Бывший Ангел

      Ночь — время тусовщиков, одиноких нытиков с разбитым сердцем, ведьм и её. Голунова не относила себя ни к какой категории, она была просто в край заебавшейся женщиной, которой хотелось вырваться из будней в мир, где через край всё: эмоции, музыка, алкоголь. Этот клуб она знала давно по хорошей выпивке, ненавязчивому сервису и более-менее приличным посетителям. И сегодня Лена растворялась в клубах кальяна и дыме своих дорогих сигарет, рассматривая публику захмелевшим взглядом. С ней были только мысли, металлическая зажигалка и давящий на шею галстук. Она курила одевалась и пила дорого, потому что только это ей и было доступно. Лена — своеобразный предприниматель. И сейчас в её новом бизнесе дела шли так, что можно достать чернил и плакать. На улице как раз февраль. Бордели — дело прибыльное, но начинать с нуля что-либо — всегда неблагодарное занятие. Голунова не сомневалась, что сможет, что деньги будет использовать как десерт после каждого приёма пищи, но сейчас… Лёд тихо стучал в стакане, неслышный за грохотом музыки, как не слышны были усталость и сомнения Лены никому из пьяных людей вокруг. Виски драл горло, принося успокоение и лёгкую горечь на языке. Лена бесцельно скользила взглядом по толпе. Ничего примечательного. Вон стоит какая-то девчонка, явно обдолбанная. Можно было бы затащить её в бордель, на личико она симпатичная. Но Лене так не хотелось работать. Очередной глоток. И вдруг серые глаза цепляют что-то странное. Пустоту в битком набитом клубе. Недалеко от барной стойки толпа расступилась, оставляя свободный полукруг. Пустота в нём плотная и какая-то опасная, тревожная, будто вот-вот внутри что-то рванёт. Но внутри оказывается только женщина. На вид — несколько младше Лены, но не юная потерянная девчонка. А ещё на вид женщина смертельно, опасно для здоровья пьяна. Она держит в руках бокал, наполненный явно больше положенного, жидкость почти выливается за края. Женщина танцует и, кажется, смеётся, не различая никого и ничего. Лена смотрит на её движения так, как будто зрачки намертво приклеили против её воли. Сама не знает, почему. Женщина не грациозна и не соблазнительна, она двигается агрессивно и всё-таки расплёскивает алкоголь. И Лена давится своим напитком, когда незнакомка слизывает с рук капли. Ногти у неё длинные, чёрные и, кажется, готовы вцепиться в глотку любому, кто подойдёт ближе, чем позволяет очерченный полукруг. Лена не боится — Лена заинтригована. И она пересаживается ближе, буравя тяжёлым, цвета грозового неба, взглядом незнакомку. Изосимову в этом царстве хаоса знают, кажется, все от постоянных посетителей до самого владельца клуба. Бармены привыкли наливать двойную, а то и тройную, дозу алкоголя этой сумасшедшей женщине. Она приходит в клуб каждую неделю, напивается до состояния практически бессознательного, танцует, снося вокруг себя абсолютно всё и всех. И если первые дни другие посетители клуба возмущались, сейчас все предпочитают отступать на пару шагов назад, очерчивая вокруг Ангелины тот самый пресловутый ведьмин круг. Изосимова становится агрессивной, если что-то идёт не так, при том исключительно по её мнению. Несколько раз её даже оттаскивали от несчастных, попавших под руку, но выгонять никто не спешил — женщина за вечер оставляла здесь недельную выручку барменов. От чего на самом деле она сбегала в этот пьяный угар не знал никто. Дома Ангелину давно никто не ждал — неверный муж попал под бандитскую пулю ещё в девяностые, взрослый сын не изъявлял желания общаться с матерью, которая так легко и быстро забыла отца. Изосимовой давно никто был не нужен, лишь бокалы виски и безудержный пьяный танец, казалось, делали её живой. Иногда бармены замечали, как она покидает клуб в компании какого-нибудь безусого юнца, явно желавшего отдаться в руки опытной взрослой женщины. Сама же Ангелина была совсем не против — она с лёгкостью соглашалась на подобные променады, примеряя на себя разные роли. Юноши же зачастую были не слишком привередливы — все они искали одного — возможности побыть слабыми, а Ангелина с удовольствием им эту возможность предоставляла, унижая, властвуя, приказывая. Мальчишки обычно не обделяли её деньгами — клуб славился богатой и изощрённой публикой. И никто даже помыслить не мог о том, сколь тяжкий груз несёт на своих плечах эта женщина. Вот и сегодня Ангелина пришла расслабиться, отдаться своему состоянию куража и вытанцевать из своего тела все чувства и эмоции, что скопились за прошедшую неделю.       Лене женщина кажется почти богиней — богиней хаоса, ярости, безбашенности. В ней есть что-то цепляющее — то ли количество алкоголя, которое она может выпить, то ли лихорадочный, почти безумный взгляд, который несколько раз мажет по лицу Голуновой, вряд ли выделяя его на фоне остальных. А Лене почему-то хочется, чтобы её заметили. Она редко видит кого-то… такого же больного как она сама. Лена встаёт с дивана и подходит совсем близко, разрывая пустоту полукруга, наполняя её собой. Стоит ровно напротив танцующей женщины и одним глотком допивает виски, усмехаясь. Провоцирует и надеется, что на её провокацию ответят. Ангелина на пару секунд даже замирает, пытаясь осознать, кто в этом клубе набрался столько смелости, чтобы вторгнуться в её пространство, но быстро ловит на себе изучающий взгляд и заливисто по-ведьмински смеётся, продолжая хаотично двигаться в танце, только теперь этот танец крутится вихрем вокруг незванной гостьи. Изосимова заигрывает, то подходя почти вплотную, касаясь своим телом чужого, то снова отходя и словно приманивая добычу.       Лена заражается больным весельем, включается в игру, хотя обычно никогда не выходит на танцпол. Улыбается пьяно и как-то изломанно, а потом кричит, с трудом перебивая музыку:       — Бросишься на меня, ведьма?       Ангелина усмехается вместо ответа. Она не привыкла говорить с людьми, её язык — язык желаний, язык действий и спонтанных выпадов. А потому чёрные когти крепко вцепляются в воротник рубашки женщины напротив, руки притягивают чужое мягкое и податливое под действием алкоголя тело, а полные страстные губы целуют чужие с остервенением и почти животной страстью. Изосимова всё делает на максимум.       Голунова будто даже не удивляется — она ждала выпада. Только вот тело подводит — обычно собранное, твёрдое, будто воткнули штырь арматуры, сейчас оно сдаётся во власть импульсивным, быстрым рукам. Губы женщины горчат алкоголем и тёмной болью. Лене так нравится. Её собственные губы сухие и острые в своём привычном одиночестве, им так странно ощущать чужие прикосновения. Голунова целует грубо и неистово. Её неожиданная союзница по безумию выдыхает в губы неаккуратный стон. Голунова смеётся и прижимает её уже сама.       — Как тебя зовут, бешеная? — Лена задаёт вопрос между болезненными поцелуями, от которых алкоголь в крови закипает. — Предпочитаю знать имена тех, кто пытается меня сожрать.       Ангелина смеётся ещё более безумно, чем прежде, закидывая голову назад обнажает красивые несуразно острые при общей полноте ключицы, а после дарит ещё один ядерный поцелуй:       — Зови меня Госпожой.       Лена заворожена её ключицами. И почти пропускает язвительный ответ, кусая манящие косточки. Но только почти.       — Нет, милая. Госпожа и хозяйка здесь я.       Кто-то, кто стоит ближе, пьяно выкрикивает что-то про продолжение банкета. Лена брезгливо морщится. Её интересует только женщина в собственных руках.       — К чёрту это место и этих людей. Ты их всё равно ненавидишь. Так ведь, ведьма?       — К чёрту! — вторит ей Изосимова. — Зови меня Ангелом, я откликаюсь. И поехали отсюда, здесь становится слишком тесно для того, что мы устроили.       Лену странно отрезвляет предложенное имя. Ангел. Нет, только не он. Но Голуновой в тумане алкоголя и страсти кажется, будто она видит сломанные, перепачканные копотью и грязью крылья за спиной женщины. Лена мотает головой, прогоняя иллюзию. И вот напротив снова пьяный в стельку Ангел. Голунова хватает женщину за руку и ведёт к выходу из клуба.       На улице мороз и метель. Ветер воет, лезет под куртки, будто сам пытается согреться. А Лене жарко так, что чёрное пальто почти лишается пуговиц, когда Голунова резким жестом его расстёгивает. Её спутница едва стоит на ногах, цепляется за её локоть и всё смеётся-смеётся-смеётся. В выстуженной душе Лены начинает тоненько скулить что-то вроде страха. Ангел падает. И Голунова летит за ним.       В такси они вваливаются, запутавшись в руках и ногах. Обе на заднем сидении, обе смотрят друг на друга так, что разгораются пожары, извергаются вулканы, падают с небес чёртовы метеориты. Жарко. Как же жарко. Хочется сорвать одежду, хочется вцепиться в тело, содрать кожу. Но они просто смотрят. У Лены сердце бьётся так, что в голове уже звучат сирены скорой, спасающей её от инфаркта. И только поэтому Голунова отворачивается, пытается найти в метели за окном летящей по дороге машины хоть чуть-чуть холода. Она с удивлением замечает, как через несколько минут стихают острые смешки, которые всё ещё сыпались в тишину такси. Лена поворачивается. Ангел, уставший падать, засыпает, привалившись к холодному окну.       Ангелина не помнит, как оказывается в чужой квартире, но отчётливо помнит желание, которое снова охватывает её после пробуждения. Желание забыться в льдистых, таких холодных, но таких обжигающих глазах женщины напротив. Они стоят в прихожей в одежде. И Изосимова чувствует, как это неправильно, а потому порывисто цепляется за ворот чужого пальто и стаскивает его с плеч незнакомки. Чёрт, Ангелина всё ещё не знает имени своей спутницы, но почему-то сейчас её это не особенно беспокоит. Беспокоят губы, которые снова оказываются во власти Ангелининых, и руки, что крепко прижимают её к сильному телу. Изосимова бросается в этот омут с головой, не разбирая дороги. Они целуются в прихожей, кажется, целую вечность. Изосимова сжимает, кусает, играет и чувствует внутри пожар. Ей просто необходимо большее. Ей нужно всё, что она только может получить от этой странной женщины.       Ангелина на секунду отстраняется, вновь почти истерически смеётся:       — Так и будешь держать гостью на пороге?       — А тебе нужно сразу в спальню? — Лена целует шею, пахнущую терпкими духами и солёную на вкус. — Какой же ты Ангел тогда? — Голунова спрашивает не только о скоропалительности желаний. Лена спрашивает обо всём, Лена лезет туда, куда, знает, её не звали. Но вопрос царапал глотку так долго, что по гортани уже течёт кровь, отравленная горьким интересом.       — Если только падший, — усмехаясь отвечает Изосимова. — Или ты позвала меня пить чай и говорить о высоком? — Ангелина тоже не лыком шита, она умеет скрывать то, что положено, она не пускает в душу первых встречных. В постель — да, а в душу…       — Чёрт с тобой, Ангел.       И больше Лена ничего не спрашивает. И ничего не говорит. Дальше Лена только гортанно стонет, чувствуя, как горят царапины на теле от чужих ногтей. Дальше Лена берёт и отдаёт, чувствуя себя болезненно живой. Так, как не чувствовала давно, так, как не могла позволить себе чувствовать, окружённая безразличием и чужой похотью. Ангел не нежничает и не требует к себе такого же отношения. Они кусаются, сражаются, цепляются за волосы. Лена накручивает чужие смоляные волосы на кулак, Ангел сжимает её такие же пальцами, больно царапая ногтями. Они раскалённые, испачканные своей жизнью и этим случайным бешеным сексом. У Ангела за спиной вновь возникают изорванные крылья, у Лены сквозь дыры в душе носится сквозняк из открытого в попытке остудить желание окна. Больно, горячо, сильно и бесконечно. Они засыпают только под утро. Измождённые, исцарапанные, протрезвевшие, но всё равно пьяные, боящиеся смотреть друг другу в глаза. Ангел и Бес. И неизвестно, кто из них кто.       Новый день настигает их внезапно и очень больно: в висках стучат остатки алкоголя, а тело болит от ночных истязаний. Ангелина открывает глаза и обнаруживает себя одну в чужой постели. Очевидно из кухни доносится манящий запах свежего крепкого кофе. Изосимова боится вспоминать всё то, что происходило вчера в этой квартире, но картинки сами всплывают в голове: вот ледяные руки и жёсткие губы, следом следы от её когтей на чужой коже, наглые пальцы внутри.       Ангелина встаёт и нетвёрдым, но уверенным шагом направляется на зов манящего аромата. Привалившись к дверному косяку наблюдает за явно более протрезвевшей хозяйкой квартиры.       — Ты своё имя вчера так и не сказала, — будничным тоном выдаёт Изосимова. — или мне всё таки звать тебя Хозяйкой?       Лена оборачивается, чувствуя как от каждого движения кто-то внутри разряжает в голову обойму. Ангел, потрёпанный и с мутным взглядом, смотрит на неё и нет в глазах вчерашнего бешенства. А без него Лена не знает, как общаться. Но все-таки собирает остатки голоса. И почему ей приходится выцарапывать его из горла, а Ангел звучит так спокойно.       — Зови, если хочешь. Но вообще я Лена. А ты, полагаю, Ангелина? Слишком высокопарно звать тебя Ангелом.       — Так точно, моя госпожа, — усмехается своими пухлыми губами Изосимова. — В самом деле, неподходящее имечко родители придумали, — ей не хочется углубляться в реалии своей жизни, но слова слетают с губ сами собой. — Так что ты делала вчера в клубе, Лена? — Ангелина будто нарочно тянет каждую гласную в имени новой знакомой, ей нравится дразнить и бесить, в это вся суть падшего Ангела.       Голунова усмехается. Молчит, испытывая импульсивную женщину, медленно разливает кофе по кружкам, закуривает, смотрит на Ангелину, наклонив голову. И только после пары глотков наконец говорит:       — Очевидно, искала тебя. Падай, Ангел, — короткий смешок, и рука указывает на стул напротив. — А ты часто уходишь из клуба с незнакомцами и спрашиваешь имя на утро?       Ангелина грациозно опускается на стул, в рубашке на голое тело она выглядит так, будто сошла со страниц какого-нибудь элитного журнала для взрослых. Горячий кофе обжигает горло. Изосимова вопроса, впрочем как и своего вида, совершенно не смущается:       — Не то чтобы мне было интересно, как зовут этих слюньтяев, они же моего имени не спрашивают, — Ангелина утробно смеётся. — Обычно те, с кем я ухожу из этого клуба, предпочитают оставаться инкогнито, а меня называют просто Госпожой, впрочем, случаются и другие, более оригинальные прозвища — женщина показывает в воздухе возле своей головы кавычки.       — Например, больная на голову? — у Лены нет цели оскорбить, она говорит это просто и с улыбкой, догадываясь, что это — ещё не самое едкое, что говорили Ангелине.       Изосимова хохочет во весь голос, обнажая в оскале слегка неровные зубы с торчащими клыками:       — Ну, так прямо — редко, но ты тоже, знаешь ли, адекватностью не блещешь, если позволяешь ебанутой, — Ангелина слов не стесняется, — первой встречной ночевать в своей кровати.       — Грешна, — разводит руками Голунова и бросает на стол пачку сигарет. — Кури, если хочешь. А так… даже если ты убьёшь меня и украдëшь безумно дорогой советский сервант, то ничего особенного не случится. Дети поплачут пару дней и продолжат свою жизнь. Так что, убивать будешь или допьëм кофе?       Изосимова внезапно чувствует что-то вроде сочувствия и… жалости. Ну уж нет, жалеть Ангелина точно никого не собирается, её бы саму кто пожалел, а потому желчь выливается в колкости:       — Нужна ты мне больно, в тюрьму из-за тебя садиться… Да и денег у меня хватает, так что живи спокойно.       Голунова сейчас в Ангелине видит напускное: бахвальство, смелость. Сумасшествие последними каплями растворяется в кофе, трезвость Ангелине не идёт. Может, потому она и пьёт.       — Выпад замечен, но не оценён. Пей кофе и сбегай. Мне кажется, ты уже задержалась куда дольше, чем делаешь обычно.       И Ангел действительно сбегает, улетает на волю, наскоро собравшись и вызвав такси. Про эту ночь она постарается забыть, ровно как и про эту женщину. У Ангелины своя жизнь, у Лены — своя. Изосимова невесело усмехается. На ум почему-то приходит дурацкое выражение: “Ад пуст, все черти здесь”. И Ангелина только что сбежала от собственного беса-искусителя.       Лена Ангела не забывает, но долго думать о ней себе запрещает. Потому что тогда поднимает голову одиночество, которое на одну ночь поверило, что появился кто-то свой. А свои Лене не нужны. Хватает сыновей. Каждый “свой” — привязка, рана на сердце от переживаний, безотчетный страх потерять. Лене надоело. Поэтому Ангелина остаётся воспоминаниями и заживающими царапинами на теле. Голунова позволяет себе только пожелать, чтобы они затягивались подольше.       Проходит месяц, наполненный событиями, дождливым мартом, смывающим снег. Скоро станет тепло. А Лене в себе холодно. Дела в борделе наконец-то начинают потихоньку выправляться: девочки приносят прибыль, молва о качественных удовольствиях медленно распространяется. Лена почти довольна. Только почему же так холодно. В попытке спастись от этого, Голунова заходит в знакомый бар. Не потому что хочет встретиться со своим личным вулканом, совсем нет. Просто здесь хорошо наливают. Но Ангелина на месте — такая же пьяная, злая и одинокая. Полукруг рядом с ней стал ещё больше.       Изосимова продолжает прожигать свою жизнь, пытаясь залить зияющую дыру, из которой сочится лава, тоннами алкоголя и заткнуть её молоденькими мальчиками. Только почему-то с каждой новой встречей ей всё сложнее изображать удовольствие от их ласк. Зато всё большее удовольствие приносят издевательства над несчастными послушными мальчиками. Ангелина в своей злости и ненависти почти сгорает, почти взрывается, пугая всех вокруг. И, может быть, она бы уже сгорела дотла, но невольно вспоминаются внимательные ледяные глаза и пожар потухает. Вот и сейчас Изосимовой кажется, что это она сама вызвала из памяти взгляд цвета горных ледников.       Лена любит стабильность. А потому подходит так же, как и в прошлый раз — близко-близко, вызывая у завсегдатаев клуба уважение и удивление одновременно. Смотрит безотрывно, глотает виски как воду, потому что опьянение у них снова одно на двоих, даже если Ангелина её не замечает.       — Снова ты, — усмехаясь, Лена опять перекрикивает музыку.       Ангелину будто выдëргивают из кошмарного сна сильными руками. Она широко раскрывает глаза, впиваясь взглядом в чужие:       — Лена? — на секунду удивление и растерянность мелькают на лице, но лишь на секунду, потому что вскоре довольный оскал трогает губы. — А ты что, ищешь новую жертву на ночь?       — С Госпожой никто не сравнится, — и Лена сама подаётся вперёд, вторгается в личное пространство, забывает об окружающих и целует оскал. Становится жарко.       И так они плавятся время от времени. Когда Изосимовой нет, Лена заковывается в привычный лёд, но знает, что скоро согреется. И ждёт этого, топя внутренние снега заранее. Ангелина всё так же ходит в клубы, они всё так же пьют вместе, Голунова всё так же работает. Ничего не изменилось, никто не бросается словами и чувствами. Они просто согреваются своим безумием, находя друг друга в бесконечности ненужных лиц. Это длится и длится, не собирается заканчиваться, а они и не хотят заканчивать. Дела у Лены продолжают идти в гору, но недостаточно, не хватает чего-то терпкого. И не спасает даже придуманное в пьяном смехе имя борделя — теперь жаждущих ждёт “Ковен”. Лена пока не знает, чего не хватает, но, возможно, догадывается. Денег становится больше, и однажды Голунова зовёт Ангелину в театр. И та даже соглашается. Им было хорошо, но лучше всего, когда они сплетаются в объятиях и пьют. Мероприятия влюблённых парочек или статусных любовников не для них, и обе это быстро признают. Больше в театры они не ходят. Но Ангелина впервые оставляет в чьём-то доме сменную одежду.       Они встречаются регулярно, утоляя жажду друг друга, даря тепло, а чаще — жар, тактильность и невероятные, особенно необычные для их привычного одиночества, эмоции. Их ночи страстны и полны стонов, криков и, к удивлению, глубоких, почти философских, разговоров. В один из таких, ведомая спонтанным желанием откровений, Ангелина рассказывает Лене историю своих похождений и утробно смеётся, упоминая некоторые особенно пикантные подробности, а после признается, что ни один из юнцов так и не смог разбудить в ней хоть сколько-нибудь чувств.       Голунова, разморенная жарким сексом, согретая всё-таки противоречивым, мимолётным чувством “своего”, поддалась обманчивому ощущению открытой души. Ангелина впервые говорила не о чужих материях, а о себе. Признание о чувствах потянуло за тонкую ниточку собственных чувств Лены. Она перевернулась на бок, несвойственно себе засомневалась, а потом неслышно хмыкнула и все-таки спросила:       — Меня ведь ты тоже не любишь?       — Не люблю, — чувствуя непонятное смятение, но вполне уверенно подтверждает Ангелина. Она искренне считает, что не лжёт, хочет в это верить. Но в сердце скребётся что-то вроде тени сомнения в собственных словах, в собственных мыслях. Чтобы отогнать эту тень, Изосимова смотрит Лене в глаза. — Но тебя ведь это вполне устраивает?       Лена выдыхает сжатый в лёгких воздух и изломанно улыбается. Конечно её устраивает. Голунова чуть отодвигается, чтобы было не так жарко. Что ж, погрелись и хватит. В конце концов, холод сохраняет целостность. А незванные привязанности убивает.       — Устраивает, — уверенно кивает Лена. И не давая пространства для продолжения разговора переводит тему. — Ты никогда не спрашивала, кем я работаю.       Ангелина хмыкает:       — Мне всегда казалось, что мы не углубляемся в жизни друг друга. Подумала, захочешь — сама расскажешь. Но раз ты заговорила сейчас об этом, значит — время пришло. Так кем ты работаешь? — Ангелина надломлено улыбается, стараясь скрыть внутреннюю дрожь и какой-то почти животный страх. Страх того, что всё это (Изосимова сама не знала, как это правильно назвать) закончится. И Ангелина сама приложила к этому руку.       — Помнишь мы придумывали название для моего бизнеса? Ты ещё смеялась, что так только притон называть или тусовку идиотов-эзотериков. Так вот. Не притон, но бордель, — Лена бросает откровенность как дротик, ждёт реакции и надеется, что Ангелина все-таки действительно… ближе других.       И Ангелина оправдывает Ленины ожидания. Она смеётся заливисто и глубоко, но быстро успокаивается и смотрит Голуновой в глаза:       — Значит, ты действительно Хозяйка, — говорит она, игриво подёргивая бровью. — А ты та ещё штучка, Леночка. Знаешь, я легко себе представляю тебя хозяйкой борделя. Это звучит интересно и интригующе.       — Интригующе, говоришь? — Лена перекатывается ближе и проворно хватает Ангелину, прижимая крепко к себе и кусая за шею. Изосимова продолжает смеяться и нехотя отталкивает Голунову, делая вид, что ей жизненно важно продолжить разговор. Хотя на самом деле она совсем не против продолжить другое. Но Лена отстраняется, потому что ей важно проговорить свою идею. Она знает, что нужно “Ковену”.       — Не хочешь работу? Без ТК РФ, без гарантий, но с заработком, определённой свободой и властью.       Ангелина смотрит удивлённо и даже немного растерянно:       — Ты серьёзно? Я думала, что в моём возрасте думать о карьере элитной проститутки уже поздновато, — Ангелина пожимает плечами и ëжится словно от холода.       — Поздновато, — соглашается Лена. В работе она всегда честна. А у них теперь — Голунова надеется — рабочие отношения. Только так удастся сохранить тепло. — Но я уже говорила — Госпожу никто не заменит.       Ангелина вздрагивает, словно прибитая этим откровением. Работа так работа. Но она не может не спросить:       — А мы? — язык не поворачивается сказать “расстаёмся”, но интонация и едва различимая дрожь в голосе выдают Ангела с потрохами.       Лена дёргается как от удара. Не сносящего с ног, даже как будто почти не болезненного, но такого, что замирает всё внутри. Так ощущается первая пощёчина от того, кому верил, так отталкивает от себя когда-то лучший друг. Ощущения безвозвратности и несправедливости. Но ничего другого быть не может.       — А мы будем работать. Я — твоя начальница, ты — моя подчинённая. И никаких привилегий. Но… ты всегда сможешь прийти выпить в мой кабинет. И теперь тебя действительно будут звать Госпожа. Сможешь забыть о своём имени и прошлом.       Ангелина смотрит неверяще и слегка отрешённо. Молчит с минуту. Думает о чём-то своём. Взвешивает. Бьёт себя ножом в обнажённое ещё почти живое сердце. Убивает остатки живого. Кивает и ровным голосом выдаёт:       — Я согласна. С единственным условием — у меня будет право отказаться от клиента, если он позволит себе лишнего, — Изосимова тяжело вздыхает, будто в последний раз прощаясь с теплом. А потом надевает на себя маску холодной суки, такую привычную и быстро возвращающую контроль. — Что-ж, Хозяйка, считайте, что я продала вам душу.       Лена смотрит на кующую броню Ангелину и чувствует, как трескается собственная. Ничего, ничего. Она всё залатает.       — Договорились. А душу прибереги для кого-то более важного.       А потом не сдерживается. Под влиянием момента, каменного скрежета их внешних оболочек, чувствуя ускользающую тень чувств, Лена целует Ангелину пылко и горячо, почти нежно.       — И вообще береги Ангела.       В ту ночь Изосимова не остаётся. Она уходит, а возвращается уже в бордель. И вместе с Леной строит его почти с нуля. Иногда лично отбирает девочек и приносит столько прибыли, сколько никто до неё. У Лены благодаря ей получается найти крышу надёжнее, а клиенты разносят хвалебные песни по ближайшим окрестностям со скоростью света. Наконец-то всё на своих местах. И два стакана в шкафу кабинета тоже на месте. И только сердце Лены несколько раз больно и сильно бьётся в груди, когда в борделе появляется женщина с прозвищем Ангел.