***
— Блинчики хочу.
Аркаша понимает всё: и неудобное время прилёта, и меланхолию холодной осени, и голод — но то, что это были первые слова Марина после долгой разлуки, уложить в своей голове не может.
«Привет, Аркаш, ужасно выглядишь» — да. (Не спал 2 дня, монтируя видео.)
«Давно не виделись, сучка» — да. (Возвышенные у них отношения.)
«От сердца и почек дарю чемоданчик! Поможешь понести, а?» — да. (Без комментариев.)
Но ни привета, ни ответа — неа.
Он поднимает бровь, разворачиваясь в пол-оборота и делая шаг в сторону выхода, загороженного толпой таксистов, то и дело предлагающих прокатиться до дома «с ветерком»:
— Вась, я щас тогда домой поеду, а ты пешком обратно до Молдавии отправишься. Забились? — его чуть ведёт (потому как спать надо, а не редачить звуковую дорожку к ролику), но всё же он успевает сделать пару шагов к выходу, огибая бегающих друг от друга детей, — Там уж точно поешь своих блинчиков, и без моего присутствия под боком. Ты ведь ради них прилетел?
Тот лишь смеётся, качая головой на такое ребячество, и цепляется за толстовку кончиками пальцев, бросая чемодан у опорного столба, покрытого зеркальными пластинами.
— Хмурость тебя старит, Аркаш. Решил обогнать меня по возрасту? — утягивает в объятия, игнорируя все попытки вырваться. Марин утыкается носом в шею, вынуждая устроить подбородок на его макушке, и Аркаша в конце-концов сдаётся, обнимая в ответ.
И после некоторой паузы всё же отвечает:
— Планирую, что ты умрёшь раньше. Должен же я получить наследство.
— Гадина. С чего ты вообще взял, что я тебя впишу?
— С того, что пешком до Молдавии ты решил не идти.
Марин фыркает в шею, пуская по ней мурашки тёплым дыханием и пристраивается ещё ближе. Аркаша еле сдерживает дрожь, пробежавшую по телу от действий этого придурка, но послушно сжимает пальцы на чужой спине крепче, прижимаясь сильнее. Он всё-таки тоже успел соскучиться.
— А чемоданчик донести поможешь?
— Еблан, блять. Умеешь же момент испортить.
Марин смеётся и треплет его волосы пальцами, не позволяя отстраниться и на шаг, а Аркаше враз кажется, что все глаза в аэропорту направлены исключительно на них. Мурашки по спине бегут морозным холодом, и он прячется в волосах цвета тёмной ночи от осуждения в льдистых взглядах, согреваясь единственным источником тепла. Тот словно и сам ощущает что-то схожее, поглаживая по спине и шепча какие-то глупости, которые и смысл то потеряют по выходе из аэропорта.
Но Аркаша поддержку ценит, сверкая еле заметной улыбкой и едва появившимися в глазах искорками. Что бы не говорили, Мокану для него отдельный сорт успокоительного, помогающий наконец расслабиться и перестать строить из себя… кого-то, кем он в действительности не является.
И если он мельком склоняется, от наплыва эмоций касаясь губами чужой макушки, они об этом не говорят. Вернее он не говорит, а Марин просто не спрашивает, с лёгким нажимом поглаживая по выпирающим позвонкам, спускаясь к пояснице.
Когда он отступает на шаг, выпуская из объятий и позволяя оглядеть свой бордовый свитер и тёмные джинсы, Аркаша чувствует, как что-то внутри вопреки уличной температуре трескается весенним льдом, заполняясь теплом и нежностью по отношению к этому мужчине, едва доходящему макушкой ему до подбородка.
Тот уже тянет его за руку в сторону выхода, удерживая в другой руке чемодан, который всё же везёт самостоятельно, и жалуется на поездку:
— …Чёртовы пересадки. Представляешь, целый час просто в самолёте держали! Мы сидели и ждали проверки системы, которую не сказать, что спешили проверять особо. — Марин запинается, повращав головой в поисках указателя, и кивает сам себе, направившись влево, — А главное, даже ничего не сказали! Просто, что отправимся скоро.
Аркаша, засмотревшись на него, спотыкается о собственные ноги, устояв на них лишь благодаря другу, поймавшего его, не давая пасть ниц и потерять лицо перед дюжиной детей, часть из которых их похоже узнала.
— Хорошо, не 4. Но всё равно ужасно.
— А если бы 4? Что тогда? Ну, кроме того, что по идее нас должны кормить. — полюбопытствовал Мокану, вынужденный всё-таки выпустить Аркашу из вида и его руку из хватки из-за толпы людей, не желающей расступаться.
Впрочем тот вскоре вновь оказывается рядом, шагая плечом к плечу:
— У пилотов закончился рабочий день и нас высадили из самолёта в аэропорт, выдав ваучер на 100 рублей на еду. — он зачёсывает назад волосы, пока на фоне звучит «последнее предупреждение для улетающих в Барнаул», а из зоны прилёта продолжают выходить люди, заполняя маленький коридорчик ещё плотнее, — Даже воды не купишь. Улетели с Даней только на следующий день, вдобавок ночь провели сначала в самолёте, а затем в аэропорту — рейс переносили по часу, чтобы отель не давать.
— Ужас! В следующий раз возьму с собой бутерброды. Приготовишь мне перед отъездом?
— Настолько голодный?
— Полёт между прочим без завтрака! Дали нам, брат, водички и какие-то сосалки, от которых только сильнее есть захотелось, и всё тут. Беспредел, да?
Он лишь кивает с сочувствием, выходя из тёплого помещения на прохладную улицу, придержав другу дверь. Ветер срывает с головы капюшон, путая кудрявые волосы, по коже бегут мурашки и руки мёрзнут, но присутствие друга рядом согревает лучше самого дорогого обогревателя.
Снаружи становится гораздо тише. Внутри бурного потока играющих в догонялки детей, людей со стаканчиками кофе, рейс которых вновь перенесли из-за непогоды, радующихся работяг, наконец вырвавшихся в отпуск, многочисленных кафешек, сувенирных и станций для упаковки чемоданов совсем забываешь о не теряющем ход времени. На улице же яркие огоньки звёзд теряются в молочной дымке на тёмном-тёмном небе, а уха касаются лишь далёкие звуки города, да стук колёсиков чемодана по асфальту.
Марин замолкает до самой машины, и Аркаша потирает усталые глаза, понимая, что сна и в одном глазу ему не видать ещё минимум часика два.
Щелчок блокировки — и он укладывает чемодан в машину, пристроив его рядом со своим рюкзаком с компьютером, который всё забывает забрать. Вот уж действительно — усталость. Теперь вот не забудет, если только Марин по случайности чемодан не оставит там же. Как говорит Олег, Два сапога — пара.
Они усаживаются следом, и он почти ловит ностальгию — он сам за рулём, Мокану на соседнем, — вот только за эти пару лет успел сменить машину. Да и затишье друга оказывается лишь предвестником бури:
— Хочу блинчики!
— Вась, в последний раз, когда я их готовил, сковородку пришлось выкидывать вместе с блинами. Это охуеть, какая херовая идея.
О его навыках готовки и вправду легенды можно слагать — так умело портить всё, к чему бы не прикоснулся, великий талант иметь надо. Даня фишку просёк быстро и не доверяет ему больше ничего кроме салатов — да Джохан и там умудрился порезаться почти до мяса, залив новогодний Оливье кровью. Поэтому от кухни Аркаше желательно иметь социальную дистанцию не просто метра 1,5, а лучше минимум 3.
Вот только тому, кажется, дела до его кулинарных талантов нет. Мокану претензий не высказывает и в лице ощутимо не меняется, но он слишком привык наблюдать за его вебкой в дискорде, чтобы увидеть чуть нахмуренные брови и появившееся в челюсти напряжение. Этого ещё не хватало для завершения атмосферы счастья и спокойствия, и так царящей в машине.
— Где я тебе сейчас их возьму-то? Всё закрыто.
Отвернувшийся к окну Марин лишь продолжает молчать, ковыряя заусенец на пальце и постукивая ногой от нервов. Аркаша пару минут ещё держится в давящей тишине, нарушаемой лишь какой-то попсой по ночному радио, но потом сдаётся, съезжая на обочину и включая аварийку.
Ехавшая следом машина агрессивно сигналит на такой финт, но в остальном дорога пустынна и девственно чиста, и потребность превысить скорость останавливала лишь висящая над знаком камера. Ну и друг на соседнем сиденье, что уж там.
— Мы… чего? — оборачивается Мокану, смотря устало-растерянно. А в глазах тоска несусветная, ни одной искры в них нет, чтоб загореться, от чего температура в машине словно падает, морозя кожу даже при включённой печке. Аркаша ведёт плечами, сбрасывая с них вновь сковавший их холод, но, стараясь зацепиться за привычное тепло, находит вместо него лишь тлеющие угли.
— Ищу, где два дебила могут поесть блинов в 3 часа ночи. — выдыхает, щёлкая блокировкой телефона, не отрывая взгляда от бликов фонарей на очках повернувшегося к нему Марина. Мимо проезжают ещё несколько машин, слепя боковое зеркало яркими фарами, но вскоре становится совсем тихо, оставляя их наедине с тихо урчащим мотором.
— Мы всё-таки?!
— Два дебила, да.
— …Пойдём есть блинчики!
Аркаше кажется, что тот такой радости и от встречи их не испытывал, как от возможно не осуществимой возможности поесть блинов ночью. Стыдно даже становится за свою преданность волчью, кою в жизни скрывать ещё сложнее, чем на родном YouTube канале.
Кажется, все из Сквада давно прознать всё успели, то и дело с доброй усмешкой сыпля шутками про попугаев-неразлучников, и только один придурок морозится и всё дурью мается, хлопая по спине и притягивая к себе за плечи, при встрече клянясь в вечной дружбе. Как любовь до гроба, только пропитанное горечью полынной. Засунул бы он эту дружбу себе в ж…
— Ну, что? Нашёл что-нибудь?! — вопреки предыдущему унынию, Мармок почти подпрыгивает на сиденье от нетерпения, так и не доставая головой до крыши, потому как ростом метр с кепкой, хотя по меркам общепринятым «выше среднего». А жаль. Может, треснулся бы головушкой светлой — все мозги бы и на место встали, выбив из них флирт неуместный, да идеи завиральные. Блинчики ночами ему тут подавай.
(Аркаша, может, тоже бы хотел треснуться, чтобы вырвать из себя комок чувств неуместных, душащих нестерпимо и склизких до жути — просто потому, что такие он должен к девице прекрасной, а не к метру с кепкой с дебильными шутками и таким же
завораживающим дебильным взглядом испытывать, да только внутри всё горит, будто письменами перед глазами пишется — не поможет. Слишком вросли друг в друга, и он теперь Маринов больше, чем свой собственный.)
Он моргает, осознавая неожиданную смену координат — тот щёлкает у него перед глазами длинными пальцами, ласково (из чистой насмешки?) улыбаясь на такое замешательство, и тянется, легко касаясь губами щеки, вызывая в голове error 404 и путанные мысли.
— Ты спал вообще, пёс? Виснешь совсем. — Мокану устраивает локоть на подлокотнике, почти касаясь носом носа, вновь отогревая его своим теплом и яркой улыбкой, — Или тебя, как дитя малое, в кровать со сказками и колыбельной надо укладывать, а чтобы не сопротивлялся, ещё и в одеяло пеленать?
Аркаша, алея щеками, что хоть не так заметно в приглушённом фонарном свете, смущённо-сердито бормочет себе под нос что-то наверняка оскорбительное, утыкаясь взглядом обратно в телефон, заставляя Марина улыбнуться лишь шире, склонившись головой к его плечу, пока тот невидяще листает список кафе по близости, большинство из которых уже закрыты.
По машине разливаются звуки «I am Not The Only One», и, пусть они чуть отвыкли от друг друга после долгой разлуки, Мокану уверен, что всё у них будет хорошо.
***
Часы показывают грустные 3:30, когда, еле сдерживая ухмылку, Аркаша останавливает машину напротив неприметного здания, все окна в котором уже погасли, оставляя лишь ярко горящую вывеску:
— «У Молли», 1 звезда. — поясняет скучающим тоном, барабаня пальцами по рулю. В целом, в 3 часа ночи не сказать, что был какой-то особый выбор. Открытых заведений было мало, а открытых заведений, подающих блины по ночам, ещё меньше, поэтому и оставалось либо ехать в трёхзвёздочную кафешку, куда час пути только в одну сторону, или посещать вот это, зато в 15 минутах от собственного дома. — Уверен, что хочешь зайти и травануться?
Как будто это самый очевидный поворот событий. Хотя справедливости ради, в отзывах ничего о смертельных случаях сказано не было.
Два года назад найденный в тарелке таркан — да (в школьной столовой и похуже было). Иногда попадались волосы в салате (а с кем не бывает?). А так, всё недовольство сводилось к отсутствию многих позиций меню при заказе на практике.
То ли с поставками проблемы, то ли просто в это место заходят раз в сто лет такие же страждущие, как и они с Марином. Дебилы, то есть. По крайней мере есть надежда, что первополучателями билета в больницу они не станут. Отзывы же всё-таки есть.
Впрочем, может идти никуда и не придётся? Его дорогая душа на соседнем сиденье явно задумалась, прикусив губу и невидящим взором уставившись на кафе. И хочется, и колется. Блинов.
— А ничего поблизости…?
— Всё закрыто, Мариш.
Тот тяжело вздыхает, словно на его плечи давит всё бремя мира, но, когда он уже берётся за коробку передач, включая заднюю, скользит ладонью, накрывая своей сверху и заставляя замереть под тёплыми пальцами.
Ручник так и остаётся на нейтрале, пока их дыхание смешивается, рождая что-то морозно-тёплое. Похоже идея блинчиков с утра по вкусу не пришлась, поскольку просящий взгляд кофейных глаз не отрывается от его медовых. Марину хочется блинов. Аркаше хочется кофе.
Вот и порешали.
Подпрыгнув на сиденье, почти касаясь потолка (вновь близко, но всё же недостаточно), Мокану вновь ярко улыбается, понимая, что друг сдался. По правде Аркаша никогда не мог выдержать его просящий взгляд, поддаваясь без какого-либо боя, над чем Данил иногда подшучивал, взлохмачивая кудрявые пряди. Сам Марин предпочитал называть это издержками дружбы, тоже позволяя Аркаше гораздо больше, чем другим. (Олег настоятельно просил не ебать мозги и признаться друг другу в чувствах, но его конечно же никто не слушал.)
Вместо музыки ветра или какого-нибудь колокольчика, в кафе скрипит дверь, и это уже многое говорит о заведении и желании Джохана из него сбежать.
Даже сожжённая сковорода кажется уже не таким плохим вариантом, ведь пожарные к нему в квартиру приедут однозначно быстрее скорой в это захолустье.
Внутри оно скорее смахивает на забегаловку, чем на приличное «кафе», и, оглядывая приколоченную доску-меню и пустынные столики со скатертью-клеёнкой, Аркаша послушно позволяет утащить себя на дальний красно-белый потрёпанный диванчик.
Подальше от Бога Ой, простите, от бара. И выхода.
Мокану барабанит пальцами по столу щурясь в попытках разглядеть вызженное на доске меню, но ближе подойти не пытается — похоже переживает, что Аркаша улизнёт. Надо сказать, небезосновательно.
За стойкой правда никто так и не появляется и, либо их пришествия никто не заметил (сложно не услышать скрип, словно кого-то убили), либо заведение закрыто, Яндекс карты идут нахуй, а Мармок и Джохан едут домой.
— Ох, простите, простите, забегалась совсем. Сейчас, милки, поставлю в печь шарлотку, и приму ваш заказ. — прерывает его порыв старческий голос, и он понимает, что бежать отсюда надо было раньше.
На вывеске точно не «Оставь надежду…» написано?
Шаркая ногами по шахматной плитке, к ним приближается миловидная старушка в красно-белом платье и белом передничке, что сразу возвращает во времени лет на 20 назад. (А то и в то далёкое, когда он ещё пешком под стол ходил.)
— Чего бы вы хотели заказать, милки? — спрашивает, листая толстый блокнотик в поисках чистой страницы. На бейджике небрежно начёркано «Сьюзен», и вопросов к названию кафе появляется только больше. Ну ещё и к тому, что на всё кафе похоже есть только один работник.
Марин заказывает себе фирменные с яблоком и корицей (в то время как Аркаша удивляется, что в таком месте есть хоть что-то фирменное) и чёрный чай, он же после долгих раздумий берёт блинчики с вишней (хотелось чего-то сытного, хотелось мяса, поскольку в последний раз он ел хрен знает когда — но лучше травиться вишней, чем мясом, ущерб для психики меньше) и капучино.
Стены, покрытые бежевой штукатуркой, все в разводах от воды и какой-то грязи, а в местах стыка с потолком и вовсе покрыты грибком и плесенью. Что там с вентиляцией, встроенной в стену на другом конце помещения, и думать страшно.
Вдобавок по потолку ползут крупные трещины, которые лишь подчёркиваются мягким светом ламп накаливания. Ситуацию могли бы хоть капельку спасти окна, но «У Молли» — глухая коробка, находящаяся в подвале дома.
— Не ворчи… — просит Мокану, накрывая своей ладонью чужую, лежащую на столе. Его тёплый взгляд заставляет всё-таки выдохнуть и откинуться на спинку дивана, прижавшись к другу вплотную и склонив голову на его плечо. Внутри становится совсем тепло и он расслабляется, прижимаясь ближе (хотя, куда уж там) и парируя лишь скорее по привычке:
— Я ведь молчу?
— Но уж очень громко. — хмыкает, механически рисуя круги на тыльной стороне ладони. Аркаша залипает на это действие, чувствуя лёгкую щекотку, но постепенно глаза слипаются, погружая его в лёгкую дрёму.
Мармок, разглядывая интерьер кафе, и вправду навевающий уныние, даже замечает то не сразу — лишь усилившееся давление на плечо и тёплое дыхание в шею дают понять, что что-то не так.
С кухни доносится тихий шум посуды и приятный аромат сладкой выпечки, сплетённый с чем-то пряным, в то время как он вдыхает лёгкий одеколон цитруса, так и не выветрившийся с одежды Аркаши за прошедший день.
Тот соскальзывает ещё чуть ниже, почти касаясь макушкой его подбородка, и кажется, его всё устраивает. Марина тоже, только немного напрягает, что тот вновь будет жаловаться на больную спину и затёкшую шею после сна в таком положении.
— Аркаш? — тянет на пробу, стараясь не двигать плечо и не тормошить уснувшего друга, загадку синяков под глазами которого ему ещё предстоит разгадать.
— М?
— Не спи. — улыбается, почти не ощутимо гладя по волосам, заправляя назад выбившиеся из-за уха короткие прядки.
— Не сплю. — кивает тот, ещё глубже зарываясь носом в шею, легко касаясь кожи губами, заставляя Марина вздрогнуть, словно от холода. Вот только в помещении тепло, не зря же Аркашу разморило.
— А как же блинчики? — предпринимает последнюю попытку, смотря, как в телевизоре напротив яркая картинка то и дело распадается помехами.
Он уверен, Джохан бы оценил отсылку на какой-нибудь фильм ужасов или апокалипсис, вот только тот уже засыпает, лишь иногда подкивывая на его слова:
— Уступаю их тебе, ты же хотел очень.
Марин то может и хотел, но какой смысл в их полуночных посиделках, если друг вроде и здесь, совсем под боком, но скоро уснёт, оставив его наедине с заказанными ими блинчиками и плохо работающим телевизором? Тут уж любое самое аппетитное блюдо превратится в безвкусную массу, встающую комом в горле.
Хочется поговорить, прижать к себе крепче и по макушке потрепать, вынудив поделиться всем, что тревожит, но пронзает чувство вины, когда он понимает, насколько тот вымотался. Надо было им сразу домой ехать, как в поездке в Сочи, когда Аркаша его тоже забирал с аэропорта, чтобы отвести в гостиницу. Вот только уж очень хотелось после затянувшегося перелёта кушать.
А теперь, когда они здесь, — ну что уж сделаешь? После короткого сна тому вряд ли станет лучше.
— Аркаш?
— …
— Ну, Аркаш…
— Вась, захлопнись на only five minutes и дай мне дать моим глазам отдохнуть. — после некоторой паузы, чуть морща нос, он всё же нехотя добавляет:
— Пожалуйста.
На дальнейшие расспросы тот старательно не отвечает, и в целом словно игнорирует любые внешние помехи (даже когда им приносят напитки, стукая кружкой с чаем о стол чуть сильнее нужного).
— Ох, извините, извините… — причитает старушка, осматривая своих посетителей словно родных сердцу внуков. Она ставит вторую чашку уже аккуратнее и шаркает туфлями обратно в сторону прилавка, лишь когда убеждается, что ошибка ничем им не навредила и никак не разбудила спящего.
Марин гипнотизирует взглядом чай, изредка поправляя соскальзывающего с плеча друга, но в какой-то момент тишина, нарушаемая лишь еле слышно идущим по телевизору фильмом становится совсем невыносимой, а нарушить её хочется так сильно, что он всё же не выдерживает, выстраивая в голове план разговора. Но, когда Аркаша на заминку реагирует… совершенно никак, план рушится на глазах:
— Ты уже успел уснуть, да? — расстраивается, крепче сжимая в своей хватке тонкие пальцы, продолжая поглаживать их так же легко, как и раньше, почти незаметно поднося к своим губам и оставляя в центре ладони поцелуй.
Тяжёлый вздох, и Аркаша ненадолго приоткрывает покрасневшие от усталости глаза, ловя взгляд дорогого сердцу человека. Не был бы он где-то под рёбрами, точно остался бы со своими блинами один на один и никакие «Аркаш» ему бы не помогли.
— Ну я же сказал, «пожалуйста», Вась… — он трёт свободной рукой глаза, так и не выпутывая вторую из его хватки, — Чего тебе, Старче?
— Охуел, я тебя на 3 года всего старше?!
Невпечатлённо задрав бровь, Аркаша вновь сползает на его плечо, разрывая зрительный контакт.
— Хей?
— Рожай быстрее, Вась. Ещё пару минут, и я не отвечу.
— Ты спал вообще? Если серьёзно?
— Если серьёзно? — он деланно задумывается, гипнотизируя взглядом кружку с кофе, — то за последние три дня часа два.
— Чего?! — Марин возмущённо всплескивает руками, чуть не дав Аркаше ладонью в глаз, хорошо тот увернуться успел, — Почему?
— Не успеваю с монтажом к пятнице? — произносит осторожно, чуть отодвигаясь от такой бурной реакции. А то мало ли, можно так и по маковке получить, и в нос тоже. В целом получить можно, а получать Аркаша сегодня как-то не планировал.
— Перенеси. Разве сложно? Пишешь в канал, что не успеваешь, и выпускаешь тогда, как выпустишь. — Марин чуть нависает, старательно зажимая его в угол в попытке доказать свою точку зрения, — Думаешь, нужны им видео такой ценой?
— Тебе можно. А я пропаду ненадолго — и меня вскоре все забудут, — хмурится, поправляя рукав тёмной толстовки, цепляясь взглядом за доску меню лишь бы не смотреть на друга. Боится увидеть там жалость и почувствовать себя ещё ущербней. И так виноват в том, что не рассчитал время, если Марин его ещё и жалеть будет по этому поводу, точно удалится из этих ваших интернетов.
— Не забудут.
— Ой, Вась. — отмахивается Аркаша, вновь укладываясь на друга, ладонью уперевшись ему в колено для равновесия.
— Даже если забудут, что очень вряд ли, я им напомню.
— Мы не Сиамские близнецы, Мариш. Хоть ты не забывай — ты не должен решать мои проблемы.
Тот лишь зарывается в чужие волосы пальцами, перебирая их осторожно и ласково, чтобы случайно не сделать больно.
— Вась, продолжишь так делать — точно усну.
— …Но ты же мои решаешь.
— Чего?
— Всегда помогаешь, если что-то не так. — бормочет Марин, старательно вылавливая зрительный контакт, — Даже когда я не прошу.
— Это не…
— То же самое! Просто позволь мне помочь в случае чего.
Тот упрямо не отвечает, но осторожно ластится к рукам, зарываясь носом обратно в шею. Он принимает это скорее за «да», чем за «нет» и с улыбкой отпивает свой чай, записывая на внутренний счёт «1:0». Впрочем, не сказать, что Аркаша от этого проигрывает — Мармок готов прогнать того спать и самому сесть за монтаж, доделав злосчастное видео.
Пока они ожидают заказ (вернее, пока Марин ожидает, а Джохан пытается спать), на фоне шумит телевизор, и какая-то мелодрама сменяется выпуском новостей. Где-то случилось наводнение из-за реки, вышедшей из берегов (чай, не март месяц) из-за обилия дождей, в воскресенье пройдёт крупнейший веломарафон, из-за которого перекроют движение на части улиц, а в одном из музеев открылась выставка современного искусства.
В то время, как Мокану пытается в кляксах на экране разглядеть шедевр, Аркаша осторожно тянет к себе свой кофе. Осторожно, потому как с его удачей есть великая возможность «по кофте текло, а в рот не попало». Впрочем попало, да ещё как! Лучше бы не попадало вовсе.
Лучше бы он не поддавался на жалостливый взгляд — кофе на вкус не вкусный, и Аркаша всерьёз рассматривает возможность в нём утопиться:
— Гадость полная, это даже не какао!
— Доброе, Аркаш, — Марин наконец отрывает взгляд от чёрного квадрата на тёмной плазме, — может это, ну, кофейный напиток?
— Тогда от кофе тут одно название. Это даже не кофе с молоком — в меню было написано капучино!
Когда вскоре, шаркая, к ним выходит старушка с подносом блинчиков, мельком интересуясь, как им в кафе, Марин пихает его в бок локтем и придвигает к нему свою кружку с чаем. Аркаша примирительно молчит, запивая отвратный вкус несладким напитком с лимоном, пока друг рассыпается в комплиментах и благодарностях, а на столе появляются две тарелки.
Чай оказывается неплохим, хотя он ворчливо думает, что чай как раз испортить сложно. То ли дело кофе — он отодвигает от себя кружку подальше, куда-то на край стола, чтобы не видеть триггер грустных воспоминаний. Грустных и невкусных.
— Тх не голводный? — интересуется Марин, уже вовсю уплетающий свои блинчики и косящий взглядом в сторону Аркашиных. Чего добру пропадать?
— Прожуй сначала, — закатывает глаза тот, придвигая себе тарелку с дымящимися блинами и горкой сметаны. Отрезает кусочек поменьше и приватизирует кружку с чаем. Для перестраховки и компенсации морального ущерба.
Но он всё же пробуя на вкус свои блинчики, он решает, что может и не так уж плохо в «У Молли» кормят. Само тесто тонкое и ажурное и совсем не перебивает сочную сладковато-кислую начинку, оседающую на языке лёгкой терпкостью. А сметана добавляет блюду нотки свежести, контрастируя с тепловатой вишней. В общем то, это даже вкусно, в чём Марину он никогда не признается. Тот же не может оказаться прав в своих предубеждениях.
Марин же понимает всё и сам, пряча умилённую улыбку за ладонью, чтобы не вызвать бурную протестную реакцию — видит же, как Аркадий упрямо пытается сохранить гордость.
« Существует вероятность, что именно эта комета и изнечтожит человечество.»
— Очередные конспирологические теории на Рен-тв? — поднимает бровь Мокану, поправляя пальцем почти съехавшие с переносицы очки.
Аркаша пожимает плечами, пытаясь разглядеть в помехах плазмы яркий шар, но сдаётся:
— Извините, а вы не могли бы включить погромче?
Натирающая и так чистые бокалы у стойки старушка ловко крутит колёсико у старого телевизора, прибавляя звук:
«… Примерно в час ночи C/2025№11 приблизится вплотную к поверхности земли — и последствия могут стать катастрофическими. Эксперты оценивают риски, прогнозируя от возможных нарушениях в работе электроэнергии, до полного уничтожения среды обитания человечества…»
У него от таких новостей, кусок в горло не лезет, но Марин осторожно накалывает на вилку кусочек своих блинчиков, чтобы поднести к его губам. Фирменные с яблоком хоть и оказываются такими же вкусными, но оседают в желудке тяжким грузом — на телевизоре подписи Рен-тв не было, зато стояла эмблема официального новостного.
На улице становится чуть легче, но не сказать, что хотеться домой с такими новостями стало меньше. Уходя, они оставили добродушной старушке щедрые чаевые (которые она тут же попыталась им вернуть) и многочисленные благодарности за тёплый приём. (Хотя от вида вентиляции, в которую он всё-таки заглянул, Аркаша остался в ужасе.)
— А давай в парк аттракционов? Давно там не был.
— Спать хочется, — зевает Аркаша, крутя в руках брелок ключей. Над домами медленно поднимается солнце, озаряя озябшую за ночь землю и кидая причудливые тени на стены многоэтажек, но совсем не согревая внутри.
Редкие прохожие проходят мимо, где-то вдалеке слышится лай собаки, а в окнах постепенно загорается свет, но возле них мир словно застыл и накренился, переворачиваясь с ног на голову. Знает ли кто-то из тех ранних зевак, что встречают 5 утра чашечкой чая на ещё тёмной кухне, что завтрашнего дня у них может и не быть?
Ноябрьский ветер треплет волосы на голове, срывая с деревьев последние листья и унося их куда-то вдаль в сторону просыпающегося города. Тот ещё не потонул в утренней суете, и ничего не предвещает появления кометы и грядущей катастрофы.
— Ещё успеется, Аркаш. Впереди целая вечность. — отстранённо кидает Мокану, протягивая другу руку. Несмотря на улыбку на лице его взгляд весьма серьёзен, и Аркаша со вздохом принимает приглашение, с тоской взирая вслед перспективе поспать.
В детстве он любил размышлять о том, что бы сделал, если бы на жизнь оставался всего день. Строил какие-то планы о воплощении самых смелых мечт — подняться вверх, к самому солнцу на воздушном шаре, увидеть морские глубины или прыгнуть с парашютом, забыв про страх высоты. А может разрисовать весь асфальт яркими красками, пусть даже рисовать не научился — да какая, собственно разница? Собрать маме большой-большой букет полевых цветов, пусть даже с соседской клумбы — разве будет ругаться Тамара Михайловна, если завтра всё не будет иметь никакой ценности, а сегодня мама улыбнётся!
Теперь прошло время детской наивности и непосредственности — он научился жить с ориентиром на будущее, а не здесь и сейчас, научился брать ответственность за свои действия, прятать мечты под пыльным шкафом, накрытом старой ветошью, и не нарываться на неприятности. А нарываться иногда хочется.
И это именно то, что помогают делать друзья — расслабиться, периодически косячить и наконец просто наслаждаться настоящим моментом. И конкретно один с таким притягательным загадочным взглядом и заразительным смехом, с которого Аркашу уносит далеко и надолго, всё тянет его наверх к свету и помогает вновь дышать, откашливаться от вязкой пыли страха неизвестности. А уже от его смеха вновь уносит Марина, и это замкнутый круг, порочный и отчаянный. Данил как-то сказал, что они соулмейты. Он тогда ответил, что долбаёбы. А таким вместе проще, нежели поодиночке.
— «Солнечный остров» открывается часов в 10, остальные и того позже. Что ты планируешь делать ещё примерно часов 5?
— Покатаемся? — предлагает, вытягивая из его руки ключи с меткой для машины.
— Ага, а сейчас минут через 20 будет: «ну столба же было совсем не видно!» — возмущается Аркаша, стараясь не выпускать связку из рук. Но в конце-концов сдаётся, обречённо провожая её взглядом и махнув рукой, когда Марин задирает вверх свою:
— Хотя вряд ли меня всё это будет волновать позднее.
Взгляд Мокану темнеет. Они наконец отходят от кафешки, но вместо того, чтобы сразу сесть в машину, Марин тянет его в сторону залитой первыми солнечными лучами детской площадки, чему Аркаша сопротивляется будто ещё больше, намереваясь заснуть прямо вот так стоя, прислонившись к стене какого-то там дома. У друга в одном месте шило, а в голове — опилки, и ехать домой тот явно не собирается.
А ему бы поспать…
— Ну же, как давно ты отдыхал? Не ради канала или кого-то, а просто что-то для себя? — тянет Марин, почти насильно усаживая того на на удивление не скрипящую качель. Площадка хоть плесенью с гнивающими досками насквозь не пропахла, выглядя вполне приемлемо, новизной не сверкала тоже, и смазанные петли были весьма приятным подарком.
Он всё же садится поудобней и цепляется за холодные поручни, осторожно отталкиваясь от земли ногами, пока Мокану усаживается на соседнюю:
— Я бы сейчас, знаешь, как отдохнул? Положил бы голову на прохладную подушку, укрылся бы мягким одеялом и чтобы не трогали ещё минимум часа два, а то и все 4…
Но тот похоже в лоб не понимает никакие намёки. Даже такие тонкие, как кирпич:
— Аркаш, а ты когда-нибудь солнышко пробовал? — спрашивает Марин, свесившись с качели в его сторону, грея теплом в карьих глазах, пока кожу колит холодный ветер.
— Ты насмотрелся рекламы Skittles с их «попробуй радугу на вкус»? — интересуется, пока не планируя держать скорую на быстром наборе. А то мало ли, потом будут уже прыжки с гаражей, прятки от бомжей и бег от бродячих псов.
Тот лишь хохочет, начиная раскачиваться туда-сюда, оказываясь всё выше, и выше, и выше…
— Всегда… мечтал… так сделать!
Аркаша тормозит, цепляясь за поручни, стараясь не раскрывать волнение в взгляде:
— У тебя есть лишние 207 костей? Если сломаешь себе шею, я тебя соскребать с асфальта не стану.
Но тот не отвечает, а по коже бегут мурашки то ли от ветра, то ли от страха. Преусловутое делал, кажется, каждый в дворе его детства, но особой тяги к свободному падению Аркаша у себя никогда не наблюдал — его скорее тянет к земле гравитацией.
А мысли о том, что есть риск оказаться одним из сюжетов в газетной полосе типа «жил такой хороший мальчик, к сожалению, скоропостижно скончался от перелома шейных позвонков и рёбер» из-за соскользнувших с поручней пальцев как-то не прельщала. Хотя безусловно, выглядело всё очень зрелищно.
Наверное, именно по этой причине на большинство качелей стали устанавливать ограничители, чтобы останавливать особо энтузиастных акробатов и дать успокоение их родителям. Вот только на этой площадке ограничителей почему-то не было.
— Ты только давай осторожно, ладно, брат? Аккуратно… — себе под нос бормочет Аркаша, когда тот уже оказывается почти в вертикальном положении, а пальцы на ногах почему-то поджимаются именно у него, а не у Марина. Лучше бы на машине покатались, ей богу. Там хоть пространство для манёвра есть.
Миг — и небо оказывается где-то внизу. Марин чувствует себя по-дурацки счастливым, как в детстве, когда дарили Лего, или как когда увидел первый миллион на канале. На долю секунды мир замирает, и кажется таким неизведанным и невесомым — вот-вот, лишь протяни руку и коснёшься мягких пушистых облаков, за которыми то и дело скрывается солнце. Качели ухают вниз, мир возвращает привычные декорации, но в глазах ещё на некоторое время замирает перевёрнутый горизонт, а сердце бьётся пойманной птицей.
И в моменте, когда ботинки друга наконец касаются земли, Аркаша наконец выдыхает. Живой, целый и вроде как даже счастливый.
— Это просто… Это просто вау, Аркаш. Знаешь, словно на мотоцикле разогнался и чувствуешь, что ты теперь свободен.
— Вась, я моргнул и пропустил твой момент свободы. Повторишь? — дразнится Аркаша, улыбаясь в широкие 30 (в прошлом году удалил две восьмёрки).
— Хееей, брат, не уверен, что в следующий раз всё же не сверну себе шею.
— Не желаешь быть крутым гонщиком без головы?
— Карточка уно. — смеётся Марин, поднимаясь со своей качели и подходя к нему. Аркаша уже думает слезать, но тот лишь берётся за один из выкрашенных в синий поручней, начиная легко раскачивать его туда-сюда:
— Да не дёргайся так, на орбиту не отправлю.
И в голосе он отчётливо слышит улыбку — мягкую, чуть насмешливую, но тёплую. Подаренную лишь ему одному.
— …а у меня хозяина нет, чтобы я должен был свободы искать. — запоздало отвечает Аркаша, откидываясь спиной на качели, чтобы посмотреть, как кофейные глаза загораются искрами смешинок, а небо озаряется лучами вновь вышедшего из-за облаков солнца.
***
Мотор тихо урчит, наполняя салон едва уловимой вибрацией и вызывая приятные воспоминания о путешествии в Адлер, которое вроде было так недавно, но одновременно так давно. Много воды утекло с того времени, и речь ведь далеко не о морях.
— И почему я должен ехать не пойми куда, не пойми зачем? — спрашивает Аркаша, наблюдая чужие руки с выраженными венами на руле своей машины. Марин выглядит одновременно и расслабленно, и сосредоточенно на дороге, всё равно вскользь бросая на него взгляды через зеркало заднего вида. За окном проносятся дома с яркими вывесками в противовес ещё опустелому городу, и кажется, словно время застыло, отражаясь лишь в глазах редких прохожих и теряющих последнюю листву деревьев.
— Я куплю тебе кофе? — полувопросительно отвечает Мокану, сворачивая на перекрёстке направо, пропустив перед этим старушку с тележкой. Интересно, куда она спешит с утра пораньше?
Приборная панель мягко переливается светом, ненадолго теряясь среди солнечных зайчиков, и Аркаша тянется, прокручивая колёсико, заполняя салон звуками любимой мелодии, узнанной с первых нот. Californication.
Он тихо подпевает, с трудом уводя глаза от водителя обратно в сторону улицы, чтобы не было соблазна застыть в янтаре чужого взгляда, пока песня сплетается с мерным гулом мотора и звучным тактом, отстукиваемым на ободе длинными пальцами.
— Приключение на 20 минут, Морти. — мягко улыбается Аркаша, чуть прибавляя звук.
Город постепенно просыпается: первые люди, зябко кутающиеся в кофты, поднимаются в ещё пустой трамвай, грохочущий по старым рельсам, гаснут ещё горящие по краям дороги фонари, а здания всё больше озаряются светом, загорающимся в ранее тёмных окнах.
Взгляд мылится, и он уже перестаёт следить за тем, куда они вообще едут, вверив вожжи в надёжные руки друга, которому доверяет больше, чем себе. Быстрые мимолётные взгляды никуда не исчезают, но Аркаша уже не оборачивается на них, хоть и чувствует каждый спиной. Лбом он прислоняется к прохладному стеклу, наблюдая, как быстро мелькают за окном знакомые аллеи и улочки. Сколько мест, в которых он был, и сколько тех, о которых ещё не успел создать воспоминания. Может, уже и не успеет.
Убаюканный плавными поворотами, подмигивающими яркими красками светофорами и тихим голосом с характерной интонацией, повествующем ему об уточках, всё ещё активно обитающих в это время года в водоёмах Кишинёва, Аркаша в машине засыпает, уронив голову на окно и поджав набок ноги.
— Аркаш, тут дорога перекрыта, как объехать лучше? К набережной хочу… добраться.
Мармок хмыкает, мельком оглядывая примявшуюся чёрную толстовку и растрепавшиеся кудри, и пальцами тянется к панели, убавляя звук (и пропуская нужный поворот, сбрасывая скорость).
Навигатор перестраивает маршрут, предлагая развернуться через 200 метров, но он сворачивает в какой-то переулок, проезжая вдоль низких домиков и бегущих по самой обочине собак. В одном из домов кто-то раздвигает тяжёлые шторы, жмурясь от утренних лучей, проникших в уютную спальню, а совсем рядом из здания с покосившейся вывеской «продукты» выходят мама с ребёнком, скачущим по чёрно-белым плиткам.
А солнце словно играет с ними в догонялки, мельтеша возле Аркашиных глаз. Тот чуть морщится, упрямо зарываясь носом в кофту, чем вызывает у Мокану нежную улыбку.
И да, Марин всё-таки покупает ему капучино.
