Неравный бой

      Небо начинало окутывать мраком ночи. Тёплый свет от лампы, стоящей на столе, обволакивал всё лицо Покровской, пока та сидела в прострации. Мысли окутали по полной. Да, она проиграла, но проиграла с достоинством и с чувством гордости за Киру. Она выточила новую Киру, новую ”русскую пантеру“ с травмированным коленом, но всё такой же опасной, даже сильнее и умнее, чем прошлая Кира Егорова.       Кира… Боже, эта наглая девчонка появилась в её жизни так резко, так быстро, как русская пантера, что и оправдывает Егорову. Она — чёрная, хищная, хитрая пантера, подобравшая свою жертву, свою цель — уничтожить идеально. Шпага в руках Киры побывала во всех местах Саши, по всем участкам кожи прошлась ноющей болью, не спадающей ещё пару дней после ударов. Но место, где побывал кончик шпаги больше всего по количеству, — это участок, где всё ещё билось сердце.       Саша не знает, смогла бы Кира убить её на самом деле, если у неё была бы настоящая шпага — не гнущаяся, а стальная, острая. Конечно же, смогла.       С самого первого их боя шпага Киры пронзила её сердце, каждый удар прошёлся точно по голове, точно по сердцу. И Егорова убивала её удар за ударом, а Саша и не могла ничего сделать — только терпеть, быть в глазах зрителей хорошей, податливой.       Звонок мужа вывел её из транса, состоящего и пахнущего точно так же, как Кира. Почему она так плотно засела в её мыслях? Почему не уходит из головы, даже когда проиграла ей и, кажется, нужно выдохнуть, дать молодым своё место? Но почему так болит?       Его ”поддержка” никак не помогла, никак не успокоила. Стало только хуже, отчего слёзы полились с новой силой — обжигающие и больше не прекращающиеся. Стало так тяжело на душе, будто она проиграла не только эту олимпийскую золотую медаль, но и свою личную жизнь, и жизнь в целом. У неё нет больше цели, нет больше смысла оставаться в фехтовании. Нужно тихо уйти, спрятаться, закрыться в квартире, развестись с мужем, с которым уже мало какая любовь осталась. Она любила его, но любила как друга, как брата, но точно не как мужа.       Они это не обсуждали, но прекрасно чувствовали между друг другом пропасть, не желая её обсуждать и общаться через обрыв.       Шпага Киры Егоровой, золотой медалистки Олимпиады, пронзила самое сердце Покровской. Вывела из прежнего русла, заставила пробираться сквозь течение реки, сквозь шторм, сквозь ненависть и любовь.       Поначалу Саша её ненавидела, да, ненавидела всем своим существом, ненавидела за скорость этого молодого тела. Пусть Кира и была быстрой, но никакой тактики, ни техники у неё не было. А сейчас в своей ненависти она уже не уверена. Она всё ещё ненавидит, что Кира вообще появилась, посмела убить её и остаться чистой. Покровская испытала к ней разные чувства — противоречивые и пропитанные ненавистью. Она сломала Киру, а Кира в ответ её убила.       Её безумные, бездушные крики, въедливые желанием быть лучше всех, быть на высоте всегда, сделать что угодно, что она готова на всё, чтобы быть и оставаться спортсменкой по фехтованию номер один, теперь похожи на возглас своего зазнающегося эго.       Не нужно ей все это. Не нужна эта долбанная золотая медаль, ей жить охота. Жить, как обычные люди, дать любимой прекрасным мужем, который любит не за результат.       В горле стоит ком, а душа кричит, рвёт все на пути и царапает, режет, вскрывает грудную клетку, и пораженное сердце Кирой Егоровой прыгает прямо в её руки.       Кира стоит за дверью её номера, стучит тихо, но грубо, будто та уже не в трезвом состоянии. Ну что, Кира, довольна своей золотой медалью? Она моя! Моя медаль, Моя Олимпиада! Ты моя! Ты принадлежишь мне! Я выковала тебя, научила сражаться, научила новой технике, чтобы ты своё грёбанное колено не изводила! Чтобы ты инвалидом не осталась! Это моя заслуга!       Саша сквозь кричащие мысли тихо и слишком медленно идёт к двери и останавливается у зеркала, чтобы стереть следы слёз, стереть свою детскую обиду.       Кира, на удивление, вовсе не пьяная, она, кажется, не притронулась ни к одному стакану алкоголя. Трезва как стёклышко.       — Ты чего тут? — банально и тупо спрашивает Покровская и не отходит от двери, не даёт пройти Кире внутрь. Хватит уже, и так зашла слишком далеко. — Я думала, ты вдоволь нарадуешься своей золотой медали.       — А я к тебе пришла. Поговорить хотела. — серьезно и без толики иронии, без надрыва отвечает Кира и как-то слишком смешно ведёт бровью, отчего Саша не сдерживается и издаёт тихий смешок. — Впустишь? Или мне изливать душу прямо в коридоре?       — Да заходи уже. — Саша тянет её за воротник, прямо как тогда, когда в первый раз пришла к ней домой посреди ночи, с разбитым лицом и слезами. Уж очень нравится ей управлять Кирой.       — Зачем ты это сделала? — с порога бьёт по больному, громко хлопая дверью. Знает слабое место Покровской, знает, куда давить, нажимать, чтобы та издала стон, вопль, вскрик. — Зачем ты поддалась мне?        — Ты заслужила медаль, — Саша отходит к окну, не желая смотреть на Киру, не желая видеть её самодовольное лицо, её золотую медаль(это моя медаль!). — и я не поддавалась.        — Самой-то не смешно?       — Я не понимаю, чего ты хочешь, Кира. — пронзающая боль от прикусанного языка неприятно заставляет вздрогнуть. Голос дрожит, надломленно колеблется, и Саша не может больше сдерживать себя. Свою обиду и свою любовь ненависть. — Ты выиграла медаль, а дальше что? Зачем приходишь ко мне? Похвастаться? Показать свою медаль мне и насмехаться надо мной? Над моим возрастом? Что я проиграла девятнадцатилетней самодовольной русской пантере?       — Саша…       — Не смей мне ничего сейчас говорить. Зачем ты пришла? Чтобы что? Повертеть медалью передо мной и подразнить меня? Ты её заслужила, я так решила. — Покровская сжимает челюсть до головной боли и готова толкнуть Киру на пол, опять травмировать. Но она спокойно стоит рядом, дышит почти неслышно, глухо, а Кира давит в себе новый поток претензий.       — Ты ведь сама понимаешь, что это наглая ложь. Ты поддалась мне, позволила победить чемпионку России! Мне, умеющей только держать шпагу, махать ею и бить в голову, потому что хочется как-то причинить боль, коснуться чужого достоинства по правилам!       Кира подходит ближе, разъяренно дышит в самое ухо Покровской и сжимает кулаки, морщится от боли в колене, которое явно опухло после олимпиады. Она убивает в себе мысль прикоснуться к Саше, положить руку на плечо и потянуть к себе, и шептать ей в ухо, какая же она дура.       — Ну что ты орешь сейчас? Ты выиграла — должна достойно отпраздновать свою первую олимпийскую медаль.        — Да не нужна мне медаль в этом неравном бою! Да, я рада золотой медали, но не рада, что этой победой я спихнула тебя, как ты в том бою. Ты ведь из-за этого поддалась? Знала, что я не смогу победить из-за травмы? — Кира солью сыпет на открытую рану Саши, вжимает кристаллики в кровоточащую рану и давит на совесть. Стыд и вину не одолеешь одним боем.       Откуда же Покровская знала, что Кира будет тренироваться дальше, через боль, через падения, через факт того, что она может остаться инвалидом на всю жизнь? Егорова гордая, слишком навязчивая, и Саша отворачивается, не желая и краем глаза видеть Киру рядом.       — Уходи. — слова, будто ведро ледяной воды, обрушились на Егорову. Покровская одолела её, убила её, как Кира убила её. Слова были больнее всех тех ударов шпагой по рукам. Эти удары она заслужила, заслужила за свою резвость, за чрезвычайную гордость и необдуманную быстроту, чтобы побыстрее победить соперника и с наградой уйти в закат.       — Я не уйду! Я не позволю тебе умирать тут одной. Не позволю гнобить себя из-за проигрыша. Ты выиграла, Саша, слышишь? — Кира трясёт её за плечи, и та грубо отталкивает её, будто её коснулось что-то противное, что-то слишком опасное, особенно в гневе. — Для меня ты останешься чемпионкой. Да если бы не ты… Меня бы не было тут вообще. Я бы и дальше гнила на кровати и облизывала свои раны. Я бы не смогла одна, Саш. Пожалуйста…       — Я видела, как тебе больно. Я не хочу тебя травмировать на всю жизнь. — да почему ты не уходишь? Почему просто не можешь оставить в покое? Зачем приходишь, зачем душишь?       — Да ты уже травмировала меня, Покровская!        — Да уйди уже! Я не хочу тебя видеть! — Покровская в мгновение сжимает губы и скрещивает руки на груди, пытается вжаться, сделаться маленькой, невидимой.       Кира и не шелохнулась, лишь осталась стоять рядом, но Саша-то видела, какая буря бушует в ней.       — Не хочешь видеть, значит? — Егорова резко толкает обеими руками в плечи Саши, заставляет взглянуть на себя, посмотреть в глаза. — Да? Зачем тогда ты мне помогала? Я не просила о помощи! Я ни о чём не просила у тебя, тогда какого чёрта ты мне тут заливаешь!? Хватит прятаться! Будь плохой и не держи всё в себе! — а потом на её щёку резко обрушивается пощёчина. Слишком резко, чтобы Кира успела среагировать. Щека начинает гореть, будто её ударили вовсе не ладонью, а чем-то горячим. А может, это температур рук у Покровской такая повышенная? Обжигающая, как магма.       — Я сказала тебе уйти, почему ты не можешь и этого выполнить?       — А я тебе собака? — Кира бунтует будто подросток, по-детски хмурит брови и выжигает своим взглядом все мысли, все кости и органы. — Привязала меня к себе, связала мне руки и ноги, всё сломала! Думаешь, собаки ничего не чувствуют?! А я чувствую! Потому и буду кусаться и лаять!       — Поэтому ты и получила травму! — рявкает Саша и на эмоциях толкает Егорову, отчего та чуть ли не падает, если бы не реакция Покровской. Та прижимает её к себе на приличное расстояние, крепко держит локоть, сжимает сильнее, чем нужно, давит на ещё не зашившие полосы ран от шпаги.       — Ты даже не извинилась за это. — шипит та в ответ и грубо вырывает свою руку, полосы щиплет, заставляя глаза слезиться.       — Я не виновата! Это была случайность, я не хотела…       — Тогда зачем винишь себя? Ты из-за вины мне помогла? Подвела меня к золотой медали, к своей медали. — Кира тянется в карман толстовки, вытаскивает медаль и суёт её Покровской, заставляет взять её в руки, но та обжигается, будто опалённая солнцем, и отстраняется, раненным зайцем. — Возьми же её! Пускай для всех я чемпионка, а для меня — это ты.       — Кира! Не смей раскидываться такими вещами. — тело всё трясёт, руки готовы сжаться на чужой шее, заставить замолчать Киру, заставить бороться за жизнь. Заставить бороться за чёртову золотую медаль! — Какая же ты упёртая! Сколько раз повторять, я сама решила, что с меня хватит! Я сама захотела!       — Я хочу, чтобы она была твоей. Хочу, чтобы была у тебя.       — Не нужна мне твоя медаль!       — А что тебе нужно? Что мне сделать, чтобы ты перестала изводить себя? Мне встать на колени? Закричать всему миру, что это был неравный бой? Сорвать голос? — Кира внезапно опускается вниз, опускается на колени, давит на больное колено и сквозь боль заставляет себя не отпускать подбородок и, не отрываясь, смотреть в глаза Саши.       Покровская говорит не сразу, теряя дар речи. Мысли путаются меж собой, а смущение и стыд за такую Киру, которую не учила такой слабости, не учила приклоняться перед кем-то. Она хочет одновременно сказать слишком многое, чтобы вывалить это наружу, поэтому просто молчит, подбирает, как лучше выразить своё негодование сквозь шок.       Кира на коленях — это не та ”русская пантера”, о которой так яростно говорят репортёры и видят на дорожке. Она податливая, слабая перед взглядом Покровской, и только хвоста за спиной не хватает.       — Ты с ума сошла? У тебя колено травмировано! — она рывком поднимает Киру на себя, судорожно соображая, и рукой приглаживает волосы, пытается унять головную боль, которая свалилась на её участь. Которое носит имя ”Кира”.       — Хватит уже о моём колене! Я сама это знаю!       Дыхание учащается, пульс зашкаливает, а адреналин вытекает наружу, рвёт оболочку, и руки сами вжимаются в плечи Киры и больно давят, норовя их сломать. Мало же её колена, да, Саш? Нужно сломать её сильнее, стать плохой, сделать что угодно для выигрыша.       Только Саша уже давно проиграла своим чувствам. От ненависти остался лишь этот импульс доказать Кире, что та заслуженно получила золотую медаль, а не потому что Саше стыдно. Осталось желание выгнать Киру и проваляться до самого утра в постели.       — Уходи, Кир. Я хочу побыть одна. Я имею право на отдых? Единственная моя цель была тебя защитить от себя, от своего эгоизма. И я её выполнила. А теперь блистай! Будь Покровской, но только Егоровой. Будь лучше меня, быстрей меня. Только не приходи ко мне больше. — ”не искушай меня сделать что-то неправильное.” Она закрывается в себе, убирает руки с чужих плеч и обнимает себя, отходит к кровати, садится на неё и прячет лицо в руках, больше не предпринимая попытки выгнать Киру. Всё равно не уйдёт. Слишком упёртая, как и она когда-то в молодости.       Тёплые руки ложатся на бёдра, ведут к коленям, а потом накрывают её собственные руки и силой отнимают от лица. Теперь её ладони насильно лежат на чужих щеках, и она стирает пальцами чужие горячие девичьи слёзы.       — Пожалуйста, не изводи себя. Я исправлюсь. Я буду твоей ученицей. Я без тебя же утону. У меня всё ещё травмировано колено, и мне нужно тренироваться дальше.       — А ты можешь хоть на минуту оставить меня в покое?       — Нет. Ты же убьёшь себя. Мне не нужна твоя смерть, Саш.       — Хватит меня называть по имени! Ты меня бесишь! Ненавижу тебя! Это моя медаль, моя долбанная Олимпиада! — Покровская из статной холодной женщины без чувств превращается в бешеную собаку, нападающую на любого, кого увидит в поле зрения. Она впивает ногти в чужие щёки, давит изо всех сил, чтобы остались следы, а Кира не сопротивляется, только отвечает той же болью, только в плечах.       — Тогда нахрен поддалась мне? Могла выиграть, и на этом бы всё закончилось! Потому что с травмированным коленом меня больше никуда не пустили! — Кира обнажает зубы, рычит как истинная ”русская пантера”, готовая наброситься на Покровскую и устроить настоящую бойню от чувства несправедливости.       — Поэтому я и не хотела выигрывать, я не хочу тебя губить, Кира. — ”не хочу, чтобы всё это заканчивалось” — хочет добавить Саша, но вовремя остепеняется, вовремя закрывает рот, кусает язык, чтобы не выпалить лишнего, и влага появляется на уголках глаз. Так не хочется признаваться, что возвращаться обратно ей не хочется, не хочется к мужу, не хочется ту старую жизнь без участия Киры Егоровой. Эта девчонка въелась паразитом в сердце Саши.       — Так ты погубила себя, спасая меня! Зачем такие жертвы? Ты совсем себя не любишь?       Я тебя люблю, дура.       — Ты боишься потерять меня или что? Боишься, что я пойду дальше, а тебя оставлю позади? — Кира заглядывает в чужие глаза, на мгновение тонет в радужке и берет руку Саши в свою. — Я останусь с тобой, Саш. А ты останешься со мной?       А Покровская тихо, надрывно, сквозь подступающие слёзы смеётся, убирает светлые пряди с мокрого от пота лба и не отводит взгляд от Киры, наблюдает за ней, играет в гляделки, замечая каждую сжимающуюся жилку на её лице. Такая красивая… такая молодая.       — Я буду твоей семьёй для тебя. Буду всегда за тебя, всегда рядом. Если ты даже не права. Буду хорошей ученицей, и я выиграю каждое соревнование ради тебя, Саш. Только не злись на меня, хорошо? Я же убью тебя, если будешь дальше на меня злиться. Я отдам всё золото тебе. Всё золото мира выиграю и отдам тебе.       — Хватит нести бред, Кира. Ты пойдешь дальше, а я останусь. — говорит-то Покровская одно, а делает совсем другое. Она тянет Киру на себя и касается своими искусанными губами чужих сухих губ. Руки заводит за голову и зарывается пальцами в волосы и разноцветные дреды.       — Говорю же, я…       — Не нужно мне твоё золото, Кирюша. — наконец шепчет Саша, ощущая себя пьяной рассудком и трезвой сердцем, в то время как у Киры по спине пробегают мурашки от того, как Покровская судорожно выдыхает её имя. — Мне ты нужна. Ты моё золото.       Губы у Саши солёные от слёз, и поцелуй на вкус как соль, с каплей металла из-за сухих губ Киры, которые Саша в ненависти и любви кусает, сдирает корку и тут же зализывает ранку языком.       — Нам не нужно этого делать.       Чувство неправильности всплывает наружу, но Кира глотает его быстрее, чем до Покровской доходит стыд за свои действия.       Вся злость на Киру, вся ненависть на проигрыши и раны, все удары в сердце прошлись прямо по телу. Больше нет соперницы, есть одна Кира, та, что будет тренировать, как себя, будет любить, несмотря на её скверный и агрессивный характер. За все крики и сорванное горло Саша целует её, поэтому страх забирается под одежду, под свитер, как руки Киры, и Покровская вздрагивает, резко отталкивая её.       — Прости, я, наверное, поторопилась. — Кира практически скулит, а золотая медаль, надетая в спешке на шее, тянет вниз, к ногам Саши. Она бы встала на колени перед ней, молилась бы на неё, но травмированное колено неприятно зудит и напоминает о себе не в нужный момент.       Она вычурно тянет пальцами по мягкой скуле Егоровой, обжигая ту своими касаниями, заставляя уголки губ неконтролируемо дёргаться.       — Да, поторопилась. Ты точно такая же, как и в бою. — Покровская смеётся, больше не чувствует порывов слабости и гнева на проигрыш. Она глядит на золотую медаль, тянет её на себя, чтобы лучше рассмотреть, а потом тянет сильнее, грубее и вовлекает Егорову в новый поцелуй, неловко сталкиваясь зубами. Адреналин бьёт в голову, словно первая рюмка водки. — Всегда торопишься и в итоге проигрываешь.       — Значит, я проиграла тебе?        Да, Кира, ты давно уже проиграла ей, но проиграла с достоинством, с желанием быть на втором месте, стоять рядом с Сашей, быть в её ногах. Это казалось правильнее, чем её золотая медаль на шее. И Егорова готова была покорять весь мир для Саши, отдать ей всю себя без остатка.       Покровская понимает, что все эти поцелуи, все касания рук — это неправильно. У неё есть муж, есть цель, новая цель — стать полноценным тренером для Киры и быть её наставницей, её поддержкой и грушей для битья, если Кира захочет её ударить или накричать. Саша будет для неё всем.       Ногти царапают чужой затылок, в страхе и обиде, что Саша просто возьмёт и оттолкнёт. Пускай отталкивает, только больше не появляется в её жизни и не мозолит глаза.       — Показываешь мне свои зубы? — она морщится от боли, но не противится, не закатывает скандал, чтобы та свалила из её номера и оставила её одну. Саша не хочет сейчас быть одна. Ей сейчас ничего не нужно, только Кира, её олимпийская чемпионка, её золотая медалистка, её. — Я прекрасно знаю, какие они у тебя острые.       — Не совсем. Я же могу и покусать. — Кира наклоняется чуть ближе к женщине, ведёт кончиком носа по скуле и останавливается у уха. — Но в этот раз у тебя не получится меня связать.       — Покусать, значит? Тогда покажи свои зубы. Буду знать, какие острые зубы у ”русской пантеры”. — она выдыхает поток воздуха, вырванный из её лёгких от чужих рук на спине под свитером, играющих с её застёжкой бюстгальтера. — Как думаешь, репортёров бы заинтересовало это?       — Не боишься моих укусов? — зубы опасно касаются мочки уха, не кусает, но ощутимо сжимает челюсть. А руки опасно близко к её шее, будто Кира готова её задушить прямо сейчас, не церемонясь. — Не боишься, что на утро твоё тело будет всё в моих метках?       — Я убью тебя за это. Но завтра. Сегодня довольствуясь сполна. — кончики пальцев начинают дрожать, как и уголки губ. Пока Кира ничего не начинала, но предвкушение накрывало Покровскую с головой. Веки закрылись, дыхание участилось, а страх быть на втором месте больше не имел значения, потому что Кира была сейчас в её руках, на шее с золотой медалью. Хочется сорвать её с неё, сорвать всю её одежду, уберечь её колено и не оставить в инвалидах. Повалить на спину и не давать первое место в постели, чтобы хоть где-то быть на первом месте. С Кирой, запыхавшейся от множества поцелуев, на этот раз от её рук, греховно лезущей под кофту Егоровой, от чертящих пальцев какие-то символы на напряжённом животе. Кира витиевато улыбается, затуманенным взглядом рассматривая Сашу в тёплом свете лампы.       — Нечестно, это я здесь должна тебя успокаивать. — Егорова не похожа саму на себя, больше нет той колкости, но есть желание покусать Сашу и нависнуть над ней, показать, кто тут главный.       Кто тут победитель.       — А я тебе лично награждаю, Егорова. Так что лежи и наслаждайся, пока я не передумала и не выгнала тебя из номера.       — Ты не сможешь меня выгнать. Настойчивости не хватит. — за эту колкость Покровская мажет губами по её шее вниз и оставляет засос на месте соединения шеи и плеча. — Я поселюсь в твоём сердце, и ты никак меня не вытравишь.       Золотая медалистка, Кира Егорова, извивающаяся под её телом. И не это ли победа Покровской? Она отдалась ”русской пантере” в её лапы, став победителем в своей судьбе.