На десятом кругу

Кевин бесцельно щёлкает выключателем. Долго, будто сосредоточенно, но на деле просто боится оглядываться. Знает, что иначе придётся говорить, смотреть в глаза, чувствовать, как в груди разворачивается пылающая бездна. Жан сидит рядом и молчит. Мог бы сказать, что от молчания тошно или хочется кричать от точки и ярости, однако ничего этого нет. Он чувствует лишь нескончаемую усталость, пустоту и одиночество, даже когда Кевин так близко. И так далеко, как луна за окном. Всё в точности, как в Гнезде. Жан мог смотреть на него часами на тренировке, в стенах Эвермора, и никогда не смел приблизиться. Не без разрешения Рико. Рико предпочитал находиться с каждым из них по очереди. Контроль он любил больше всего, больше экси, в котором не всегда мог лучше Кевина. Это осознание он часто срывал на Жане. Заставлял его признавать, что Рико лучше. Жан признавал и истекал кровью. Признавал и оказывался в чужих постелях снова и снова. Иногда вместо постели ледяной чёрный мрамор душевых. Кажется, поначалу Жан молил, потом молился. Чтобы всё прекратилось, чтобы перестало болеть, чтобы Кевин никогда не узнал. От этого под рёбрами тоже болело. Скручивало изнутри, сгибало пополам, вынуждало натянуто улыбаться Дэю и сваливать вину на изнурительные тренировки. Кевин не верил. Слухи в Эверморе копошились, как трупные черви и расползались по всему Гнезду, если Король хотел. А Рико хотел. Жан боялся, до дрожи и истерики боялся, что будет, если станет очевидно... если капитан, или тренер, узнает... Сильнее страха Жаном владело лишь чувство, предательское желание, утаённое от пыток Рико в глубине истерзанной души. Чувство ведущее в самый ад. Но Жан продолжал учить Кевина своему языку. Продолжал находить любую возможность побыть наедине, немного, пару минут. Даже случайного соприкосновения бёдрами с Кевином в раздевалке, уже могло хватить на весь день и всю ночь. В Эверморе такие короткие ночи и невыносимо долгие дни. Жан перестал видеть сны, но это даже к лучшему; с момента его прилёта в Америку он не видел ни одного сновидения, которое не перевоплотилось бы в кошмар. Иногда в эти кошмары вплетались видения его маленькой сестры в её любимом солнечном платье, которое он подшивал ей. Его единственный луч света в беспроглядной тьме. Кевин этим светом не был. — Прекрати! — Жан не выдерживает, а пальцы Кевина замирают на выключателе. В кромешной темноте спальни воздух будто густеет, оседая на лёгких, мешая сделать вдох. Кевин не может ответить или хотя бы пошевелиться. Жан знает, что ждать от него чего-то сейчас – глупо. Но надежда это вообще вещь не самая логичная. Не произнеся больше ни слова, он оставляет Кевина в одиночестве. Когда через полчаса Аарон зайдёт в комнату, Кевин всё ещё будет сидеть неподвижный и бледный, с подсохшими слезами на щеках. — Дэй? Ты чего в темноте завис? Решил глаза испортить? — Завтра рано вставать. Тренировки никто не отменял, — Кевин отвечает невпопад, на Аарона не смотрит и заползает в кровать, не раздевшись, и не приняв душ. На тренировках дела обстоят не лучше. Кевин затылком чувствует, знает, что за плексигласовым ограждением снова увидит его. Он не оборачивается, пытаясь сосредоточить на игре все свои силы и внимание, хотя внутри всё переворачивается от мысли снова встретиться с серыми глазами. На вопросы Ваймака, отца, боже, как непривычно, в конце игры, о том, не хочет ли Кевин начать пускать на поле новичков команды, он лишь бормочет невнятно, что подумает над этим. Но думать не о Жане, выходит из рук вон плохо. Кевин прячется в душевой, надеясь, что его не увидят, не поймают, не начнут расспрашивать. Он и сам знает, что ведёт себя странно, подозрительно. Особенно Рене. Кевин никогда не боялся Рене так, как боится её сейчас. Того, что она скажет, если он пробудет рядом с ней дольше тех секунд, что нужны во время тренировки. Он и так слишком часто видит её и Жана, стоящего рядом с девичьей фигуркой, отчего его и без того высокий рост кажется ещё внушительнее. Кевину не нужна её жалость. Не нужны её пустые слова о том, что он никак не мог повлиять на решение Жана, что виноватых здесь нет, прочая утешительная чушь. Проблема в том, что Кевин мог повлиять и был виноват. Если бы только сообразил открыть рот раньше. В душевой Кевин трёт кожу докрасна, стоя под обжигающе горячей водой, и стараясь выжечь из себя остатки эверморских дней. Проходят года, но Гнездо остаётся у него под кожей, под рёбрами, на подкорке сознания. Тянет рискнуть. Спросить у Жана, было ли с ним так же? Но Кевин не хочет быть ещё более жестоким, чем прежде. Жан и так уже достаточно его ненавидит. Стоит ли усугублять? Хотя куда уж хуже? Истерический смешок пробирается из груди вверх, вырвавшись наружу против воли. Кевин забывает, что он не один. Напоминание о сокомандниках настигает в момент, когда на него оборачивается несколько пар глаз. Он считывает их быстро. Нил. Эндрю. Ники. Мэтт. Жан. Кевин ужасно фальшиво старается замаскировать смех под кашель и на Мэтта с Ники это немного действует. Эндрю и Нил смотрят дольше. Жан уже нет. Узел в груди затягивается туже, отчего горло сдавливается уже настоящим кашлем, но на этот раз уже никто не обращает внимания. Он предчувствует разговор. Эндрю бросает на него косые взгляды всякий раз, когда Кевин рядом. Нил тоже смотрит. Но с большим пониманием. В конце концов, он тоже бывал в Эверморе. Видел его нутро, терзающие душу и тело стены. Нилу, как и любому ворону, тоже снятся кошмары, даже если в Гнездо он больше никогда не вернётся. Кевин подбирает слова, продумывает варианты исхода грядущего разговора. Даже думает сработать на опережение и подойти к Эндрю раньше, но не решается. Снова. Трус. Жан был в этом прав. Он снова трусливо бежит от проблем, прячет голову в песок. Кто, блядь, смеет его винить? Его просто поглощает боль, вина, обида, детская обида на жизнь, которая сложилась так несправедливо, поставила в обстоятельства, где у него нет правильного варианта. Есть только последствия никакой надежды на прощение и понимание. Ночи Кевин проводит обдумыванием болезненно-острых «а что если бы...?» Что если бы, мама не погибла в той аварии и он бы вырос подальше от Мориям? Что если бы, родители Жана любили его чуть больше и не продали бы родного сына ублюдкам, сломавшим его? Что если бы Кевин и Жан встретились в другой реальности, другими людьми, будучи не Воронами, а обычными студентами? Они бы могли познакомиться в кафе, в картинной галерее, у прилавка с, чёрт побери, персиками в супермаркете. Почему вселенная решила столкнуть их там, откуда они не могли уйти счастливыми? А коридоре общежития расклеены флаеры с сердечками и объяление о предстоящем мероприятии в честь Дня Всех Влюблённых. Хочется разорвать их в клочья, но Кевин лишь пустым взглядом таращится на бледно-розовую бумагу с замысловатым шрифтом и в груди так тошно и больно, что он едва успевает добежать до белой двери уборной. Прохладный кафель остужает, когда он прислоняется к стене затылком. Взгляд застывает на душевой кабине. — Кевин? Он опускает голову, пряча лицо в коленях. Дышит через раз, сердце колотится быстрее, чем на исходных минутах матча, а кровь застывает, превращаясь в лёд в жилах. — Жан? Что-то случилось? — Всё нормально. Уже нормально. — Ты уверен? Почему ты звонишь? — Если ты не хотел меня слышать, почему не заблокировал? — Я думал, ты сделаешь это раньше. Ведь... — Ведь ты бросил меня? — Жан, я... — Помолчи, Кевин. Ты уже сделал достаточно. Сейчас просто будь там, где ты мне нужен. Хоть раз. Вина грызёт начиная с сердца. Кевина захлёстывает изнутри, он сжимает предплечья до боли, до синяков, какими были обычно усеяны руки, шея, бёдра Жана. Кевин так ничего и не сказал ему, когда впервые увидел. Случайно. Но не спросил, опасаясь ответа. Зная, что услышит. — Я... Я слушаю тебя, Жан. — Впервые в жизни, кажется. Обычно ты любишь слышать только себя. На языке щиплет возражение. Он любил слушать Жана. Его язык, который он изначально не понимал, но так захотел выучить. Его рассказы о сестре, о доме, о Франции. Кевин хотел бы побывать там. Вместе с Жаном. — Я бы не взял трубку, если бы не хотел услышать тебя. Возможно, что правда не стоило. — Я скучаю, Кевин. Не знаешь насколько. Ты всегда нужен был мне больше, чем я тебе. Даже после всего... Не знаю, почему, но я ждал, что ты вернёшься. Насовсем или чтобы забрать меня, неважно. Я просто хотел увидеть тебя снова. — Жан, не надо. Пожалуйста. Прости, прости меня, я не должен был.. Я... Пожалуйста... Эндрю бы его ударил. Кевин бы даже не сопротивлялся. Он шептал это слово тихо, громко, вслух, про себя, опять и опять, как молитву, но знал, что она не сбудется. — Ты можешь сказать только это? Кевин мотает головой. В ушах звенит, он давит пальцами на глаза. — Не могу. Прости, я не могу, не могу... В трубке сперва раздался слабый смех, который вскоре затих. Звонок завершился через несколько секунд. Отнять руки от лица тяжелее, когда Кевин понимает, что Жан всё ещё его слышит. — Прости меня. — Это ты уже говорил. — Нет, — Кевин звучит глухо, голос дрожит, но он продолжает, — Не за то, что бросил тебя там, с ним. Прости, что не смог сказать тебе. Я должен был, должен был тогда, но... испугался. Снова. Прости... Я тоже скучаю... И люблю тебя. Я люблю тебя, Жан. Любил тогда, люблю сейчас. И ненавижу себя. За всю боль, что причинил тебе. За то, что не нашёл способа вытащить тебя, когда мог. За то, что не отвечал, когда ты просил. За то, что не смог даже прийти, когда тебя... Прикосновение к волосам вынуждает Кевина прерваться, резко подняв голову. Но Жана нет.