Вырви мое сердце

Сигнал пришедшего сообщения оглушительно прозвучал в затаённом кафе средь немецких улиц, сродни тревожной сирене. Сердце отстукивало непредсказуемый ритм нового танца, изменившего свои движения из-за неумелых танцоров, выступающих на своей первой сцене. Глаза были прикованы к телефону — единственному спасению и одновременно катастрофе. «Скажи, сестра, растила ли ты меня жалким человеком? Неужели любовь, подаренная мне тобой, не растопила это сердце? Почему всё пройденное горе не закалило его, а растоптало, будто бездомного пса? Жалок я, да не пригоден для любви. Убивает она меня, душу губит, сердце остриём колет. Мысли душат во мне мёртвого романтика — внутри лишь пустота, сжирающая все те чувства, что я имею. Чем же я неугоден судьбе, зачем мучить милейшего моего друга… Трусливо срубаю под корень всё то тепло, что имею. Прости, сестра, не того ты воина растила; прости, отчизна, за слабость мою; прости, любимый, за горький конец. Рублю». Скрежет ручки о тонкую бумажку звучал в пустом кафе, ещё держащем тепло ушедших посетителей. За окном алый закат покрывал горизонт, рисуя посмертный пейзаж чего-то большого, но упущенного. Чашка, одиноко стоящая в стороне от Вяйнё, испускала струйки пара, будто маня к себе. Но взгляд голубых очей не отрывался от письма — короткого, но слишком полного для финского воплощения. Предвестник смерти — не физической, далеко не такой, а намного более глубокой и ужасающей. Каждая строчка — будто прощание, трагичное и бессмысленное, как жирная точка, поставленная в конце синей ручкой. Колокольчики на входной двери гулко прозвучали в тишине заведения, оповещая о пришедшем посетителе. Финн головы не поднял — лишь аккуратно сложил письмо пополам и поместил в сумку с преувеличенной осторожностью. Кашель вдруг раздался прямо над ним, призывая посмотреть, обратить внимание. Эти безжизненные глаза дошли лишь до груди — поднять выше было бы великим грехом. Пусть смотрящий увидит всю его суть: позорную безвольность перед своими трудностями и слабость, такую нехарактерную для него. — Присаживайся. — Лишь одно слово заставило рот наполниться грязью, которая теперь будет навсегда в его речи. Грудь сдавило болью, разливающейся по венам, будто яд. Страшно было не умереть от него, а жить. Продолжать существовать с этим токсином, рушащим каждую клетку тела и разума. Невыносимо. — Вильгельм Август фон Меркшталь, знаешь ли ты, насколько глубоко мы с тобой упали? Я вымазан в этих чувствах — отвратительно приятных, настолько, что становится тошно. Представляешь ли ты, куда мы дойдём? Всё это — дорога в никуда. Ты и я — ошибка, наиглупейшая шутка судьбы. Последующие слова прервались внезапным комом, вставшим поперёк горла. Невыносимо больно открывать рот и лить эту бесчестную ложь. Тошно. Заслужил ли Рейх такого? Нет. — Прости, прости меня, Август. Я жалкий человек, самый мерзкий из существующих. Не люби меня, убей — убей прямо здесь. Заколи на глазах у всех это гниющее чувство. Скажи мне, почему моё сердце решило биться ради человека, состоящего из злобы и тревоги внутри себя? Зачем выжгло твоё имя внутри, будто священную мантру, а облик превратило в величайшую картину? Ты — моя погибель. Но… Хрип вышел из уст Кюёсти неожиданно, но громогласно для обоих. Тело не выдерживает всех мыслей, текущих в маленькой человеческой голове, — даёт сигналы остановиться прямо сейчас, остаться вновь в этом сладком неведении. — Как же мне страшно представить, что тот же яд губит тебя, что и меня. До ужаса трепещет грудь, желая заткнуться. Однако я такая же погибель, как и ты. Смертельная болезнь, паразитирующая в тебе. Погуби меня, избавь себя от паразита, зовущегося любовью. Рука, лежащая на столе, двинулась в сторону чужой, хватая её, будто спасительный круг. Ладонь крепко сжалась, сковывая немца в своём отчаянии. — Я решил убить свою любовь. Придушить её вместе со своей гордостью, которой так восхищался ты. Запомни меня таким — с опущенной от позора головой, с дрожащим голосом и отвратительной гримасой жалости на лице. Прощай, прощай, любовь моя. Железная хватка неохотно разжалась, знаменуя конец. Громоздкое тело финна поднялось из-за стола, покидая его, всё также не поднимая головы. Оглушительный звон колокольчиков прозвенел, как похоронный. Яркий закат за окном сменился тёмным небом, покрытым тысячами созвездий, больше не показывавших путь слепому, обездоленному и уставшему путнику. И только гул машин скрывал все слёзы, лившиеся из его глаз. Ему всё ещё больно. Но сердце больше не бьётся — оно уснуло, уснуло навсегда, так и не стерев со своих стенок выжженное имя любви. А письмо, так аккуратно сложенное, было погребено там же, где умерла любовь его сестры.