рассвет

джонатан кричит – но ничего не происходит. испуг, вырвавшийся из горла, лишь пустым звуком разносится по округе, но не останавливает вскинутую вверх руку. а потом эта рука дергается – вздрагивает от лопнувшего выстрела, – и вот тогда… тогда джонатан просыпается. каждый раз после этого одинаков: звон в ушах, сердце в горле и одна единственная картина в голове – растекающаяся вниз по лбу черная кровь. он этого не успевает увидеть – а образ все равно появляется: стоящий перед ним тедди с закатившимися глазами. с дырой ровно под челкой. джонатан глубоко вздыхает, разгоняя эти мысли. он садится на кровати, позволяя прохладе окутать плечи. в комнате тепло. и все равно озноб скатывается вниз по шее, тянется по позвоночнику и покрывает кожу инеем-мурашками. каждый раз. призрачное чувство потери несравнимо с ужасом момента, того самого мгновения, обрывающегося всеми веревками, что держат на краю пропасти. падает сам джонатан – летит спиной вниз, поэтому не видит приближающейся земли, не успевает ее даже почувствовать – и раз за разом просыпается с ощущением нехватки. и пусть это происходит только во сне, прожитые секунды накладываются на сознание реальностью, жестокой и безысходной. той реальностью, которая могла бы сбыться и которая обычно всегда сопровождает джонатана в жизни. все его близкие рано или поздно страдают. каждый, кто становится значимым, начинает ходить с мишенью на спине. с красной точкой на лбу. повезло сегодня – не повезет завтра. вновь и вновь джонатан начинает свой день с риска: работая, добиваясь справедливости, пытаясь спасти. сближаясь с кем-либо. повезет – не повезет. убережет – или нет. вновь и вновь джонатан наматывает круги вокруг смерти: давится ее запахом, ощущает боль и голод, видит во снах и просыпается в бездушном морозе. чувствует ее касания, такие же холодные. чувствует касания. вверх по лопаткам, к плечу, но прямо сейчас – теплом. влажным, тропическим. живым. – что тебе приснилось? – спрашивает тедди, и джонатан поворачивает голову к нему. он задерживает взгляд на глазах – пусть и темно в спальне, – а потом выдавливает легкую улыбку: – ничего, – отвечает, – ничего, все хорошо. тедди тоже садится, оказывается лицом к лицу, – всегда равный и непоколебимый. идущий до конца. они могли бы быть с ним так похожи. но то, какие они разные, натянулось когда-то между ними тугой нитью – чтобы ею же потом связать. – тебе приснился кошмар, – говорит тедди, и в голосе его – почти укор. возможно, потому что джонатан умалчивает – снова. возможно, потому что смеет видеть плохие сны. возможно, еще по каким-то причинам. – такое бывает, – джонатан хмыкает, наклоняя голову к плечу – к кисти на ней. не успевает коснуться челюстью – пальцы сами тянутся. привычно трутся костяшками, растворяя зябкость. холод – привычное состояние для джонатана. ему всегда нужна холодная голова, необходим чистый рассудок и возможность мыслить трезво. вся его начертанная игривость и баловство оболочкой накрывают здравость, и он обращается к ней каждый раз, когда нужно делать выбор. когда нужно натягивать маски и играть, быть кем-то. тедди – не такой. он общается всем своим телом. смотрит в самую душу. в нем течет горячая кровь, и джонатан тает слой за слоем, греясь по самые кости. – так что это было? – допытывает тот, и слова еле выходят из-под губ, искажаются акцентом и полусонным хрипом. – за мной… – джонатану становится внезапно тепло, что он даже пробует ответить. – за мной гнались большие страшные собаки. тедди фыркает: – и джонатан пайн испугался каких-то собак? имя с фамилией соскакивают легко и без ущербов: нигде не рушатся миры, не ломаются судьбы. уже доломались – и склеились в то, что получилось. вот такое вот неровное и неидеальное: двумя одинаково разбитыми людьми, сколами сошедшимися вместе. – они были очень злыми, – уверяет джонатан. – а твоих собак случайно… не звали ричард роупер? тедди спрашивает это, не смотря в глаза. но даже без этого джонатан знает, что в них. прошли месяцы. с тех пор, как все это закончилось, как все утихло и ушло из жизни. не на совсем, конечно. возможно, тедди тоже снятся кошмары. утраченные возможности. горькая правда. жестокая реальность. и это логично, что все это у него связано с ричардом. но джонатана вырывает из сна не столько сам роупер, сколько… – нет, – отвечает он. – нет, хуже. – расскажи. джонатан молчит, потому что он пообещал себе, что никогда не озвучит это – не вынесет в настоящий, живой мир. то, что он видит смерть тедди, – это его больная фантазия. разболевшаяся настолько, что уже обросла метастазами. скорая тут уже не поможет: остается жить с этим, раздирая горло одним и тем же криком предупреждения и ужаса. он молчит и осматривает лицо тедди, радуясь тихо и осторожно, что это лицо может держать в руках. тянется и тоже берет в свою ладонь. с этого они начинали – это стало их главным успокоением. трогать тедди – греться о печь. порой – обжигаться, а иногда – разжигать самому. это у них взаимно и обоюдно – джонатан знает точно, – потому что тедди тоже приближается и утыкается лбом о его лоб. от кошмара почти ничего не остается. джонатан тянется и целует его чуть выше бровей, по середине. прямо туда. от кошмара не остается ничего. – просто приснилось, как моим близким людям делают больно, – все же говорит он, потому что, возможно, кошмар уйдет, если его выпроводить из головы. – благородный джонатан пайн, – шепчет тедди прямо в щеку, не позволяя кошмару задержаться. касается губами, шурша щетиной и тычась улыбкой. – спи, – просит джонатан, и наблюдает, как тот послушно ложится и отворачивается. открывается спиной – никаких мишеней, – расслабляется, затихает. это то, о чем джонатан не мог даже мечтать: о спокойствии, своем и близких. об отсутствии гор за плечами, которые пришлось бы держать, чтобы не остаться под завалами. никакого риска и хождения по краю. порой это кажется чем-то ненастоящим. особенно после таких снов, особенно, когда тедди нет рядом. но сейчас он тут. они видятся редко – пока что. слишком мало времени прошло, чтобы джонатан мог бы исчезнуть так же без подозрений и безвозвратно. но каждая встреча приближает его к обжигающему желанию все бросить и остаться вместе. улететь однажды за океан, затеряться в тропиках, где нашел себе пристанище тедди, и никуда больше не выезжать. представишь – сказка. но прошедший день колется приятными воспоминаниями, вполне реальными и живыми: они катались в лесу, обошли многолюдный базар, попали под дождь и прятались от него под козырьком киоска. казалось, весь мир тогда сузился до одного островка. возможно, джонатан впервые видел и слышал искренний смех тедди. крыша не спасла – им пришлось выйти под ливень, и почему-то холод тогда не ощущался знакомо мерзлым. не кусал кожу и не окутывал внутренности. он был свежим, бодрящим, а тедди, облепленный мокрыми волосами, был особенно красив. а потом они вернулись домой и облепленным оказался сам джонатан – чужими руками, жаром, вибрирующим счастьем, тихом в своей молчаливости и осторожности. им и не нужно было ничего говорить вслух никогда – отчего-то все правильное само происходило, случалось и совершалось. еще тогда – с их самой первой встречи. с их первой встречи проходит так много времени, но джонатан все равно хорошо ее помнит: влажностью, усталостью, риском и затаенной злостью. тогда все было другим. и тогда он и представить не мог, через что они пройдут – и к чему придут. сейчас он знает. он знает, что, если выйдет из комнаты, его ног коснется холод, но это будет лишь ночь из открытого окна. он знает, что завтра он проснется и не будет один. он знает, что каждый день его лечит, просто нужно лишь потерпеть. он знает, что вина – обоюдная, зеркальная – останется навсегда, но и она покроется шрамами рано или поздно. он знает, что в сумке у него лежит обратный билет – и он не будет им пользоваться. не в этот раз.