я никому об этом не говорил

Я никому об этом не говорил, но у нас дома никогда и никто не верил. Вообще ни во что. Бог был лишь выдумкой старых, а наука — новых. Мама верила только самой себе и тому, что видела сама. Она верила в себя, потому что она была вполне себе осязаема, а зеркало прекрасно передавало ее убитые временем, когда-то белоснежные волосы, хмурые голубые глаза и всю усталость матери, которая годами копилась в женщине, прежде чем стать морщинами на лице или седыми волосами в тонкой косе. А еще моя мама верила в то, что скоро конец света, потому что она слишком сильно ощущала то, как мир сходил с ума, словно она и была этим миром. А вот в меня мама почему-то не верила. Она будила меня по утрам, готовила завтрак, собирала в школу, забирала после уроков, снова кормила, долго курила и готовила ужин, а перед сном гладила по моим темным волосам, расстраиваясь, что я весь в отца. — Вот уродился же ты. Тебе всего десять, но…– на этих словах я всегда делал вид, что сплю, потому что мама очень стеснялась признавать, что скучает по папе, — а вроде точь-в-точь мертвые сорок. Почему она называла меня именно так, я очень долго не понимал и так бы и не узнал, если бы дядя, мамин брат, не подсказал. — Знаешь, мама твоя говорит, что не верит ни во что, да? — Ну да, потому что зачем верить в то, чего нет? — Маленький ты еще, — дядя вздохнул, и его тяжелая ладонь легла мне на плечо, притягивая к себе ближе, –вырастешь и поймешь, что верить больно, и иногда лучше врать. Она… ну, мама твоя, раньше жуть какая суеверная была. — Суеверная? — я нахмурился, даже не пытаясь самостоятельно придумать значение этого слова. Вот напридумывали же взрослые слов, а мне потом мучайся… Хотя от бабушки я это слово уже слышал. — Суеверный — это когда во всякое сверхъестественное веришь. И мама твоя верила во все подряд. А вера — это вещь опасная и сложная. Либо все, либо ничего. Мама твоя глупая была и не понимала этого, думала, что можно верить только в то, во что хочешь. — А разве это плохо? — Да, ведь суеверия часто плохими бывают. Маму твою только одно пугало: еще давным-давно, лет пятьдесят, а может, больше назад, познакомился как-то раз наш прадед с одной женщиной лет тридцати девяти. Хороша собой, богата, умна — мечта всякого, кто с головой в ладах. Решил прадед, что возраст — не проблема, и, совершенно не думая, он к ней и пристроился. Да вот проблема одна была –невеста. Бедна и не так хорошо обучена, но зато — гадалка. Ну и узнала она, что бросил ее жених ради какой-то дамочки. Разозлилась и прокляла их и всю нашу семью. Теперь обречены мы терять любимых, как только им сорок исполнится, если мы хоть во что-то мистическое верим. Я снова хмурился и даже надул губы, как делала это мама, когда думала, чтобы все понять. — А почему сорок? — Потому что замуж он эту дамочку позвал в ее день рождения, когда ей сорок исполнилось. Тогда-то их справедливая ревность и настигла. И папа твой в сорок умер. Мама все надеялась, что обойдется, но, как видишь, не получилось, — дядя поджал губы, ведь вспоминать моего отца ему так же, как и маме, было очень сложно. Лучшими друзьями были все-таки, и скучал он по нему не меньше, — теперь она ни во что не верит, лишь бы больше ничего не случилось. — А почему тетя-гадалка так поступила? — Потому что любовь и вера — это всегда больно, а боль толкает на ужасные вещи. У меня была плохая память, потому что моя голова никак не хотела запоминать что-то сложнее алфавита или таблицы умножения, которую я с трудом зазубривал месяц под тяжелым маминым взглядом. Но этот разговор я почему-то не забывал. Я никому об этом не рассказал, потому что хотел оставить это своим первым и самым главным секретом, своей гордостью. А еще я нашел икону и тоже никому об этом не рассказал. Она лежала под шкафом. Вся пыльная и забытая, оказалась у меня в руках, пока я разглядывал лица на ней. Я не знал, кто это, ведь ни мама, ни дядя мне об этом никогда бы не рассказали. И мне казалось, что икона — это мой второй секрет, потому что показать находку взрослым я не мог — боялся, что они выбросят это как ненужную дощечку, как ветку для розжига в костер на даче. А я этого почему-то не хотел. Я никому об этом не рассказал, но икона меня буквально тянула к себе. Я часами смотрел на нее ночью, думал о ней в школе и видел в темноте перед закрытыми своими глазами, пока спал. Эти бездонные и бесконечно печальные глаза смотрели куда-то вглубь меня, пытаясь найти ответы на вопросы, хотя даже я сам не знал, что внутри меня можно найти, кроме выпитого перед сном чая или мятной зубной пасты, которой я чистил зубы, смотря на себя в зеркало, и даже там видя это лицо с иконы. Сегодня меня оставили дома одного, но я никому об этом не рассказал. Я считал себя достаточно взрослым для того, чтобы вести себя как дядя или мама, а они не рассказывали всем подряд о том, что остались дома одни, хоть это и происходило очень и очень часто. Я снова смотрел на икону, сидя на полу у дивана. Она лежала передо мной, и даже когда ее глаза были обращены на потолок, что-то внутри меня неприятно дергалось и бежало все дальше и дальше, пытаясь спрятаться в грудной темноте. В дверь постучали, и я открыл, не спрашивая, кто там, ведь ни мама, ни дядя никогда не спрашивали, кто там. Они подмигивали в странное окошечко на двери, но туда я не дотянулся, поэтому сложил пальцы колечком и закрытым глазом ткнулся туда, а затем открыл дверь. Пришедший был выше меня, а значит, и сильно старше, ведь ростом он был, как мой дядя. Да и я был довольно низким — ниже всех своих одноклассников уже второй год подряд. Если бы меня попросили описать его, то я никогда бы в своей жизни не смог бы это сделать. Я совершенно не помнил его лица, хоть он и стоял прямо передо мной, я не мог назвать ничего о нем особенного, что отличило бы его от любого другого человека, кроме крыльев и бесконечно печальных глаз. Мне хотелось коснуться его белых крыльев, ибо так ярко они светились и манили меня, что я никак не мог оторвать от него взгляд и даже не дышал, пока он не опустился на корточки. Теперь эти бездонные глаза смотрели в мое смущенно-испуганное лицо. Я вспомнил икону, которую так бессовестно оставил на полу у дивана, где до этого с ней сидел. Мне стало ее жалко. Хотелось поднять, отряхнуть и извиниться перед ней, лишь бы лик не стал еще печальнее, чем сейчас. Не хотел я быть еще одной проблемой и тем человеком, что подарил этим глазам страдание. Но Он, все еще сидевший передо мной, почему-то удерживал мое внимание, вытесняя все другие мысли из головы, не давая им даже шанса остаться со мной и запомниться так же ярко, как я помнил тот разговор с дядей. — Ты один дома? — Да, — я почти не мог говорить, ведь, наконец выдохнув, мне приходилось думать о том, как дышать и не заглушить его тихий, вдумчивый голос. Мне казалось, что говорит не пришедший, а что-то внутри меня, ведь дрожал я по-настоящему. — Ты же знаешь, что нельзя говорить такое незнакомцам? — Не знаю, — я нахмурился, пытаясь вспомнить, говорили ли мне об этом хоть раз взрослые, но ни одного такого разговора я вспомнить не мог, — вы все равно уже знаете и сейчас стоите у меня дома. — Да, и нам стоит познакомиться. Я — Иеримиил. — А я — Матвей, и я вряд ли запомню ваше имя, — мне было до жути за это стыдно, но запоминать имена мне было действительно сложно. — Тогда зови меня так, как тебе удобно. Иеримиил молчал и совершенно точно видел то, как я любовался им, с трудом удерживая себя, лишь бы не коснуться крыльев. — Разве у людей бывают крылья? — Как видишь, — Иеримиил мягко улыбнулся и расправил крылья, — потрогай, не бойся. Я не мог унять дрожь, поэтому трясущимися пальцами коснулся перьев. Они были мягкими и теплыми, и я почему-то тут же вспомнил мамины руки и то, какими они были раньше. Все во мне замерло, когда крылья дрогнули и подались в мою сторону. Мне стало легче дышать, но я перестал чувствовать. Я стал сосудом, который принимал в себя каждое движение крыльев, и шепотом, все еще бьющийся внутри. Мой шепот с чужих губ и головы. — Хочешь такие же? — А можно? -Конечно, пойдем. Иеримиил встал, его крылья легли вдоль спины, напоследок обдав меня своим теплым дыханием. — Одевайся, и я отведу тебя туда, где крылья дадут и тебе, обещаю. Я сомневался и не верил его обещанию больше, чем знал, что скоро должна была прийти мама, а за ней и дядя. Будут ли они меня искать, если я уйду? Или я достаточно взрослый, а им настолько все равно, что я могу уходить и возвращаться, когда мне вздумается? Я нахмурился и надул губы, а взгляд упал на икону, отразившую свет люстры, которая теперь почему-то смотрела не на меня, а на Иеримиила. Отчего-то ко мне вернулся стыд, и все внутренности перевернулись, возвращаясь в меня резко и болезненно, а шепот сменился тишиной. Я никак не мог вспомнить те минуты, когда Иеримиил меня уговорил и помог собраться. Я не мог вспомнить, как мы вышли из дома и как мы оказались в этом лесу. В моей памяти отпечаталась только икона на полу, которую я так и не поднял, оставив у дивана. Лишь бы мама и дядя ее не нашли. Чем глубже мы заходили в лес, тем громче был шепот в голове. Он начал давить на виски, и от этого в глазах все смешалось, а я не нашел никакого другого решения, кроме как спросить. — Ты ангел? — Да. И ты тоже им станешь. Я хотел остановиться, но белое, как и снег под нашими ногами, крыло подтолкнуло меня вперед. — Не останавливайся, а то замерзнешь. Я молча кивнул, ведь он был прав, и с каждой секундой зима становилась еще сильнее и гуще, настолько, что я вяз в сугробах и скользил на редком льду, когда-то бывшем лужами от резкого потепления. Был февраль, и холод был настолько сильным, что каждый вздох морозил изнутри, и легкие замирали в неприятном покалывании. Он вел меня по сугробам, и снег сыпался мне в ботинки. Мне хотелось кричать и плакать, ведь от мороза все начало болеть, а руки я перестал чувствовать еще полкилометра назад, но пока на меня смотрели эти бездонные, печальные глаза, я мог только идти вперед. Только слушаться вселенскую тоску, которая вела меня глубже в лес, вытаскивала из сугробов и укрывала своими крыльями в минуты особенно сильной пурги. -Где вторая варежка? — ангел снова закутал меня в крылья и сейчас грел в своих ладонях мои покрасневшие пальцы. -Я не знаю, — я огляделся вокруг, но, кроме одних и тех же голых, злых сосен, укрытых белым снегом, ничего не было. — Я, кажется, зацепился за ветку, и она упала в сугроб. Он замолчал, и мне вдруг стало очень стыдно. Не только за потерянную по дороге варежку, но и в целом за всего себя. -Прости, — я не мог смотреть ему в глаза, поэтому изучал свои промокшие ботинки и его босые ступни, покрасневшие так же, как у меня ноги. — А где твои ботинки? -Это плата, — ангел вздохнул и как-то болезненно поджал пальцы. — За крылья. И я не понимал, о чем он. Неужели мне тоже придется отдать свои ботинки, чтобы получить крылья? Но мама ведь только недавно их купила и наверняка расстроится, если домой я вернусь босиком. Будет ли она рада крыльям? Сосны сменяли друг друга и царапали мне ладони, пока я шел, опираясь на них, хоть Иеремиил и помогал мне идти. Я чувствовал, как растворяюсь в ночной пурге, и как с каждым шагом я становлюсь кем-то другим. Я обернулся, ведь мне показалось, что я услышал шепот за спиной. Тихий мамин голос, который звал меня по имени. Но сзади были только мои следы, которые лес так старательно пытался замести. Но я ведь слышал маму. И вдруг я узнал лес — тот самый, темный и страшный мир, в который мне строго-настрого запретили заходить и откуда я боялся не вернуться. И я снова услышал мамин голос. — Матвей! Мне казалось, что она плачет, так же, как плакала над отцом каждую ночь, пока я спал. Иеремиил обернулся и посмотрел на меня. Он хмурился, но я не мог понять почему. Слышал ли он то же самое? Значит, меня действительно ищут, значит, нужно вернуться назад. И не нужны мне крылья, пока мама плачет и ищет меня. Сейчас я попрошу Иеремиила помочь мне, он покажет дорогу домой, и… -Замерз? — ангел плотно закрыл мне уши и стал их тереть. — Голос матери теперь исчез, и я снова слышал чужой шепот в себе. Только шел он изнутри, из продрогших легких, и мысли стали такими же холодными, что я вжался в Иеремиила, лишь бы пройти еще чуть-чуть, лишь бы не окоченеть. — Весь красный уже… Ну ничего, ты сильный мальчик, да, Матвей? Я смог только кивнуть, прежде чем понял, что мы лежим в сугробе. Мы оба холодные, но он чуть теплее, и я тянусь к нему, хотя обнять не могу — руки и ноги больше не мои, теперь я часть снежной лесной темноты. Его крылья укрыли мою спину. Они грели, но я не чувствовал тепла, лишь страх, бивший в грудь и рвавший легкие, выпустившие холод во все остальное тело. Может быть, это не снег, а я все испортил? Ведь это мои холодные руки держали теплые ладони Иеремиила, и мои холодные уши он грел своими теплыми пальцами. -Так надо. Ангел крепче прижал меня к себе, снова взяв мои ладони в свои и прижавшись к ним губами. Только теперь я видел его достаточно четко и ярко для того, чтобы лик его отпечатался где-то под сердцем, чуть дальше, чем икона. Так мы и лежали в снегу, который стелился поверх наших тел, скрывая нас от настоящего мира. Теперь я чувствовал только ангела, чьи руки и крылья крепко держали меня в попытках согреть. Я вспомнил тот гроб, в котором похоронили моего отца. Его гроб был темным, как мои волосы, и таким же мягким, как укрывший меня полностью снег. Мой гроб был белее маминых волос и пах чем-то ненастоящим, чего я никогда в жизни не чувствовал и уже, наверное, не почувствую, ведь мама не поверит. Я не знал ни одной молитвы, но хотелось молиться, и сейчас это казалось единственным спасением, если оно вообще мне было нужно. Вера — это больно и холодно. Стоили ли этого крылья? Мама бы сказала, что нет, потому что крылья не помогут от простуды и помешают укрыть одеялом. Я слышал, как чужие губы шептали за меня, опаляя своим дыханием мои остывающие ладони и лицо, пока сердце замерло в последнем вздохе, сохранившем самый главный секрет и слова, которые остались вместе с нами в снегу. Я вспомнил икону и то, что поселилось во мне после находки благодаря бесконечно печальным глазам. Простят ли они меня? Я не знал и спросить не мог, ведь закашлялся, как это делали мама и дядя, потому что много курили по вечерам. И я долго смотрел на ангела, прежде чем действительно увидел Иеремиила, а не укоряющий его лик с иконы. Для этого пришлось открыть глаза и поддаться чужой мольбе, разделяя страдания надвоих и позволяя себе отдаться неизведанному ранее чувству, которое росло с каждым тихим словом, что можно было расслышать сквозь шум в ушах. Я с трудом открыл глаза и прошептал в перья ангела, не обращаясь ни к кому конкретному при этом, потому что не знал, к кому. Ведь я хотел признаться всем и во всем, но это были мои секреты, которые я поклялся оставить своими и говорить о них даже сейчас не хотел. Иеремиил — моя третья и последняя тайна, которую точно никто не узнает, кроме иконы, оставшейся у дивана, и темного леса, принявшего ее на свои старые сосновые руки. — Я никому об этом не говорил.