не мучаются, в миру ином, если он существует… Всё это, все эти мысли, все соответствующие воспоминания ввергали в уныние, даже депрессию, хотя грустить в присутствии хозяйки было невозможно, тем более плакать - отхлестала бы за то, что «личная игрушка нюнится и портит настроение». И вот сейчас, всё того же 1 марта 1999-го, Рон безропотно и с наигранным стоном выдержал 25 ударов плёткой со стороны хозяйки. К тому моменту Рон уже и забыл, какой это в общей сложности раз, когда хозяйка вот так вот замахивается на него этой своей плёткой и бьёт его, получая от этого удовлетворение, а то и удовольствие. Как бы то ни было, отхлестав Рона 25 раз, Паркинсон временно отложила плётку и стала протирать всё так же висевшую «личную игрушку» влажными салфетками. Особенно тщательно Паркинсон протирала длинный член Рона. - Да, да… - проговорил в один момент Рон негромко, но удовлетворённо. В той или иной степени Паркинсон протёрла Рона с головы до ног, особенно увлёкшись членом и задницей. - Спасибо, хозяйка… - сказал Рон прям раболепским тоном, когда Паркинсон протирала его задницу. Закончив с протиркой «личной игрушки», Паркинсон невербальным, то есть, непроизносимым вслух заклинанием отвязала его от удерживавших его приподнятым оков - кто-то словно вмиг отцепил Рона от каждой оковы, и он рухнул на пол животом. Паркинсон теперь возвышалась над своей «игрушкой», встав в полный, невысокий, впрочем, рост. У Паркинсон, этой 18-летней рабовладелицы, были равномерная, аккуратно состриженная в нужных местах каре, здорово-бежевая кожа, лицо с плавными стройными чертами, не слишком тонкие, но и не слишком густые чёрные брови, болотно-зелёные, часто с огоньками садизма и разврата глаза, прямой нос, в меру заметные розовые губы и небольшой подбородок. Телосложения Паркинсон была равномерного и стройного, грудь и попочка были, но не очень большие, Рона они даже никак не завлекали, хотя Паркинсон он, конечно, говорил иное, то и дело нахваливая и «прекрасные сиськи», и «сочную попочку». Учиняя над Роном всякие увеселения, проводя с ним почти что весь день и редко покидая территорию своей большой спальни, Паркинсон в присутствии Рона всегда была одета весьма неформально, как шальная БДСМщица, тем более, что она была просто помешана на БДСМ. При каком бы то ни было «развлечении» на Паркинсон непременно были чёрный лифчик, словно сделанный из скотча, небольшие чёрные стринги, достаточно тёмные, какого-то бледного оттенка чёрного кальсоны, причём они были не общие, то есть, на 2 ноги, а отдельная на каждую ногу, и наконец длинные кожаные сапоги, тоже чёрные. Впрочем, в таком виде Паркинсон ходила только в пределах спальни, тогда как к родным, своей семье выходила, переодеваясь во что-то совсем другое - они, насколько понял Рон, не особо поддерживали её увлечённость БДСМ, может, даже были против, хотя за Рона никогда не заступались. Рон был повыше Паркинсон и помускулистее, но совершенно беспомощен что перед плёткой хозяйки, что перед чёрным, с небольшими серыми шипами ошейником на своей шее, который Паркинсон могла при желании привести в магическое действие кое-каким паролем из своих уст, после чего шея бедного Рона как будто раскалялась… Паркинсон неизменно пшикала или обливала Рона то одним, то другим парфюмом или одеколоном, и все они были схожи своей настойчивостью, запахом, сильным до передёргивания, а то и рвоты. Так было и утром всё того же 1 марта 1999-го. - На колени, на колени, - сказала Паркинсон всё так же голому Рону, который, после того, как хозяйка отцепила его от оков, упал животом на пол. Рон встал на колени. Согнулся он при этом так, что при желании Паркинсон могла бы стоя отхлестать его спину. - Что мне делать с твоими прекрасными сапогами, хозяйка? - спросил, раболепствуя, Рон. - Протирать их влажными салфетками, целовать или лизать? - Лизать, - ответила с пошлой ухмылкой Паркинсон. - Да, хозяйка. Какой сапог лизать? - Левый. - Да, хозяйка. И Рон максимально близко подполз к сапогам хозяйки, после чего взялся обеими руками за левый и на полном серьёзе начал лизать его с невероятной тщательностью. С такой же тщательностью Рон протирал потом тот же самый левый сапог хозяйки, когда хозяйка ему это приказала. После этого хозяйка наконец разрешила Рону одеться, и он, встав и выпрямившись во весь, достаточно высокий рост, оделся в то, что ему позволяла носить хозяйка - выше пояса не было ничего, ниже же пояса были чёрные твёрдые джинсы без каких-либо трусов, зато с твёрдым ремнём, и не такие длинные, как у Паркинсон, чёрные кожаные сапоги. Собственно на ногах Рона при этом не было никаких носков. - К стене, Уизли, - распорядилась Паркинсон, - буду двигать языком в твоём грязном рту. Сказано - сделано: Рон, хоть и задница по-прежнему болела, прям опёрся ею на одну из стен спальни хозяйки, как и спиной, открыл рот и позволил хозяйке ввести туда свой язык. Перед тем, как приступить к очередному «развлечению», Паркинсон одним невербальным заклинанием сменила ошейник Рона на серый, без шипов, зато меньшего размера и более узкий, так что когда Паркинсон делала этот ошейник за прикреплённую к ней цепь, у Рона могло перекрыть дыхание, и резко. Это у Паркинсон тоже было своеобразное «развлечение». Сейчас Паркинсон держала правой рукой цепь, 1 раз дёрнув её, а левой как-то держалась за огненно-рыжее каре Рона, ну а языком, понятное дело, буквально тр*хала языком. Рон при этом не мог простонать, ведь язык хозяйка засунула на немалое расстояние, так что у Рона не было возможности издать вообще никаких звуков. - Моя игрушка, моя шл*ха… - простонала Паркинсон, высунув язык изо рта Рона и явно решив ещё облизать ему шею. - Тебе нравится? - Мне нравится всё, что нравится тебе, хозяйка, - ответил Рон, раболепствуя, негромко и как будто с лёгким стоном. После того, как Паркинсон полизала Рону шею слева, он неожиданно спросил: - Хочешь, я удовлетворю тебя, хозяйка? - Удовлетворишь? - переспросила Паркинсон, буквально впившись в Рона своими глазами. - Как? - Приподниму тебя, взявшись своими руками за твою прекрасную попочку, так твоя голова будет на одном уровне со мной, и ты сможешь лизать мой рот, шею и другие места более страстно, к тому же твоё лицо будет совсем рядом с моим, твои прекрасные сиськи - рядом с моей грудью… - А шл*шка сегодня развратная, как никогда! - Наверняка мои руки будут счастливы, что сама Пэнси Паркинсон, моя хозяйка, коснётся их своей прекрасной попочкой… - Смотри у меня - не удержись, и я в наказание сожму твой член так, что твоё лицо станет жёлтого цвета, второй, как ты, думаю, помнишь, цвет Гриффиндора… - Да, хозяйка - может, я и увалень, но уж тебя-то, твою попочку буду держать крепко… И вскоре Рон взялся обеими руками за попочку хозяйки, имея возможность немного двигать там руками и заодно касаясь стрингов хозяйки. Паркинсон тем временем достаточно широко раздвинула ноги, так что Рон оказался как бы между ними, сама вплотную прижалась к груди Рона, левой рукой прям зацепилась за его волосы, правой всё так же держа цепь, а языком снова работала во рту раба. Далее Паркинсон, как могло показаться, готова была облизать языком хоть всё, что только было у Рона выше пояса, но в один момент она остановилась, то ли потому что надоело, то ли потому что Рон сказал: - Твоя попочка так возбуждает, и сиськи тоже… Лучше без трусиков, знаешь? - Твоё тело принадлежит мне, - ответила Паркинсон, вмиг сменив похотливое выражение лица на какое-то серьёзно-прохладное, что прям и видно было, и ощущалось, - а моё тело принадлежит Драко Малфою, и только он может снимать с меня трусики и тр*хать меня, ты меня понял? - Да, хозяйка. - Ты можешь только развлекать меня и немного заигрывать со мной, и то когда я разрешу. Спусти меня. После того, как Рон спустил Паркинсон, ему был наколдован прежний ошейник без цепи. - Хочу мастурбировать, - сказала Паркинсон, - будешь возбуждать меня. - Раздеться догола? - спросил Рон. - Нет, по-другому. Подойдя к кровати, такой большой и длинной, словно она была предназначена для людей ростом за 2 метра, и встав левее кровати, Паркинсон наколдовала не слишком большой, но и не самый маленький из круглых столов, а к нему стул, тёмно-коричневый под стать столу. - Что мне надо будет делать? - спросил Рон. - Заткнись, мне надо сконцентрироваться на невербальном заклинании! Рон замолчал, а Паркинсон, похоже, успешно сконцентрировалась на невербальном заклинании, за счёт чего на столе появились блюда, из таких, которые подают на десерт. - Раз уж на то пошло, с днём рождения, - сухо сказала Паркинсон. В тот день у Рона и вправду был день рождения - ему исполнилось 19. С утра Паркинсон его ни в какой форме не поздравила, тем более, что Рон от неё никаких поздравлений и не ожидал, а тут она, хоть и под конец дня, уже в преддверии 2 марта, и поздравила, и ещё десертные блюда ему наколдовали. Десертные блюда, все на большом сером подносе или чём-то типа того, к слову, были не самые скромные - достаточно большой, похожий на цилиндр, равномерно разрезанный бело-шоколадный торт с 19 свечами на вершине, небольшое блюдце со сливочными эклерами, которые прям возбудили в Роне страстное желание съесть в первую очередь их, такого же размера небольшое блюдце с ярко-красными яблоками, которые были собраны в форме пирамиды и все во взбитых сливках, опять-таки небольшое блюдце с двумя шоколадными пончиками и двумя розовыми, и ещё небольшой чайник тёмно-зелёного цвета с изображённой серой слизеринской змейкой в центре, и наконец чайка, таких же цвета и оформления, что и чайник. - «Да с таким десертом я не то, что досыта наемся, до отказа себя набью!», - подумал Рон, смотря на столь нескромный и разнообразный десерт недоуменно. - Так что делать, хозяйка? - спросил Рон, взглянув на Паркинсон с искренним непониманием. - Встанешь у стола и стоя будешь поочерёдно есть всё рукой, и не просто есть, а буквально тр*хать каждое блюдо языком, - сказала Паркинсон, - тр*хать каждое блюдо языком, смотря при этом на меня и тр*хая блюдо максимально пошло, развратно, так, словно ты тр*хаешь языком свою любимую грязнокровку Грейнджер, понял? Ты будешь тр*хать десертные блюда языком, а я буду смотреть на тебя, возбуждаться, мастурбировать и воображать Драко. - А свечи, чай… - Потом задуешь и попьёшь! Думаешь, я наколдовала эти блюда, чтобы осчастливить тебя на твой ср*ный день рождения? Ага, размечтался! Будешь делать, что велю! Что я велела? - Тр*хать перед съедением каждое из десертных блюд языком, причём максимально пошло, развратно, так, словно я тр*хаю языком Гермиону… - Правильно, Уизли, только перед тем, как совать свои руки к еде, помой их с мылом, вшивый, конопатый предатель крови… - Да, хозяйка… - А я пока переоденусь. Рон, однако, не двинулся к ванной, которая как бы прилагалась к спальне хозяйки, хотя и была от неё отделена большущей стеной. - Ну, пошёл, тебе тут не стриптиз-клуб! - рявкнула Паркинсон, буквально запустив плётку в сторону Уизли, но он уклонился, заодно буквально побежал в ванную. - Придурок, - сказала Паркинсон негромко, но раздражённо. К тому моменту, когда Рон вернулся к столу с вымытыми руками, Паркинсон уже лежала полностью голая на левой половине кровати. - Давай, Уизли, - сказала Паркинсон, - тр*хай языком и жри десерт, а я буду возбуждаться и мастурбировать, пока п*зда не превратится в лужу. - А с чего начать… - хотел спросить Рон, но был перебит Паркинсон, рявкнувшей: - А самому допереть никак, рыжая, безмозглая дубина?! Выбери уже хоть что-нибудь, живо! И выбрал Рон яблоки - самое то ведь, и на каждом ещё целый слой взбитых сливок, мммммм… Аккуратно, взяв самое верхнее яблоко пирамиды, Рон поднёс его ко рту и, переведя взгляд на Паркинсон и даже подойдя к ней чуть ближе, стал буквально тр*хать яблоко языком - слизывал сливки, наслаждаясь их вкусом, их воздушностью. Одновременно Рон старался неотрывно смотреть на Паркинсон - возбуждай её, понимаешь… Кстати, возбудилась - стала прям орудовать правой своей рукой в районе п*зды, да и левой тоже, но правая была активнее. - Я буквально тр*хаю языком это яблоко, хозяйка, - заверил Рон. - Да, - ответила Паркинсон негромко, - да… Смотря на Рона, Паркинсон возбуждалась вовсе не от него и его внешности - внешность Рона она считала невзрачной, если не уродской, а самого Рона то и дело называла «конопатым уродом», весь он и вправду был весьма веснушчатый. И вообще Паркинсон всеми силами, всей своей озабоченностью и испорченностью, всем своим пошлым воображением представляла на месте Рона совершенно другого человека - любимого Драко Малфоя, блондина с утончёнными, а то и заострёнными чертами лица, долгие годы худого, но к 18 годам всё-таки ставшего более-менее мускулистым и потому привлекательным, даже сексуальным, сочным, возбуждающим, вызывающим эротические фантазии и сны у неизменно любившей его Паркинсон… Всеми силами Паркинсон сейчас представляла вместо этой туповатой рожи Уизли лицо своего Драко, вместо больших голубых глаз Уизли - привлекательные, нередко холодные серые глаза Драко, вместо тр*хающего языком и жрущего Уизли - Драко, занимающегося тем же самым, но куда более приятного глазу, чем этот конопатый урод Уизли. Драко Паркинсон представляла полуголым, как и Уизли, но без ошейника - над Драко Паркинсон никогда бы ничего подобного не учинила, разве что посжимала бы членище Драко, который ведь такой… Паркинсон прям напрягала себя, разогревала, разгорячала изнутри, надрывала мысленно, буквально вдалбливала себе, что вот сейчас ей привидится её Драко, что он будет на месте этого Уизли… По мере разогрева Паркинсон стала меньше смотреть на Уизли, стонать же стала громче, а работать в районе п*зды - всё страстнее и интенсивнее, словно желая, чтобы из п*зды вырвалась радуга или что-то в этом роде. В один момент все усилия Паркинсон по самовозбуждению и внушению себе, что рядом Драко, принесли плоды - девушке привиделся её любимый, причём на месте конопатого уродца, так, словно это Драко сейчас тр*хает языком своей десерт. - Ох, - застонала Паркинсон весьма громко, - ох! Затем Паркинсон закрыла глаза, понадеявшись, что если она это сделает, пусть и ненадолго, то увидит, может, даже ощутит, как наяву, присутствие Драко совсем рядом, а то и ласки его… Паркинсон непрерывно внушала себе - «Драко здесь, он в той же комнате, что и я, и даже не полуголый, он голый», и в один момент, слегка повернув голову вправо, увидела, во те, на те, абсолютно голого Драко, и не просто абсолютно голого, но и виляющего своим членом, пошло облизывающегося и ещё говорящего: - Пэнси… - Драко! - сказала, простонав, Паркинсон, в то время как в районе п*зды становилось всё больнее и горячее одновременно. - Пэнси… - Драко… - Пэнси… - Любовь моя… Тут Паркинсон прям ощутила, словно кто-то плавно, медленно лижет её шею слева. - Драко, это ты? - не без труда спросила Паркинсон, всё так же мастурбируя. - Я, - ответил юношеский голос, в котором Паркинсон признала голос её Драко. - Да, да… - Я буду с тобой, Пэнси. - Лижи меня, Драко, я хочу тебя, хочу твои ласки… - Я всегда буду с тобой, Пэнси, рядом с тобой. - Не останавливайся… Наконец, Паркинсон ощутила правдоподобное прям касание к обеим своим сиськам, словно кто-то пристроился сзади и взялся рукой за каждую сиську. Быстро Паркинсон вспомнила, когда такое действительно было в последний раз - в декабре 97-го года, в один какой-то особенно мрачный вечер, и пристроился тогда сзади неё не кто иной, как Драко, они тогда были вместе в замке Хогвартса в специальной ванной старост, а конкретно Драко тогда впервые ответил на ласки Паркинсон своими ласками, в том числе потрогав её сиськи. Как после этого тепло стало, горячо, приятно… Ласки Драко… Как редко можно было получить такое от него… И все равно он будет её, все равно они поженятся и будут вместе - не навсегда же весь этот дурацкий спектакль Тёмного лорда с запретом обручаться до его разрешения и с удовлетворением и отыгрыванием на «личных игрушках» - на Уизли в случае с ней и на грязнокровке Грейнджер в случае с Драко… Не навсегда же, да? Мастурбируя до наступления полнейшего оргазма и прям очень мокрой п*зды, Паркинсон думала в том числе об этом, но больше, конечно, о Драко, о голом Драко, который, наверняка скоро, будет спать с ней, может, даже принимать ванну с ней, ласкать её, лизать её, касаться её сисек, тр*хать… Наверняка всё образуется, и скоро, надо только быть верной Драко… Образуется же, да?