шаг до тебя

Август незаметно заканчивается. Без прощаний громких, без обещаний последних, без надежды на будущее. Лето уходит, будто его не было, открывая дверь в осень, где листья желтеть начинают, вечера длиннее становятся, погода сильнее на мир обижается. А первое сентября и вовсе незаметно из-за угла подкралось. В тот день Вика будильник не ставит. Домой поздно приходит, вся мокрая от дождя, с легким ознобом и болью головной. А сердце тем временем трепещет так, словно она марафон пробежала, а не просто сказала заветное «пока» пару минут назад на лестничной клетке. И это «пока» уже точно можно расценивать как «прощай». Вика одежду с вечера не готовит, о линейке вовсе не думает, не проверяет, все ли задание на лето выполнила. Ни о чем не думает. И вовсе не из-за того, что случилось около часа назад. Потому что Виктория Николаева не такая уж и идеальная. У той правило просто было простое и непоколебимое: она школу первого сентября всегда прогуливает. Не видит смысла в стоянии под солнцем, в слушании речей чужих и делании вида, что это всем важно. Ей другое важно. Но даже это «другое» могло сегодня крах потерпеть. Ботинки сырые кидает в дальний угол, в зеркало на себя смотрит. А там тушь потекшая, сосульки из волос и взгляд до сих пор потерянный. Вика лицо свое трет руками грязными, размазывая остатки туши по щекам, смеется истерично, не веря всему, что сегодня произошло. Хочется снова проснуться в начале лета, забыть обо всем и начать заново. Там проблем не было, решений необдуманных и встреч роковых. Саму себя обманывает. Все равно бы заговорила, все равно бы помогла открыть дверь, все равно бы пошла в магазин. Это больно и неприятно отзывается даже в кончиках пальцев. Ей от себя противно до невозможного. Противно от того, что понравилось. А еще противно от того, что всему пришел конец. И даже если решили забить, ложь, сказанная несколько дней назад, все равно всплывает. Потому что Виктория Николаева изгой, а Адель крутая. И Вика понимает, что ее жизнь в ад на земле превратится. Понимает, что не смыть ей с себя грязь эту, оставшуюся после последнего летнего дождя. Потому она в кровать плюхается, телефон на наличие сообщений проверяет, глаза закрывает. Долго уснуть не может, придумывая жизнь идеальную, где могло быть совсем иначе. Просыпается поздно, когда за окном уже шум распространяется. За окном смеются, кричат, подъездной дверью хлопают. Там дети с цветами бегут, а каблуки по асфальту стучат. Там пахнет дешевыми духами и свежими цветами. Там стук бутылок с алкоголем, на вечер припасшихся. Там жизнь чужая, в которой ей нет места. И кто бы мог подумать, что идеальное лето закончится апатией, ненавистью к себе и даже к ней. Вика лежать продолжает, в потолок уставившись, не двигаясь и себя жалея. Она героиней дешевого сериала себя чувствовала или глупо написанного фанфика, где ради драмы автор на жертвы пошел. Улыбается иногда, когда понимает, на сколько мысли ее абсурдны, а после вновь вытирает тыльной стороной руки слезу, по щеке скатившуюся. Где-то рядом телефон вибрирует. И Николаева вновь к нему не тянется, не проверяет. Потому что знает, что сообщение заветное она все равно больше не получит. Она старается все мысли противные от себя отогнать, не думать ни о чем. Ни о вчерашнем дне. Ни о крыше. Ни о дожде. Ни о чем, что вчера произошло. О сладких губах, неожиданно накрывших. О громких каплях дождя, растворяющих биение сердца. О теплых руках, сжимающих талию в своих тисках. Ошибка. Вика резко на бок переворачивается, лицом в подушку утыкается, надеясь таким образом воспоминания из головы вытолкнуть. Так не должно было быть. Каждый раз про себя снова и снова повторяет, как формулу, которую выучить нужно, дабы не сбиться. Чтобы не начать думать дальше. Потому что если подумать, хуже становится. Почему не оттолкнула? Почему не остановила? Почему ответила? Сама виновата, дура. Николаева глаза сильнее закрывает, будто это помочь может. Пусть и давно не помогало. А после с кровати резко встает, на кухню идет, кофе наливает. Растворимый и дешевый, как всегда. С тремя ложками сахара и парой-тройкой конфет. На подоконник садится, колени к себе подтягивает, глоток делает. Тепло тут же по телу разливается, а сердце отчеканивает ритм новый. За окном дети шуметь продолжают. Брюнетка уголком губ усмехается, глаза закатывает. Не ее праздник. Телефон рядом снова лежит, экран черный. Смотрит дольше, чем нужно. Отворачивается. Потому что если все-таки включит — увидит. А если увидит, придется чувствовать. Так нельзя. Лучше забыть. Как и договорились. *** Адель в тот день рано просыпается, не потому что она ученица прилежная, а потому что шумно. Потому что телефон разрывается от сообщений матери, потому что за окном дети ненормальные орут, потому что сегодня первое сентября. И Адель почти сразу вчерашний день вспоминает. Крышу старую, дождь противный, губы чужие. Она с кровати встает, ноги на пол ставит, рукой по лицу проводит. — Блять, — тихо и с ненавистью. Звучит как банальная попытка отмахнуться, но легче все равно не становится. Встает, к зеркалу подходит, смотрит на себя внимательно, слегка до металла в губе дотрагивается. Большим пальцем по нижней проводит, будто стирая остатки вчерашней ночи. — Хуйня, — усмехается. Привычное выражение лица натягивает. Линзу достает, вставляет аккуратно. Снова металл на губе проверяет, убеждается, что все на месте. Броню свою возвращает. Потому что так проще. Потому что так правильно. Чаты принимается листать, а палец на секунду над одним контактом замирает.

adele_zz: Как тебе первый школьный день?

Спустя пять минут, десять, пятнадцать, час ответа не получает. Хмыкает себе под нос и решает, что плевать. Решает, что у нее жизнь новая начинается, где нет места слабым. У нее дел сегодня выше крыши. Крышу себе ту найти, друзьями обзавестись, в обществе себя показать. Ведь школа — это прайд, а Адель в нем планирует стать вожаком. Надевает свой лук парадный, волосы укладывает и из дома выходит, лишь легкий взгляд кинув на квартиру соседнюю. Непривычно для себя в одиночестве идет, листая ленту в тиктоке, пока не замечает уведомление всплывшее. Неожиданно для себя нажимает слишком быстро и даже улыбается уголком губ.

Victoria: Я не хожу в школу первого сентября

adele_zz: Даже так?

adele_zz: А ты точно прилежная ученица?

Victoria: Не считаю нужным стоять на жаре и слушать своих тупых одноклассников

adele_zz: Точно, совсем забыла, ты же у нас не такая как все

adele_zz: Встретимся сегодня?

Victoria: Не знаю

Victoria: А ты хочешь?

adele_zz: Зайду вечером

Телефон в задний карман брюк убирает, а на сердце все равно паршиво. Сама не понимает, что творит. Зачем и для чего. Отмахивается от мыслей грязных, напяливает маску уверенного в себе человека и ворота новой школы переступает. Глазами ищет табличку 11 «А», встряхивает волосы еще раз, руки в карманы засовывает, фирменную улыбку напяливает. Адель встречают с криками радостными и возгласами задорными. Некоторые руку жмут, ведь знакомы они еще с лета. Некоторые с недоверием смотрят, не понимая, почему новенькую встречают так радушно. Она краем глаза блондинку замечает, рядом с которой скопление людей большое. У той юбка выше колена без единой стрелочки, рубашка идеально белая, волосы волнами уложенные и взгляд пронизывающий насквозь. Адель тут же красоту ее неземную подмечает, подмигивает, закусывая металл на губе. А девушка тем временем в ответ улыбается, что-то подросткам говорит и в сторону Шайбаковой направляется. — Привет, — незнакомка тут же Адель в объятиях сковывает, искренних и правильных. — Ты в нашем классе учиться будешь? — Адель, — немногословно отвечает. — А ты...? — Саша, — глаза вниз опускает невинно, руку протягивает. — Извини, что я так сразу с тактильностью к тебе полезла. Ты просто очень красивая. И брюнетка на секунду дар речи теряет от напора, но тут же старается в руки себя взять, кивает, будто соглашается, осматривая Сашу с головы до ног. — Приятно получить комплимент от тебя, — делает умозаключение. — Я со многими знакома, но тебя не видела никогда. Живешь не в этом районе? — Я только недавно прилетела, — улыбается. — Нет, серьезно, мне очень нравится твой лук, редко в этой школе встретишь того, кто правда шарит. — Спасибо, наверное, — плечами пожимает. — Расскажи о себе, — снова в лоб, совсем забыв о субординации. — Чем занимаешься, из какой школы перевелась? — Ты всегда проводишь такое анкетирование? Адель шутит не смешно, но Гастелло тут же на смех срывается, за грудную клетку держится, слезы с уголков глаз вытирает. И смех ее сродни пению птиц, такой же идеальный, как и сама блондинка. И голос у нее другой. И поведение. И даже повадки. Совсем на Вику она не похожа. Не слабая вовсе. — Мне всегда говорят, что я много болтаю, — дотрагивается до плеча чужого. — Тебя же можно трогать? Не запрещено законом? — Не запрещено, — с искрой театральной в глазах. — Расскажи лучше ты. Что за класс у меня теперь, какие люди обитают? — Хм, — задумывается, пальцем указывает на группу подростков. — У нас на самом деле все крутые и дружные, тебе точно понравится. Например, там мои друзья стоят, но я думаю, что ты с ними уже знакома, — Адель кивает на слова ее. — Есть правда особа одна... — ближе к уху чужому наклоняется, понижая голос. — Странная. — В каком смысле? — бровь поднимая. — Слабая, понимаешь? А я слабость в людях ненавижу, — плечами пожимает. — Ненормальная немного. — Классика, — спокойно. А в голове тут же ответы на все вопросы находит. О том, что Саша не последний человек в школе. О том, что она такая же как и Адель. О том, что они обе слабость в людях ненавидят. И Шайбакова в глубине радуется, что наконец-то смогла в этом городе родственную душу найти. — Да нет, ты не понимаешь. Она прям... — Саша кривится на мгновение, но тут же расслабляется. — А впрочем неважно. Кто мы такие, чтобы лезть в чужое грязное белье? — Значит, будем исправлять, — Адель усмехается. Саша улыбается шире, волосы назад откидывая и давая аромат дорогих духов почувствовать. Приторно сладких и до невозможного приятных. — У нас сегодня что-то вроде афтер-пати у меня дома. Придешь? — из-под ресниц на брюнетку выглядывает. — Сегодня не могу. Потому что обещала Вике. Потому что слово свое держать нужно. — Уже планы? — кивок получает. — Очень плохо. Я бы хотела тебя видеть в нашей компании, ты классная. — Почему же? — Ты сильная, это сразу видно. А я люблю тех, кто может за себя постоять. Впрочем, это не последняя наша встреча еще, — делает паузу. — Наверное, — улыбается. — Ладно, слишком много времени мы на диалог потратили, как-нибудь еще увидимся. Саша на пятках в сторону компании своей поворачивается, спину и без того идеально ровную выпрямляет, уходить собирается. У той шаги медленные, будто время поставили на замедленную съемку. Она бедрами округлыми виляет из стороны в стороны, волосы назад откидывает, вновь улыбается ангельски. — Стой! — Адель вслед кричит. И Саша останавливается, пару секунд спиной к девушке стоит, а после поворачивается, с глазами горящими. — Что-то еще? — нежно. — С другой стороны, дела, они каждый день бывают. А такое мероприятие последний раз в жизни будет. Я приду, — подмигивает Адель. — Славно, — улыбается. — До встречи, Аделька, — слегка машет в знак прощания и скрывается в толпе учеников. *** Адель оказывается у ворот раньше, чем планировала. Огромный дом возвышается за забором кованым, будто вырванный из чужого мира, где нет ни старых подъездов, ни облупленных стен, ни бесконечных лестничных клеток с запахом сырости. Все иначе. Свет в окнах переливается разными цветами, бьет в такт громкой музыке. Газон идеально выстрижен, дорожка камнем выложена. Усмехается сама себе, калитку толкает и заходит, словно для нее это среда привычная. Музыка тут же бьет прямо в грудную клетку, басами выбивая остатки мыслей. Внутри шум, смех, крики, стекло звенит, кто-то уже орет что-то с кухни. Тут же на белые стены засматривается, на которых картины висят, которые для остальных лишь глухой звук. Лестница с прозрачными перилами, словно ее трогать нельзя, но все трогают. Огромная кухня с островом посередине, на котором бутылок множество. Виски, вино, водка, что-то яркое, сладкое, липкое. Повсюду подростки пьяные в неприличных танцах развиваются, снимая каждое свое движение на телефон. Песни во всю глотку орут и смеются. Кто-то уже на диване белом сидит, о смысле жизни говорит, со стаканами в руках. А кто-то и вовсе уже целуется на заднем дворе. — О, ты пришла! — кто-то за плечо хватает, смеется, тянет внутрь. Адель даже не запоминает, кто именно. Да и это уже давно не важно. Потому что здесь все свои. Потому что это ее среда обитания. Она быстро втягивается. Кто-то сует стакан, затем еще один. Алкоголь тут же горло обжигает, заставляя забыть обо всем. И Шайбакова морщится сначала, потом уже не замечает. Музыка уже громче кажется, или это просто в голове все смешивается. Саша где-то сбоку появляется, будто из воздуха. Обнимает легко, словно сто лет знакомы. Улыбается искренне, делает глоток с чем-то коричневым и откидывает сырые волосы от танцев назад. — Ну наконец-то, — тянет радостно. — Я уж думала, ты сольешься. — Я? — усмехается брюнетка. — Смешно. — Извини, больше не буду в тебе сомневаться, — в чужой стаканчик заглядывает. — Что пьешь? — Не знаю, первое попавшееся схватила, — плечами пожимает. И Саша по-свойски ближе подходит, слегка наклоняется, отпивая напиток прямо из рук девушки. Вытирает липкие капли с губ, морщится слегка. — Скучно, — тянет за руку в сторону кухни. Там людей меньше, музыка не так сильно орет и алкоголя полно. — Ты знала, что в моем доме есть правило? — заходит за остров, локти на стол кладет, сложив кисти под подбородком. — И какое же? — Адель на барный стул усаживается, ближе наклоняется. — Никто не уходит из моего дома, не выпив со мной текилы, — из-за спины вытаскивает бутылку с прозрачной жидкостью, на стол ставит. — Это закон. — И давно ты его придумала? — Только что, — улыбается, ставя две стопки рядом. Тянет тарелку с солью и лаймом к себе. Берет щепотку, сыпит на большой палец брюнетки, то же самое повторяет с собой. — За что пьем? — отзывается Саша, хватая стопку. — За знакомство? — Скучно, — глаза закатывает. — Давай лучше за долгую и крепкую дружбу. Ответа не дожидается, чужую руку хватает, слизывает соль, оставляя след мокрый на руке Адель. Выпивает стопку, тут же лаймом закусывает и морщится от вкуса. — Это тоже правило, — протягивает свою руку в ответ. Будто на понт берет. А Адель лишь усмехается, ближе девушку к себе тянет, языком по нежной коже проводит, ощущая соль и вкус сладкого геля для душа. За Сашей повторяет, улыбается победно и язвительно. — Ты мне нравишься с каждым разом все больше и больше, — проговаривает блондинка шепотом, к уху чужому наклоняясь. — Веселись. А после отходит, но не исчезает. Словно везде и сразу. То на кухне, то на лестнице, то где-то у колонок, смеется, говорит, обнимает кого-то. Потому что Сашу Гастелло все любят. К ней тянутся, к ней прислушиваются, вокруг нее всегда кто-то есть. И Адель это считывает. Автоматически. Дом тем временем жизнью своей живет. На кухне уже кто-то спорит, кто больше выпьет. В гостиной подростки неумело танцуют, задевая друг друга плечами и горланя песни Пошлой Молли. Адель перемещается между ними легко, словно всегда здесь была. Если нальют, тут же пьет. Если кто-то рассказывает историю, она смеется, даже если до конца не понимает. Если кто-то тянет танцевать, она сразу соглашается. И ей хорошо, даже слишком. Алкоголь свое дело быстро делает. Тело легким становится, мысли медленными и не такими острыми. Мозг перестает все анализировать, не хочется вспоминать. Особенно вчера. Особенно губы. Еще глоток делает. Музыка сменяется, быстрее и громче становится. Света нет почти, только лампы, гирлянды и отблески экранов. Кто-то на пол алкоголь проливает, под звонкий смех. Кто-то падает на диван и на него тут же сверху наваливаются. Кто-то орет слова песни, даже в текст не попадает. Адель в центре всей вакханалии оказывается, люди вокруг плывут, и ей это еще больше нравится. Нравится, что никто не задает лишних вопросов. Нравится, что здесь не нужно быть правильной. Нравится не думать о последствиях и жить свою лучшую жизнь. Ведь молодость все простит. Она на кухне оказывается, бедром о холодный край острова опирается, пальцами пустой стакан крутит. Очередной стакан виски себе наливает, и в этот же момент рядом вновь Саша появляется, плечом опирается, с интересом смотрит. — Осваиваешься? — Уже освоилась, — усмехается. — Вижу, — кивает на стакан. — И почему ты не училась с нами раньше? — глазами вдохновленными. — Хорошего должно быть в меру, не считаешь? — подмигивает. — Считаю, — улыбается, слизывая остатки алкоголя с губ. — Знаешь, пытаюсь понять, стоит ли тебе еще наливать, — голову наклоняет. — Или ты уже на той стадии, где начинаешь говорить правду. — Я всегда говорю правду. — Вот как, — тянет Саша и шаг ближе делает. — Тогда это неинтересно. Адель хмыкает, бутылку из чужих рук забирает, но не отходит. Делает глоток из горла, не морщится. А Саша наблюдает внимательно в ответ. — Показуха, — тихо. — Завидуешь? — Скорее думаю, сколько ты продержишься. — Проверим? — Адель бровь поднимает, бутылку обратно передавая. И блондинка вызов этот без слов принимает. Делает такой же глоток, но дольше, демонстративно, взгляда не отрывая. Бутылку опускает, губы чуть блестят. — Твоя очередь, — обратно протягивает. Игра. Простая и глупая. Адель также взгляда не отводит, только шаг ближе делает. Глоток делает, алкоголь тут же в голову бьет, отчего движения резче становятся, а уверенность выше. — Ты всегда такая? — Саша рукой о стол рядом с ее бедрами опирается. — Или для меня стараешься? — А ты думаешь, что особенная? — Я это знаю, — спокойно. И каждый в этом доме знал, что это не просто правда. Это факт. Адель усмехается, чуть вперед наклоняется, расстояние сокращая. — Смело. — Я не из тех, кто прячет голову в песок, — с улыбкой той самой. Саша бутылку забирает, на стол ставит, но не отходит. — Ты странная, — тихо говорит, почти на ухо. — Ты только что заметила? — Мне это нравится, — без паузы. — Всем так говоришь? — усмехается Адель. — Только тем, кто выдерживает меня, — отстраняется ровно на столько, чтобы посмотреть в глаза, голову наклоняет, рассматривая. — И ты пока справляешься. — Пока? — Не расслабляйся. И Адель вновь за бутылкой тянется, но блондинка тут же за запястье ее хватает. — Эй, — усмешка. — Я еще не закончила. И вместо того чтобы отпустить, сама глоток делает, после чуть ближе наклоняется. Слишком близко. Слишком легко. Брюнетка запах алкоголя чувствует, смешанный с чем-то сладким. Слышит, как музыка за стенкой становится громче, но все это на второй план уходит. — Я начинаю понимать кто ты, — едва шевеля губами Адель говорит. — И что же? — сразу отвечает. — Оправдала ожидания? — Даже не знаю, — на секунду задумывается. — Оставлю это при себе, — с усмешкой. И Саша улыбается шире, запястье отпускает, но пальцы на секунду на холодной коже задерживает. Взгляд пронзительный поднимает, осматривая глаза разноцветные и пирсинг на губе. — Ты только не привыкай, — легко. — Я обычно быстро надоедаю. И уходит. Уходит, оставляя брюнетку наедине с мыслями своими. А через мгновение Адель снова с чьей-то шутки смеется, кого-то плечом толкает, кому-то позволяет себя за шею обнимать. И только там, глубоко, на самом дне, мысль мелькает. Короткая и непрошенная. О том дожде, о тех губах, о том лете. Но тут же исчезает. Потому что здесь слишком хорошо, чтобы вспоминать о чем-то, что может это испортить.