Кажется, что все рушится

Тик-так. Тик-так. Настенные часы капали по мозгам. В тишине они звучали очень громко и очень раздражающими. Как будто, те отсчитывают последние минуты смертника перед казнью. Кирилл сидел за кухонным столом, рассматривая комнату, как будто видит ее впервые, хоть за месяц его отсутствия толком ничего не изменилось: всё тот же холодильник с магнитами из разных городов, в которых они не бывали, всё те же желтые обои, что видели ещё его бабушку маленькой, те же шкафчики, в которых мама любила складировать сервизы, которыми они не пользовались. Всё было такое же, кроме Кирилла, который изменился слишком быстро. Как он из маленького жизнерадостного рыжего мальчика превратился в вечно угрюмого парня? Кирилл рассматривал свои руки: страшные до ужаса, все в полосах, оставленные им же, но кажущиеся совсем чужими. Жалко, что он не ящерица и не способен к регенерации своего тела. А хотелось бы. Хотелось бы, чтоб всё это исчезло, чтоб мама не смотрела на то, что натворил с собой её сынок. Было стыдно, так стыдно, что тот старался не смотреть на неё, чтоб, не дай Бог, не встретиться с её взглядом, что прожигал Кирилла изнутри. Чёртовы голубоглазые! Почему у вас такие проницательные глаза? Между ним и мамой образовалась такая пропасть, что казалось, что невозможно построить мост над ней. Но нет ничего невозможного, когда есть человек, который протянет тебе руку, забив на пропасть, даже если тот упадет в неё. Этим человеком оказалась его мать. Тот человек, кто протянет ему две руки, когда тот не заслуживал ни одной. — Прости, — начал Кирилл, сидя перед матерью. — я плохой сын. — Даже не думай об этом, ты мой ребенок, ты никогда не будешь плохим, что бы ни случилось. — она со всей любовью смотрела на своего сына, пытаясь подбирать правильные слова. — Мы справимся, и тебе станет легче, главное, разговаривай со мной, пожалуйста. Вы с Таней так отдалились от меня, что кажется, будто мы чужие люди… — взгляд её сменился на печальный. — Я просто не хотел тебя нагружать… На тебя и так навалилось столько всего, я думал, что всё как-то изменится само собой, но вышло, как вышло, — оправдывался Кирилл за своё поведение, как будто его ругали. — Я готова слушать тебя всегда, сынок, я люблю тебя. Вы с Таней — самое ценное, что есть у меня, как ты мог подумать, что это бы меня нагружало? — Она взяла лежащую руку Кирилла в свою, слегка сжимая. — Ты можешь мне доверять, я всегда буду только на твоей стороне, даже если ты будешь ломать кому-то носы. — её губы расплылись в лёгкой улыбке, от которой на лице выступили небольшие морщины. Как же быстро летит время и как тяжело смотреть на стареющих родителей… — Я не понимаю, почему все так плохо. Вроде, все стало хорошо, у меня был Олег, но в момент. всё рухнуло! — хотелось выругаться, но Кирилл сдержался. Раз, он мог доверять, то расскажет про всё, что его так долго терзало: про вечный буллинг со стороны одноклассников, про проблемы в общении с Олегом, про его пропажу, про ненависть к себе. Всё. Он рассказал абсолютно всё, без стеснения и страха. Слова лились из него так свободно, как никогда до этого. Наталья же внимательно слушала монолог своего сына, стараясь не перебивать, дабы не спугнуть его честность. Сказать, что та была в шоке — не сказать ничего. Она жила с мыслями, что всё хорошо, что с её сыном всё в порядке, не замечая, что весь его «порядок» всего лишь иллюзия, идеально выстроенная для неё. — Мне так жаль, Кирюш, прости за то, что не замечала всего этого. Боже, я ужасная мать. — на неё нахлынул весь ужас происходящего: её сын едва не погиб, а та не видела его всё время, до его ужасного крика о помощи. — Мам... нет, я сам виноват, нужно было сказать раньше, — смотря на лицо матери, Кирилл сам не заметил, как заплакал. Горько, непонятно от чего, но как-будто, это было именно то, что ему нужно: вылить эмоции, которые распирали его голову, не давали нормально жить. Кирилл плакал и плакал, пока Наталья со всей своей любовью гладила его голову, обнимая его за трясущиеся плечи, изредка повторяя: «Тише. я рядом» Рядом Тот человек, который способен его понять, оказывается, был всегда рядом, но Кирилл до последнего не замечал этого. Он плакал от любви к матери, от тяжести жизни, плакал по Олегу, папе и просто потому что хотелось. Разве для слёз должен быть повод? Кирилл бы плакал всегда, если бы это действительно помогало. Кирилл не был злым и угрюмым ребенком, он был не понятым героем, которого не хотели слушать и может быть, впервые, он был услышан. Услышан тогда, когда устал кричать и срывать голос, поэтому заметили только его тихое скуление. В мирке Кирилла было два друга, пачка сигарет Camel, объятья матери, песни «My chemical romance» в наушниках, собственные тонкие руки в ссадинах и шрамах, 7 чувств и желание жить. Протянутые руки были теплыми и полными любви. Ему хотелось раствориться в них, отогреться от инея, что так долго был на его сердце.