хватит нам троим с головою

— Хочешь? Сатору протягивает ему неоткрытую пачку жевательной резинки с одним из тех слащаво-приторных вкусов, от которых Сугуру чувствует за спиной призрак приближающегося диабета. Протянутая упаковка выглядит как ловушка, но после поглощения проклятия горло ощущается так, словно в него рукояткой швабры затолкали горсть опарышей, так что Сугуру вымученно кивает и закидывает в рот сразу три пластинки. Сатору убирает пачку в карман, внимательно глядя на то, как Сугуру борется с тошнотой. Юный шаманский натуралист разглядывает неведомую зверушку. Подписывая сомнительное соглашение на учебу в колледже, хватаясь за протянутую из шаманского мира руку, Сугуру смутно надеялся на чужое всеобъемлющее понимание, на то, что наконец окажется в кругу своих, и что больше искать ответ на вопрос «Это что-то не так с другими или что-то не так со мной?» не придётся. Он никак не мог ожидать, что в мире шаманов окажется такой же необъяснимой аномалией, как в мире людей. Сорвал джек-пот, не иначе. Хмурая Иейри, поделившаяся с ним сигаретой в первый день учебы — единственный проблеск сочувствия, но они оба, кажется, слишком независимы и недоверчивы, чтобы вцепиться друг в друга и не отпускать. Она сидит на трибуне и смотрит на них так же задумчиво, как разглядывает кровь, запёкшуюся под ногтями после работы с ранами. — Чего пялишься? — хамит Сугуру. Он не слепой и умеет слушать, поэтому знает, что учится с главным дарованием шаманского общества, вундеркиндом от мира борцов с проклятиями, восходящей звездой нового поколения. Годжо Сатору на поверку оказывается капризным ребенком в теле подростка — нескладные длинные ноги, нахальная улыбка, мешанина ничего не значащих слов на вечно улыбчивых губах. — А как ты понял, что их надо есть? Они же мерзкие. Ну то есть я бы не стал совать их в рот или типа того.        Он теребит в руках разболтанные черные очки, и Сугуру под льдистым взглядом чувствует себя, как рыбка в аквариуме. — Случайно, — бросает Сугуру. От упоминания проклятия желудок снова тяжелеет и во рту скапливается слюна. Досадно саднит уязвлённая гордость: Сатору от их тренировки даже не вспотел, а Сугуру выдохся так, будто таскал кирпичи, а не жрал проклятия. — Случайно? Был мелким и запихнул в рот вместо горсти песка проклятие или что? Во рту привкус приторной клубники со сливками, но по горлу уже карабкается вверх горечь.

***

— Сыграем в бутылочку? Им по восемнадцать, наверное, они должны пройти этот этап? Предложение исходит от Годжо. Он настолько же беспомощен в мире людей, насколько Сугуру беспомощен в мире шаманов, поэтому что-то похожее на слова обычного восемнадцатилетнего человека вылетают из его рта нечасто. Может, в шаманском мире тоже есть игра под названием «бутылочка»? Может, он вообще имеет в виду что-то другое? — Откуда ты узнал, что это такое? Годжо отвечает одновременно со смущением и гордостью, словно не уверен, что сделал всё правильно: — В фильме увидел. Отвратительно. — Можно, — неожиданно соглашается Иейри, присаживается на корточки и тушит сигарету об асфальт. В серой полосе пепла напоследок мерцает рыжая искра. Сугуру, хоть он и сам курит, начинает казаться, что Сёко вся состоит из сигарет. Сугуру обреченно склоняет голову. Он в меньшинстве. Сатору хлопает в ладони, возвращаясь к своей природной наглости. — Значит, решено! Сугуру всё ещё слабо понимает его мотивы. Их можно назвать приятелями только с очень большой натяжкой — скорее из необходимости и закрытого пространства, чем из искренней симпатии. В Сатору так много восторга обычной человеческой жизнью и так много детского любопытства, что иногда Сугуру задается вопросом, выпускали ли того в детстве из родового поместья. Судя по манерам, нет. Чего он добивается? Сугуру бросает косой взгляд на Сёко. Предательства с этой стороны он ожидать никак не мог. — Ничего не решено, — ворчит Сугуру, но уже прикидывает, может ли над колледжем стоять барьер, препятствующий перемещению алкоголя. Пока они с Сатору достают бутылку вина (никогда! Никогда он не возьмет Сатору в подельники, если решит совершить настоящее преступление) Сугуру объясняет ему, что фильмы часто приукрашивают. Сатору слишком доволен собой и происходящим, чтобы действительно слушать. Они распивают алкоголь очень быстро, помня о том, что главная цель сегодняшнего вечера не в этом, но все трое притворяются, что продолжение им совсем не интересно. Сугуру ожидает игры, противостояния между ним и Сатору, это должно стать кульминацией и естественным развитием их вечных подначиваний. Сугуру не очень понимает, за что они соперничают — не за Сёко же, в конце концов, — но этот способ взаимодействия одинаково понятен им обоим. Тем не менее, глухая неприступная стена между ними тремя немного подтаивает, становится прозрачной. Сугуру почти получает от происходящего удовольствие. У Сатору смешное выражение лица, когда он пытается сосредоточиться на чужих словах. Они располагаются на полу, стараясь уместить длинные ноги так, чтобы не касаться друг друга. Кровать в комнате Сатору игнорируется на фундаментальном уровне. — Итак, — объявляет Сёко, опрокидывая в себя остатки на дне бокала. — Правила все знают? Тогда я начну. Сёко ставит бутылку в центр и вращает её таким отточенным движением, словно готовилась к этому моменту всю жизнь. Сугуру вальяжно откидывается спиной на стену, делая вид, что происходящее его не касается, и старается не следить за тормозящей бутылкой слишком пристально. Тёмное бутылочное горлышко описывает последнюю окружность и утыкается прямо в него. Он недоуменно моргает. Вселенная и правда наказывает за излишнюю самоуверенность. Хотел наблюдать шоу в первых рядах — изволь тоже выйти на сцену. Сугуру поднимает взгляд на Сёко. Они для неё — своего рода эксперимент, вышедший из-под контроля, аномалия среди аномалий, экспонаты музея уродцев. Сёко получает удовольствие от изучения отклонений. Сугуру смотрит на неё по-новому, внимательнее. Она… красивая на самом деле? В ней мало мягкой женственности, больше угрюмой бесполой угловатости, но она хороша собой. Родинка под глазом добавляет ей шарма. Она меньше про эротично оголённые ноги, больше про широко раскиданные коленки, на которые удобно опереться. Сугуру тянется к ней первым, не кладёт пальцы на щёку, но касается кончиками. Конечно, на вкус как шлейф табачного дыма. Она целуется спокойно и как будто слегка задумчиво. Сугуру на пробу подначивает её, прикусывая за нижнюю губу, но она и тут остаётся непоколебимой, оттягивая Сугуру назад за распущенные волосы. Они встречаются взглядами буквально на мгновение, потому что оба достаточно смелы, чтобы не стесняться друг на друга. Ее глаза — дешёвый горячий шоколад из автомата в торговом центре. Сердце Сугуру не делает кульбит, но в горле немного щекотно, как от пузырьков шампанского. Она слабо усмехается, и они оба оборачиваются на неотрывно глядящего на них Сатору. Тот почти слышимо сглатывает. — Охренеть, — произносит он по буквам. Это здорово поднимает самооценку. До того, как Сугуру выпадает целоваться с Сатору, они с Сёко успевают поцеловаться ещё раз — уже с меньшим трепетом, большим смехом. Они сталкиваются носами. Она лапает его за грудь. Сатору, когда кончик бутылки указывает на него, целует Сёко как-то неловко, торопливо, будто ему не терпится перейти к чему-то более интересному. Она сама тормозит его, дергая за воротник одежды на себя, и он выглядит почти удивлённым, а ещё — словно младше их с Сёко на пару лет. — Тебе точно есть восемнадцать? — подначивает Сугуру. Сатору надувается и целует Сёко ещё раз, теперь по-настоящему. Она не возражает после такого пересмотра правил. Сугуру с затаённым тёмным удовлетворением наблюдает, как Сатору частично копирует движения самого Сугуру. Это выглядит как неосознанное признание его превосходства. В голове поселяется какое-то пока неоформившееся желание, выливающееся только в тягучее нетерпеливое ожидание того, когда бутылочка выберет их с Сатору. Сугуру мысленно помечает это ощущение как любопытство со знаком вопроса. Их слишком мало, чтобы ждать пришлось долго. Горлышко снова тычется в Сугуру. Звездочка шаманского мира вдруг потупливает взгляд перед ним. Сугуру наблюдал за ним достаточно долго, чтобы составить мнение: он как приторная химозная газировка, как бездарная комедия, как шипучие конфеты, непосредственное любопытство, отсутствие личного пространства… Прозрачная океанская глубина Окинавы. Сугуру прикрывает глаза и подаётся вперёд. Чтобы наткнуться на полог бесконечности. Сатору, довольный своей выходкой, рассыпается совсем не мелодичным смехом — больше похоже на стаю чаек. Сугуру, к счастью, находится быстро, и произносит настолько бархатисто, насколько способен его всё ещё ломающийся голос: — Не нужно стесняться, Сатору-у. Сугуру даже с приглушённым светом видит, как Сатору пунцовеет. В этот раз Сугуру позволяет ему приблизиться первому, даже позволяет ему обнять своё лицо. Сатору одной ладонью опирается на пол и неловко тянется вперёд, когда их губы наконец сталкиваются и немного скользят вбок — из-за лавандовой гигиенички Сугуру. Достаточно ли её, чтобы она размазались и по губам Сатору? Сугуру надеется, что да. Они отстраняются одновременно, и прозрачные глаза Сатору пузырятся нескрываемым весельем. — А я думал, будет противно из-за техники. Я же вижу… как они шевелятся внутри тебя. Сугуру вырывается из его рук и вытирает лицо рукавом. Настроение пропадает так резко, словно кто-то выключил музыку. Обидно почему-то до слёз, словно Сатору оторвал нераспустившийся бутон и насильно распотрошил его, и то, что должно было распуститься и стать чем-то пышным и прекрасным, валяется на полу бледными лоскутами. Они смотрят друг на друга, как голодные волчата, не решившие, отнять еду друг у друга или попытаться поохотиться вместе, и Сугуру хлопает дверью комнаты.

***

На следующее утро они делают вид, что ничего не случилось. И на другое утро тоже. То есть, делает вид Сугуру, а Сатору послушно подстраивается под его поведение, копирует чужие фразы и оправдания, и даже, наверное, чувства, потому что в этой сфере Сатору дилетант настолько, что его можно назвать психопатом. Следствие это шести глаз или своеобразного воспитания — Сугуру понятия не имеет. И не хочет думать об этом дольше двух минут. Удивительным образом это работает, и через некоторое время Сугуру ловит себя на том, что не думал об эпизоде с поцелуем уже почти две недели. После этой мысли счётчик приходится обновить, но достигнутый рекорд Сугуру успокаивает. В этот раз они осторожнее, все трое. Работают с личными границами, как сказал бы штатный психотерапевт колледжа, если бы существовал. Но это, вроде как, противоречит всем заветам магического мира — а именно, напихать в головы детей столько дерьма, чтобы они потратили всю жизнь, гоняясь по подворотням за проклятиями, и умерли не старше тридцати. Так что им приходится разбираться без психотерапевта, самим. Начать негласно решают с фильмов — у Сатору огромная дыра в культурном коде. Они показывают ему «Человека-червяка». У Сатору позорно низкий порог смеха. Сугуру, бесконечно подозрительный то ли от природы, то ли от личного опыта, раз за разом вынужден сталкиваться с прямолинейностью Годжо и его незамутненной искренностью. Молчаливая тень Иейри рядом не очень помогает. Справедливости ради, Сатору быстро учится. Теперь, когда они миновали кризис слишком быстрого сближения — две, нет, три звезды, столкнувшиеся и сгоревшие из-за слишком сильного притяжения, — они могут начать заново, с учётом прошлых ошибок. Сатору это катастрофа, и теперь Сугуру может сказать об этом с уверенностью, которая основывается не только на первом впечатлении, но и на вдумчивом анализе. Сатору — почти женский контур губ, отпечатки пальцев на темных линзах, полное отсутствие бытовой грамотности и несоизмеримая божественная сила, стоящая прямо за его спиной. Иногда — чаще, чем хотелось бы — эта сила руководит его жизнью, но обычно Сатору с замерзшей улыбкой обуздывает её, заставляет служить себе, и это почти восхищает Сугуру. Такой силой, как у Сатору, можно гордиться, можно хвастаться, можно купаться в ее сиянии. Купаться в силе самого Сугуру — всё равно что тонуть в помоях. Но он старается затолкать мысли об этом в самый тёмный и пыльный угол сознания. Он позволяет Сатору играться с драконом, выпускает еще несколько нелепых проклятий, чтобы посмешить Сёко, слушает восторженное и протяжное «Ва-а-ау, это та-а-ак кру-у-уто!», когда Сатору взбирается на дракона верхом, и только тогда допускает мысль, что не безнадёжен. Сатору шутит про оральную фиксацию. Сугуру подмигивает и отвечает, что у него действительно есть некоторый опыт в подавлении рвотного рефлекса. — Можешь сожрать ту штуку? Она прикольная! Хочу её оставить! — Просто. Добей. Эту. Тварь. Всё хорошо. Глядя на то, как дракон по приказу Сугуру сначала сбрасывает, а потом ловит визжащего Сатору, Сёко шутит про свою травму свидетеля и спрашивает — на этот раз без иронии — разобрались ли они в своих проблемах. Что творится в голове у Сатору, знает только он сам. Зато Сугуру может отвечать за себя — вряд ли спутанный ком восхищения, непонимания, мальчишеского соперничества и чего-то пугающе острого и нежного одновременно можно назвать «разобрались». Но с этим можно работать. Он тогда злился на Сатору за бесцеремонность, на Сёко — за то, что вообще поддержала эту глупую игру, но если вдуматься, они здесь все в одной лодке. Время делает своё дело — наслаивает новые и новые воспоминания, скрывающие досадные эпизоды прошлого. Благо, в колледже нет недостатка в ярких ощущениях. Они вместе на обеде, на заданиях, на тренировках, на занятиях — даже если бы и хотели избегать друг друга, то не получилось бы. Они достигают определённого прогресса. Границы стираются постепенно, светлеют, выбеляются, порой проламываются чуть настойчивее, чем следовало, иногда видоизменяют форму. Сугуру предчувствует, что на этом они не остановятся. В какой-то момент Сугуру находит себя под грудой чужих конечностей: Сёко, обнявшая себя руками, привалилась к его плечу, а её ноги, лежащие по диагонали, занимают половину кровати. На оставшейся половине полусидит полулежит Сугуру, и на его ногах, уткнувшись лицом живот и раскинув руки и ноги, сопит Сатору, ладонью касаясь бедра Сёко. Сугуру в полусонном мареве думает, что стоит разнести их по комнатам. Сёко крохотная — он уже нес её на руках на одном из заданий, когда она подвернула лодыжку. Сатору тоже вряд ли весит много — он весь состоит из острых углов и костей. Сугуру на пробу шевелится. Сёко свешивает голову к нему на грудь, и её волосы щекочут Сугуру подбородок. От них пахнет сигаретами и шампунем, но больше — сигаретами. Ну, нет так нет, думает Сугуру. И пропускает через пальцы снег волос Сатору до тех пор, пока не засыпает.       

***

…Это не первый раз, когда Сатору остаётся в комнате Сугуру. Остаётся не потому что они допоздна смотрят плохие комедии и засыпают под закадровый смех (когда Сёко рассказала им о том, что почти весь закадровый смех был записан в начале прошлого века, и эти люди скорее всего мертвы, они на целых две недели перешли на драмы), и не потому что миссии выматывают настолько, что они отключаются по щелчку, едва оказавшись на ровной поверхности. Остаётся, потому что ночью, разнеженный и бескостный, приваливается к нему обнажённым бедром и шепчет, уткнувшись в шею, что никуда отсюда не уйдёт, даже если Сугуру потытается его выгнать.        Утром его присутствие служит доказательством того, что предыдущая ночь не была выдумкой больной фантазии Сугуру. Сатору лениво смотрит на него из-под опущенных ресниц снизу вверх. Сугуру чувствует его взгляд затылком, позвоночником и всей открытой кожей, приторное липкое внимание, затягивающее его с головой. — Чего пялишься? — недовольно бросает он через плечо, боясь оглядываться полностью, потому что знает, что как только Сатору установит зрительный кантакт, он снова упадёт, пропадёт, потеряет связь с внешним миром и никогда больше не выйдет за пределы полутёмной комнаты с завешенными шторами. — Да просто смотрю. Нравится смотреть, — откликается Сатору легко, и, возможно, Сугуру видит в его фразе гораздо больше смысла, чем вложено, потому что он ощущает, как горят его уши. Голос Сатору со сна хриплый и шершавый, как кошачий язык, и весь он обожравшийся валерьянки кот, который точно знает, что получит свою долю ласки. Сугуру открывает рот для колкости и закрывает обратно. Отросшие волосы неприятно щекочут плечи и спину и липнут к коже, и он вдруг чувствует острую потребность собрать их. Он оборачивается к зеркалу напротив кровати, поднимает руки, пытаясь зачесать непослушные пряди. Когда Сатору за спиной восхищённо присвистывает, Сугуру закатывает глаза, но краснеет по шею. В комнате становится душновато. Они встречаются глазами через зеркало. Сатору потягивается на простынях — похоть с ленью в равных пропорциях, смешать, не взбалтывать — и одеяло медленно сползает с ключиц и груди. В стеклянном утреннем сумраке его бледная кожа кажется темнее, а волосы — почти естественного светлого цвета. Сатору ухмыляется в зеркале то ли Сугуру, то ли самому себе. Уж кому, как не Сугуру, знать о его страсти к самолюбованию, апогеем которой стало именно это зеркало напротив кровати, в один прекрасный день появившееся у Сугуру в комнате. И Сугуру должен был признать, что ракурс был выбран идеально.        — Хочешь? — мурлычет Сатору отражению. Наспех собранный пучок всё равно распускается, когда Сугуру склоняется на Сатору, полностью укрывая его собой.

***

Сёко островок здравомыслия, храни её господь. — Ты только не ревнуй, — полушутливо предупреждает Сугуру, внимательно следя за реакцией. Сёко с вызовом ухмыляется. Она, кажется, правда за них рада. Сатору из природной вредности сдувает чёлку Сугуру и лезет целоваться — порнушно мокро, с причмокиванием, вскарабкивается Сугуру на колени, так что его приходится придержать за талию, чтобы не упал. Сугуру влюблён в это недоразумение. — Ты всегда можешь присоединиться, — Сугуру вспоминает злосчастную бутылочку. Он, конечно, шутит, но в каждой шутке… Сатору с его коленей подливает масла в огонь: — Знаешь, третий не лиш… Сугуру закрывает ему рот рукой. Сёко демонстративно закуривает, но не отсаживается. — Утахиме должна мне денег, — сообщает она невозмутимо, почти с интересном зоолога глядя на них. — Она ставила на то, что вам потребуется ещё месяц. — Ты спорила на наши отношения? — Сугуру запинается, но не потому что делать ставки на чужую личную жизнь это аморально — как раз таки это в пределах нормы, но потому что применять к ним такое взрослое серьёзное слово, как отношения, ему впервой. Это же не отношения — залезать друг к другу в штаны и в рот в каждой подсобке. Месамичи, кажется, однажды застал их за этим, но какое право он имеет их осуждать? На что вообще рассчитывал шаманский мир, запирая на горе в паре километров от цивилизации кучку подростков в пубертате? На монашеское целомудрие? Отношения это про светлую квартиру с видом на Токио, беспорядок одеял по утрам, совместный счёт, бытовые ссоры и усталую тишину вечеров. Могли бы они с Сатору.? Сатору все еще сидит сверху, неудобно врезаясь острым коленом в бедро Сугуру — Сугуру влюблён в эти острые колени. — Да, и я выиграла целое состояние. Состояние — значит, что хватит на новую видеоигру, суши на вынос и три бутылки плохого соджу. Сёко всегда так — просто ставит перед фактом участия себя в чужой жизни и предлагает альтернативу самокопанию детской лопаткой в песочнице быстро накапливающихся проблем. Сёко это что-то среднее между «я терплю вас из жалости» и «без вас я собираюсь умереть от рака легких к двадцати пяти».        — Мы найдём применение этому богатству, — хмыкает Сугуру, осторожно сталкивая Сатору с колен. Тот, раздосадованный тем, что его провокация не возымела успеха, стекает на лавочку, обозначая своё присутствие в личном пространстве Сугуру закинутой на спинку рукой. Сёко едва заметно улыбается, не выпуская из уголка рта сигарету.       

***      

Сугуру владеет слащавое облегчение от того, что Сатору защищает бесконечность, но это не спасает его самого. Он не хотел бы превращаться в бестолковую наседку, но ничего не может поделать с тем, как тревожно бьётся сердце прямо в горле, когда к бледной коже Сатору приближается что-то потенциально колюще-режущее. К себе, конечно, такого пиетета нет. Количество шрамов на Сугуру растёт с каждой миссией, и если бы Сатору не уделял внимание каждому из них, восторженно-пьяно глядя на Сугуру из-под ресниц, словно на идола, он бы начал комплексовать. Вторым спасением становится Сёко. Её дар, неброский, но завораживающий, обволакивает Сугуру мягким одеялом каждый раз, когда он имеет неосторожность переоценить себя. Он благодарен Сёко как никому, особенно когда она позволяет ему отдышаться после возвращения в мир живых, от себя предлагая лишь сигареты и тишину. Таким образом, Сёко и Сугуру имеют целых две точки соприкосновения: никотин и раны. Чёрный юмор идёт бонусом, три по цене двух. Отличный фундамент крепкой дружбы. Эта привязанность не кажется естественной частью его самого, как это было с Сатору: тогда первый неловкий поцелуй был таким логичным и простым следствием всех предыдущих глупостей, обнулением недопониманий и естественным выражением их странного баланса. Сугуру позже и сам неоднократно удивлялся своей слепоте: они ведь были почти предопределены друг другу, Сугуру и его омут тьмы, Сатору и его глаза-прожекторы. Привязанность к Сёко Сугуру бережно культивировал в тишине и клубах дыма. Она минимализм, на котором глаз отдыхает после цветного шума Сатору. В один прекрасный день, лёжа на кушетке в лазарете, Сугуру со всей полнотой понимает, что из них троих именно циничная грубая Сёко учится тому, чтобы спасать жизни, и это осознание на секунду влюбляет его в неё, о чём он тут же ей сообщает. — Осторожнее, — она перекатывает сигарету из одного уголка губ в другой. Откуда она вообще берёт никотин в таких количествах? — Твой парень будет ревновать. Сугуру сомневается, что Сатору способен на подобную эмоцию, но вслух он это не высказывает. Сатору ведь… видит. То, что Сугуру способен лишь почувствовать, Сатору наверняка видит отчётливо всеми шестью небесными божественными глазами, и это не просто нить между ними, это канат, в котором переплетена судьба и их личный выбор. Они, должно быть, счастливее всех влюбленных на земле, потому что лишены сомнений. — Ты поняла, о чём я, — Сугуру неопределенно машет в воздухе рукой. — Это другое. — Прости, придала слишком большое значение шутке про третьего лишнего, — хмыкает Сёко. Её голос звучит более шершаво, чем обычно. — Мне просто было любопытно. Сугуру приподнимается на локте, оглядывая её небрежный пучок, перекрещенные ноги, собравшуюся между сгорбленых плеч ткань. Он хочет сказать, что она значит для него не меньше, что они всегда будут вместе — а вместе это значит втроём. Сквозит нехорошим откровением. Сквозит готовностью это откровение принять. Сугуру уходит, и это больше похоже на побег. Исчезнуть раньше, чем Сёко успеет что-то прояснить. С собой он уносит странное тяжелое чувство, оседающее в районе затылка.

***

Сугуру возвращается к этому несколько суток подряд. Он, Сатору и Сёко. Сатору, Сёко и он. В разных вариациях. Он ударяется головой о поверхность письменного стола. Магический колледж, помимо обретённой семьи, посттравматического синдрома и вороха шрамов подарил ему небольшую фобию о том, что кубические сантиметры внутри его черепной коробки могут быть не настолько приватными, как ему хочется думать. Может же у кого-то быть способность к телепатии? Хотя было бы слишком мнительно считать, что кому-то интересны его влажные подростковые фантазии. Сугуру мерзко от себя самого. Любая мысль об этом — предательство по отношению к Сатору. Но у Сатору, если вдуматься, довольно размытые представления о морали и о нормах в обществе. Сугуру не мудак, чтобы этим пользоваться, но то, что Сатору вряд ли его осудит, успокаивает и даёт возможность логической цепочке развиться дальше.        Сугуру цокает языком и ныряет в этот соблазн головой.        Он, Сатору и Сёко. Сатору, Сёко и он.        Имеет ли он право на них обоих? Сугуру вертит эту мысль в голове, играется с ней, подбрасывает, как шарик. Это не может не прельщать, в самом деле, кто может отказаться от любви двух таких удивительных людей. Сугуру счастливчик, что они не брезгуют им. Он должен держаться зубами за то счастье, которое имеет, и не пытаться получить больше дозволенного. Но ведь… он просто возьмёт то, что ему предлагают? Он сможет позаботиться о них обоих, сможет дать каждому то, что они заслуживают. Кто это мог бы сделать, если не Сугуру? Он мог бы стать их опорой, их домом, человеком, который примет самую тёмную их сторону. Он позаботится о Сатору, о его вечном контроле и стремлении к совершенству, покажет, что его тело не оружие, а искусство, что он достоин поклонения не только в лучах славы, но и в моменты слабости. Он поможет Сёко перешагнуть через меланхолию и придуманное одиночество и удивит её тем, насколько она необходима. Он будет обращаться с ней как с леди, будет носить на руках их обоих. По солнечному сплетению разливается жар, кончикам пальцев становится щекотно. Сугуру уже знает, что обратно за грань он не вернётся. Трудно сужать мышление после того, как открываются такие горизонты. Сугуру встаёт из-за стола. Охровая полоска света на полу, тянущаяся от приоткрытой двери, подрагивает и растекается, когда он рывком распахивает дверь. Он делает вид, что ему нужно проветрить голову и подумать, хотя уже знает ответ.

***

Сугуру тянет ещё пару дней, обживая мысль о том, что Сатору и Сёко могут принадлежать ему оба, одновременно, и для этого не придётся отказываться ни от одного из них. Они, кажется, замечают накалившуюся вокруг него на физическом уровне атмосферу, и он отчаянно, отчаянно ищет слова, которые могли бы действительно объяснить, что за адское пекло разверзлось у него в голове. Ад — это другие? Сугуру бы поспорил. Ад — это он сам и его мозг, который не может прекратить работать. Сатору и Сёко оккупировали диван, когда Сугуру выходит из своей комнаты, где провёл последние несколько часов в непрерывном самокопании. Сёко показывает Сатору на своем телефоне что-то, что заставляет его скривиться и изобразить тошноту. Сугуру замирает — они словно картинка в снежном шаре, настолько же желанны, близки и далеки одновременно. — Йо, Сугуру! — Сатору приветственно машет рукой, как будто они не проснулись сегодня в одной кровати. — Мне нужно с вами поговорить, — Сугуру нарочно обрезает себе пути к отступлению, потому что, в самом деле, сколько можно тянуть. Он точно знает, что если проглотить проклятие быстро, можно не заметить болотного гнойного привкуса. Кроме того, он смутно подозревает, что как бы они не были талантливы, шаманский мир перемелет их в пыль, послав их, своих маленьких верных солдатиков, на очередной бой. Что может предложить им совет старейшин, кроме как быть уничтоженными? Сильные, конечно, должны защищать слабых, но Сугуру чувствует, как времени остается всё меньше и меньше.        Он опускается перед ними на колени и выкладывает все карты, добавляя в конце — признание во всех грехах, осудите его, если сможете, бросьте камень первыми: — Я хочу вас обоих. Хочу вас обнять, защитить, любить, сожрать, хочу вас. Обоих. Себе. Сугуру по натуре своей коллекционер. Трудно говорить о том, что он открывает в себе прямо сейчас. Это та новая, непредсказуемая сторона личности, которую Сугуру осторожно разбирает на ощупь. Это трудно понимать даже о себе, но ещё сложнее — о ком-то, поэтому он так боится быть услышанным неправильно. К счастью, Сатору умеет упрощать сложные вещи. — Если хочешь, то почему нет? Сёко, что скажешь? Она скрывает глаза челкой, но Сугуру различает осколок улыбки. — Сугуру, хочешь? — Сатору дожидается мелкого ошарашеннего кивка и пожимает плечами. — Я думаю, мне понравится, если понравится тебе. Вот так просто? Сугуру мимолетно прижимает его ладонь к губам и поднимает вопросительный взгляд на Секо. Он подумает о глубинном смысле этих слов позже — почему-то он уверен, что этот разговор отпечатается у него в памяти калёным железом. То, как Сатору доверяет ему — непозволительная роскошь. Пальцы Сёко подрагивают, когда она тушит сигарету о стоящую на рукояти дивана пепельницу. — Я никогда не… — Сугуру впервые видит, как она теряется в словах. — Просто вы другие. Я не испытывала ничего похожего. То, что у вас есть… Мне это не противно. Сугуру тянет руку снизу вверх, так, как и должен кто-то вроде него по отношению к кому-то вроде Сёко и Сатору. Он касается ладонью щеки Сёко, соскальзывает на подбородок, заставляя встретиться взглядом с собой. Она не плачет, но её глаза влажно блестят. Одна ладонь Сатору ложится Сугуру на плечо, вторая — неуверенно обнимает Секо за талию. Сугуру бы провел вечность у их ног, вымаливая прощение за все совершённое и несовершённое. Он так и делает — утыкается лицом в их колени, распущенные волосы рассыпаются в стороны. Его плечи дрожат, и если бы он продолжил говорить, горло бы подвело его. Сатору сжимает руку на его плече, и Сёко склоняется, чтобы коснуться губами макушки. Сугуру, должно быть, бесконечно жалок в своей жадности. — Оке-е-ей, — тянет Сатору, обводя их взглядом, словно скрепляя невидимым договором, когда Сугуру наконец поднимает покрасневшие глаза. — Тройной поцелуй? Итак, это начала конца для Сугуру.

***

Сёко похожа на бродячую кошку, время от времени приходящую за едой и лаской, когда других вариантов не остаётся. Первое время каждое её едва слышное проникновение в спальню — своего рода кризис, но Сугуру быстро учится справляться с этим. Он прикладывает все силы, чтобы сделать себя и Сатору обыденностью, а не крайним средством. Она втягивается. Находит занимательными эксперименты Сатору с зеркалом. Однажды, скинув униформу, она остаётся в кружевном белье, и даже Сатору, довольно смутно понимающий, что привлекательного в женщинах (у них был действительно долгий разговор на эту тему) выдыхает почти с благоговением. Сугуру стягивает лямки её лифчика зубами и шепчет, шепчет, шепчет столько комплиментов, сколько может выдать плавящийся мозг. Позже она кажется почти смущённой своей выходкой. Сугуру решает поощрить тягу к экспериментам, и с очередной вылазки в город приносит моток мягких веревок. Красный, наверное, не совсем его цвет, но как же красиво он сочетается с распахнутым доверчивым океаном глаз Сатору и с его неестественно белыми волосами. Сугуру чувствует необходимость объяснить почему — и сбивчиво рассказывает Сатору, в чем смысл, и почему ему так важно сломать Сатору именно под таким углом и визуализировать его абсолютное доверие именно таким образом. Сатору, поначалу отнесшийся довольно легкомысленно, слушает и становится серьезнее с каждым словом. Они подходят к этому, как к таинству. В конечном итоге Сатору теряет контроль не только над своим голосом, но и над бесконечностью, зыбкой, как свет мигающей лампочки. Сугуру приходится уложить его голову себе на колени и успокаивать до тех пор, пока Сатору, вздрогнув всем телом, не отпустил и бесконечность, и себя. Он бесконечно красив с дрожащими слезами в уголках искристых голубых глаз, и то, как он рывками проваливается в себя, и как возвращается в их с Сёко руки, мутно глядя на Сугуру из-под слипшихся потемневших ресницы — невероятно. Он кажется ошарашенным, и позже Сёко роняет что-то вроде «Возможно, иногда тебе нужно, чтобы тобой просто воспользовались». Это… многое объясняет на самом деле. Сугуру знает, что несколько раз Сатору и Сёко были вместе без него, и также знает, что Сатору не нравятся женщины, но это знание лишь добавляет остроты. Сугуру думает, что однажды он бы хотел… просто посмотреть — хотя это, вроде как, привилегия Сатору. — Вечером у меня? — спрашивает Сёко, забрасывая сумку на плечо. Вечер у неё — значит кино, чипсы, бутылка газировки и самые платонические в мире объятия. Грязные вещи, как правило, происходят в комнате Сугуру. Сёко, в свою очередь, ценит тактильный контакт без подтекста, через одежду, не к открытой коже, и иногда в её взгляде Сугуру замечает настоящее врачебное любопытство — например, когда она скользит пальцами по его животу, или когда рисует на ключицах Сатору помадой. Словно мысленно воспроизводит анатомический атлас. Сугуру принимает то, что она видит мир немного иначе, как, впрочем, и Сатору. Тот находит себе, своим чувствам и своему бездонному кошельку другое применения — и Сугуру чувствует себя работницей квартала красных фонарей, когда надевает подаренную сиреневую юкату. Когда Сугуру, стараясь скрыть неловкость, шутит про то, что он словно дорогая проститутка, Сатору беззаботно откликается: — Я бы выкупил тебя за любые деньги. Отлично. У Сугуру есть некие социальные гарантии. — Я же говорила, что ему подойдёт, — хмыкает Сёко, зависшая в дверном проходе. Сатору, не скрываясь, пялится в вырез на груди Сугуру, и он краснеет до плеч. На Сугуру никто и никогда не смотрел вот так — с обожанием, граничащим с боготворением. Маленький мозг Сугуру просто не успевает обрабатывать те порции серотонина, которые дарят ему эти люди. Сатору, кажется, нравится их баловать. Это тоже своего рода проявление одновременно заботы и власти, Сугуру понимает, но если со стороны Сатору это ощущается как что-то легкое и невесомое, то в самом себе Сугуру иногда вынужден душить что-то тёмное и липкое. Он просто… Заботится, как обещал. Он набирает для них ванну и относит на руках расхристанного Сатору — тот словно желе, ни одной кости в теле. Если Сугуру не будет держать крепко, он просто выскользнет из его рук. Сёко цепляется за его плечи, как летучая мышка. Сугуру нравится быть сильным для них — в конце концов, у него единственного на троих есть не только кости и кожа, но и мышцы. То, что они все еще могут уместиться в ванне втроём — это чудо. Они восхитительно обнажены, и Сугуру нравится видеть, как изменились их тела за эти месяцы. Он ловит под водой тонкую лодыжку Сатору, упирающуюся ему в пах. Сёко посмеивается над их вознёй, от которой вода слегка переливается за край ванны, склонив голову набок. На её шее распускается яркая отметина, и ключицы Сатору покрывают точно такие же. Сугуру любит их, как умеет. Если и есть в мире что-то важное — оно здесь. Бывают и другие вечера, в которых таится надежда на что-то грядущее — это не лихорадочная попытка насладиться друг другом и не подростковый невинный вечер кино, это прототип того, как может быть дальше, если они пронесут это сквозь года. Сатору разваливается на коленях Сёко. Она приподнимает книгу, смотрит на него сверху вниз с лёгкой усмешкой и продолжает читать, как будто ничего не произошло. Сугуру опускается на пол у её ног и прислоняется к острой коленке. Сатору возится, ложится на бок, не стекая с колен Сёко, и запускает жадные руки в волосы Сугуру. Сугуру умрёт за них.

***

— Сугуру, хочешь… Сугуру оборачивается, чтобы отшатнуться от чужого, словно выбеленного пудрой лица. — …хочешь, я убью их всех? — говорит Сатору и его глаза — прозрачное отражение неба в луже на асфальте. Он добавляет, как будто про себя. — Нынешний я, наверное, ничего не почувствует. Они словно откатились на многие месяцы назад, когда насмешливая улыбка Сатору казалась неживой. Сугуру опять — в очередной раз — приходится принимать решения за них двоих. Это омерзительнее, чем глотать проклятия, и безнадёжнее, чем соревноваться за первенство с Сатору. Белые одежды сектантов жгут сетчатку, и Сугуру почти не слышит их голосов — только видит, как синхронно дёргаются в хлопках их ладони, словно лягушки, по которым пускают ток. Сугуру бы хотел, чтобы Сёко препарировала их, вытащила из их внутренностей комки грязи — это многое бы объяснило, потому что эти существа не могут быть людьми. Рука Рики свешивается из-под простыни. Сатору держит её так бережно, словно она фарфоровая кукла, марионетка на паутине, пустой хрустальный графин. Девочка, отчаянно желавшая жить. Сатору смотрит глухо, пусто, полностью предоставляя Сугуру свою дальнейшую судьбу. Атомная бомба тоже не должна решать, где именно ей стоит устроить ад на земле. Меньше всего на свете Сугуру хочет выбирать, потому что это аморально, нечестно и сломает Сатору жизнь. Сугуру было бы достаточно пары выкуренных в компании Сёко сигарет и двадцати четырёх часов здорового сна, и может быть — стать сильнейшими вместе. Но такие, как Сатору, воспринимают только крайности. Сугуру, пошатываясь, подходит ближе. От Сатору пахнет кровью, а не кремом пироженого, которое он уронил на себя утром. Он склоняет к нему голову, но его взгляд такой же пустой. В нём есть узнавание, но нет осознания. Сугуру изображает на лице каркас ободряющей улыбки. Качается мировое равновесие, решается судьба человечества. Хочешь?

***

Сугуру — выгоревшая изнутри звезда. Чёрная дыра, уничтожающая всё, начиная с себя. Он временно отдаляется от Сатору и Сёко, чтобы прийти в норму, но нет ничего более временного, чем постоянное. Он сидит на трибуне, наблюдая за тем, как Сатору становится сильнейшим, и внутри впервые за много дней опарышами поднимаются к глотке действительно мерзкие проклятия. Не тот дракон, которого Сатору оплакивает до сих пор. По-настоящему уродливые твари. Иногда Сугуру снится, что он меняется местами с ними, и уже не они прилежно стекают по его глотке, но он сам беспомощно барахтается под их толщей. Они клокочут, живые и злые, и Сугуру совершенно ничего не может сделать. Ему кажется, что вот-вот, и они вытекут горлом. Он пожадничал. Откусил кусок больше, чем мог прожевать. Хуже всего то, что жизнь ничему его не учит. Он смотрит на Сатору, его шесть слепых глаз, его прозрачные брови и вздёрнутый нос, на Сёко, её острый профиль, испачканные в чернилах руки и новый белый халат, и хочет их сожрать. Спрятать. Уравновесить зло внутри себя их робкой нежностью, которой они не могут дотянуться до Сугуру снаружи. Он почти чувствует фантомное тепло, согревающее изнутри, как горячий шоколад или алкоголь. Живот жалобно сводит. Рацион Сугуру в последние дни состоит только из проклятий второго и третьего уровней, а еда, заботливо поставленная ему на стол, кем-то, кто точно не Сатору, оказывается с чувством лёгкого сожаления вылита. Сугуру даже не заботится о том, чтобы выглядело так, будто он съел. Сёко не идиотка, и её тяжёлый взгляд, полный понимания, очередной экспонат коллекции «Сугуру облажался». Хуже, возможно, только то, что Сатору не замечает.

***

— Хочешь? — Сёко невозмутимо протягивает ему зажигалку и пачку сигарет. Сугуру смотрит на неё почти удивлённо. Из Сёко бы вышла хорошая злодейка. Равнодушная, немного надменная, слишком увлеченная трупами, чтобы иметь сочувствие к живым. Она была бы полезна. Она была бы в безопасности. Сугуру смог бы предоставить ей лабораторию — большое стерильное царство вечной мерзлоты — и ресурсы, что угодно, в любых количествах, вне зависимости от цены и аморальности. Он затягивается. Она будет в сохранности, за пазухой главы культа, под рёбрами. Личный врач, ближайший друг, обожаемая любовница. Они бы нашли все ответы, которые не захотел искать Сатору, впервые сказавший «нет», и однажды, может, он бы тоже пришёл к нему с опущенной головой и потухшими глазами. Где та точка невозврата, после которой Сугуру пришёл к одному, а Сатору и Сёко к совершенно противоположному? Сугуру протянул бы ему руку и дал бы новый смысл. Он бы смог повести их за собой в тот мир, который видит сам, который открылся ему так ярко и чётко, мог бы отдать им всего себя, так же как они отдали бы себя ему. И этот новый, совершенный мир принадлежал бы им. Опьяняющая сила. Сёко кладёт голову ему на плечо — короткое проявление привязанности — и Сугуру понимает, что этого не будет. В желудке разверзается сосущее чувство неутолимого голода.