Кто взрослее

      Какими бы ни были все стадии горя, Рин определённо пропустил их все. Кроме бесконечного гнева, который он испытывал и который в один миг отравил его душу, не позволяя думать о брате без привкуса горечи.       Рину невыносимо слушать разговоры родителей с Саэ по телефону (хотя по дурной привычке он всегда прислушивался), но ещё более невыносимо терпеть эту зиму. Смотреть на снегопады становится тошнотворно, потому что каждая падающая снежинка напоминала о том дне. О том дне, когда этот придурошный Саэ наговорил ему всей той чуши, отравляющей мозг Рина до сих пор. Слово «неженка» внезапно стало мерзким, но при этом закрепившимся в его собственном лексиконе. Снова по привычке. Иногда Рин чувствовал себя надрессированной собакой, чья глупая морда льнула лишь к конкретным рукам и реагировала только на один голос. Все остальные — фоновый шум, можно не замечать, не обращать внимания, ведь они не имели для него такого же значения, как тот самый голос.       И как было положено дрессированной собаке, новую команду он выучил замечательно, теперь осыпая этим словом любого, кто его особенно бесил. Но учитывая его настроение в последние месяцы, раздражали его практически все.       Он не понимает Саэ. Как бы ни хотел, как бы хорошо ни знал, всё равно почему-то не понимает. Рин сбит с толку и оставлен с этим чувством потери в одиночестве. Ведь невозможно принять, что вот он — тот, кто заботился о нём, постоянно защищал и делил с ним одну мечту на двоих, теперь отказался от него. Выкинул, как игрушку, вдруг переставшую нравится так, как когда-то в прошлом.       У него уходит до постыдного много времени, чтобы перебеситься. Эмоции так накрывали, так туманили разум, что анализировать совсем не получалось. Ровно как и задуматься, какая вообще мотивация стояла за тем, что Саэ сказал в тот проклятый зимний вечер. Рин был слишком зол и ранен предательством, чтобы думать о чужой перспективе.       Но когда он просыпался раньше будильников, когда за окном было ещё слишком темно, когда на пробежках музыка в наушниках заглушала только внешний мир, а никакая медитация не очищала разум, Рин всё же задумывался. Искал зацепки во всём, что сохранилось в памяти от того момента. Как Саэ смотрел на него, — не тем привычным, холодным и безразличным, спокойным взглядом, а таким, как будто его самого что-то изнутри терзало, резало на неровные лоскутки, — как рука сжимала рукоятку чемодана до побелевших костяшек, а особенно то, как он отворачивался.       Саэ нельзя назвать трусом или кем-то робким. Он любую гадость скажет прямо в лицо и при этом бровью не поведёт. Но в тот вечер, Рин готов поклясться, брат отворачивался как трусливый мальчишка, способный сказать самую большую ложь в своей жизни только так, не смотря прямо в глаза и скрывая, что самому держать лицо совсем не получается. Смог бы, то стоило податься в актёры, а не футболисты.       Чего там Саэ себе надумал, чего захотел? Чтобы Рин больше не смотрел на него, не полагался, не искал глазами на поле, совершенствовался и стремился к цели без него, без его помощи, поддержки и ожиданий? И это должно его закалить, якобы сделать сильнее? Почему? Потому что так «правильно»?       Поэтому, даже когда Рин наконец всё понимает (что нисколько не умаляло его желания врезать по заносчивому лицу разок), то всё равно чертовски злится, ибо плевать он хотел, что там Саэ себе возомнил о «правильном, хорошем и полезном» для своего младшего брата. Если это такой новый способ позаботиться, то донельзя паршивый.       Потому что без Саэ под боком, рядом, так, чтобы можно было протянуть руку и в любой момент коснуться, чтобы передать мяч, нет ничего правильного для самого Рина. Ведь этот негодяй, этот придурок, этот паршивец, этот невозможный грубиян с предательски красивущими холодными глазами, ресницами и лицом отдыхающей суки — самый важный. Самый значимый для него, единственный даже, кто имеет право претендовать на что-либо в Рине. Саэ для него подобен планете, рядом с которой ему суждено кружить вечным спутником и до конца их существования докучать своим «нии-чан».       Так что если Саэ задумывал его бросать ради никчёмной самостоятельности, то лучше бы усыпил, честное слово. Ибо теперь Рин так просто это не оставит.       Возникал невольный вопрос, кто из них здесь взрослее и разумнее, если на нормальный диалог здесь был настроен именно Рин, уговаривающий родителей отпустить его во время каникул навестить брата под предлогом «я соскучился по нему».       Не имеет значения, что он называл для себя подобные слова ложью и обычной необходимостью для оправдания, хотя их легко было принять за правду и… Таковой они и являлись, наверное. Даже у луковицы или постиронии слоёв поменьше найдётся, чем у попытки понять лживость-правдивость предлога.       Особенно трудно пришлось с уговорами не говорить ничего Саэ и не предупреждать. Мол, всё должно быть сюрпризом и просто милейшим братским воссоединением.       Ага, как же…       Пока Рин собирал сумку и постоянно проверял загранник с прочими документами, то бурчал себе под нос только одно: — Я его что на японском, что на английском, что на испанском через разговорник пошлю. Надо будет, убью и на латыни уже его дух обматерю, — несчастной молнии на сумке оставалось лишь посочувствовать от того, с какой силой и вырывающейся из него внутренней яростью Рин дёргал её.       Он насмотрелся достаточно ужастиков про экзорцизм, дабы запомнить пару фраз и на латыни. Вдруг действительно поможет и изгонит всех бесов из дурной головы брата. Пожалуй, такой исход мог претендовать на воистину счастливую концовку и долгие титры под драйвовую музыку, где после них обязана быть сцена с намёком на «долго и счастливо».       Такси, прощание со взволнованными родителями, просящих позвонить сразу после прибытия (ибо зная бедовость Рина и его редкостную тягу к самоуничтожению, любой бы заволновался, как бы… Нет, не с ним чего не случилось, а он сам чего не натворил бы, пусть и кажется, что к шестнадцати годам он стал сдержаннее, настолько, насколько для него это слово в принципе применимо), перелёт, во время которого Рин не мог сомкнуть глаз от напряжения и сжимающего внутренности волнения, если вовсе не страха, что никакими словами достучаться до твердолобого упрямца, убеждённого в своей исключительной правоте, при всём стремлении и желании не получится.       Дорога казалась Рину бесконечно долгой. Расстояние между ним и Саэ становилось всё меньше с каждым метром, преодолеваемым машиной, полоска на навигаторе сокращалась, а он держал руки в карманах ветровки, стуча ногтем по чехлу телефона, отсчитывая секунды до казни.       Непонятно только до конца, чьей именно, несмотря на все его угрозы прикончить. Или хотя бы врезать в отместку за «неженку». Да и не только за неё.       Естественно, Саэ предпочёл жить в отдельной квартире, в достаточно дорогом местечке и хорошо защищённом. Правда этого всё равно было недостаточно, чтобы сдержать Рина, видящего перед собой только цель. А любые препятствия он бы уничтожил до самого основания, в процессе заодно получая удовольствие. Ведь изливать всё накопившееся куда драматичнее и приятнее, стоя на пепелище, не так ли?       Японцу положено быть вежливым, но Рин о культурных особенностях заботится мало. Особенно когда самого себя тоже уже хочется прибить поле того, как он полчаса шагал из стороны в сторону, словно сторожевая псина, не решаясь нажать на кнопку лифта.       Он так и не нажал. Направился в сторону лестницы, костеря себя за такую нерешительность. Никто не заставлял его чувствовать собственную ничтожность так, как это делал Саэ, причём на сей раз даже не прилагая для подобного эффекта никаких усилий. Хватало одного его существования, чтобы Рин начинал проявлять те симптомы, что способны напугать любого стороннего наблюдателя. Но он лишь на первый взгляд показался бы неадекватным, тем более, Рину глубоко плевать на чужое мнение. Не важно, назвал бы его кто психованным, пока он, игнорируя дверной звонок, стучал по самой двери так, что соседи могли спокойно услышать.       Рин точно слышал движение за дверью. Точно знал, что Саэ в курсе его присутствия. Но, видимо, открывать не собирался.       Очевидно, Саэ его и на пороге своём видеть не хочет. Вычеркнул, видите ли, из своей жизни младшего брата, при этом не потрудившись поинтересоваться его мнением, устраивает ли кого-то, кроме самого Саэ, этого эгоистичного ублюдка, такого рода расклад.       Вот только он недооценивает всю решимость Рина, готового спать хоть на коврике у двери, подложив сумку под голову, пока ему не дадут зелёный свет и не поговорят нормально. Или, раз настолько не хотят видеть, вызовут наконец охрану раньше соседей. — Чтобы ты знал, я тебя ненавижу.       Молчание. Но Рин буквально чувствовал, как некоторые любопытные заглядывали в свои дверные глазки и теперь явно собирались погреть уши, как будто здесь происходило представление. Разве что являлось оно скорее цирковым, где Рин был в роли животного, собирающегося напасть на своего любимого дрессировщика, до сей поры единственного, справлявшегося с неукротимым нравом зверя. — И ты приехал, чтобы сказать мне это? Ты жалок, Рин. Вали отсюда обратно в Японию. Наивным слабакам положено сидеть дома, — внезапно он снова слышит голос. Родной, с первых мгновений жизни знакомый, когда-то утешающий, а сейчас до боли раздражающий. С почти той же интонацией, использованной тогда на поле во время снегопада.       У Рина чувство, что его отпинывают от себя, снова, со всё той же беспринципной жестокостью. Отчего он сам психует и не сдержанно пинает уже ни в чём не повинную дверь, шипя себе под нос ругательства и проклятья. Даже не догадываясь, что по ту сторону тот, о ком были все его мысли, на самом деле не чувствовал себя так уж легко и беззаботно.       Он бы назвал Саэ бессердечным ублюдком, но ошибся бы в деталях. Саэ и впрямь тот ещё ублюдок, только вряд ли настолько бессердечным, каким хочет казаться.       Рин устал. Не физически, нет, может, он немного измотан, но у него боль в теле от тренировок бывала и похуже, чем обычная изнурённость после поездки. Он устал биться головой об чужое «не хочу тебя слушать, отвали». Если бы только он мог распознавать все мысли Саэ как радиосигналы, тогда, возможно, подходящие слова нашлись бы. И ему не пришлось бы с какой-то обречённостью прислоняться лбом к закрытой двери.       Такой же закрытой, как всё было в самом Саэ.       Он шумно сглатывает, облизывая пересохшие губы. С пониманием, что он и впрямь жалок. Приехал сюда, чтобы сказать всё как есть, а уже начал весь разговор со лжи, ведомый только своим отчаянным порывом.       Рин не особо хорош в словах. Не особо понимает, как всё должно быть устроено. У него с детства лучшим методом коммуникации с миром было только одно — разрушение. Он знает, что олицетворяет собой полную катастрофу. Обрушить которую на брата он никогда не хотел. Без разницы, если всех прочих снесёт буйной стихией, к Саэ же он привязал бы самый крепкий трос и ни на шаг не отошёл бы.       Дышать так трудно, как будто в лёгкие набралось воды. Почему никто не предупреждал Рина раньше, что самое тяжёлое в жизни — это даже не исполнить детскую мечту, стать лучшим в мире бомбардиром, а быть честным с тем, кто для тебя настолько важен, что тебя до дрожи пугает вновь его потерять, так и оставшись один на один с безразличной к его эмоциям дверью. И не самым гостеприимным ковриком. Спать на таком будет не мягко. — Ты мне нужен, — Рин сам не отдаёт отчёта в том, что говорит и зачем. Откуда в его словаре подобные фразы, откуда взялось это тянущее, нестерпимое чувство, откуда ему стоит посылать сигналы о бедствии, происходящего прямо сейчас, чтобы его действительно услышали, — Нет, не так. Я в тебе нуждаюсь. Очень.       «Пожалуйста», ему так и хочется взмолиться, «позовите сюда суфлёра, пусть подскажет мне хоть одно верное слово».       Или того хуже, завыть бы глупое «Земля вызывает майора Тома, ты слышишь меня, майор Том?», потому что кажется, что достучаться до Саэ столь же трудно, сколь и прорваться с сигналом до звёзд, к уже истратившему всю энергию шаттлу.       Но к чёрту. Он сам же порицал Саэ за эту монашескую «правильность», поэтому нечего за неё цепляться. А значит и сказано должно быть и то, что нормальным никак не назовёшь. — Если тебя до такой степени волнует, что я слишком полагаюсь на нашу братскую связь, то ты ошибаешься. Нужен ты мне не только как брат. И раз уж ты сам так стремился разорвать конкретно эти узы, что ж, давай, я тебе с радостью помогу. Вот только не думай, что я оставлю тебя в покое и уйду. Буду такой же наглой скотиной, как ты, нии-чан, с претензией на новый статус взаимоотношений. Такое больше устроит, а, неженка?       Что Саэ мог ответить? Его как носом ткнули, вот, полюбуйся, плоды твоего воспитания прямо перед тобой, сам виноват, сам нарвался, расхлёбывай теперь и не подавись в процессе. Или лучше подавись, может сократит время всех предстоящих моральных терзаний. А их у него и до Рина на пороге было в избытке.       Шок, наверное, было бы совсем не тем словом, что способно описать ту степень удивления, которую он испытывал. И так едва не бился головой об стену шикарненькой квартиры, сохраняя привычное каменное самообладание превыше всего, а тут ещё и… Нет, ни мысленно, ни вслух, охарактеризовывать не тянет. В некоторых штатах за такое точно есть статья.       Что творилось в голове Рина во время их разлуки, представить невозможно. Да Саэ и не стремится, ему бы справиться с тем, что Рин осмелился наговорить.       Рука тянется открыть замок сама. И Саэ ничего не говорит, только пристально смотрит на сидящего брата, прислонившегося спиной к стене.       Отходя и спешно возвращаясь в гостиную, он только поджимает губы. Впервые в жизни у него не находится даже достойных оскорблений. Сейчас для Рина у него есть только открытая дверь, молчаливое приглашение и дурацкое мороженое в морозилке, которое он сам не ест, но зачем-то там держит.       Он слышит шум в коридоре, почти уверенный, что Рин впопыхах подхватывает сумку и бежит к нему так, как никогда не бегал ни за одним мячом. Тупица. И зачем только вселенная сделала его таким привязчивым.       Саэ игнорирует, что вообще-то он сам приручил, но ругать себя не в его правилах, так что…       Даже со своей реакцией он не успевает отскочить. Рин набрасывается на него почти как голодная собака на кость. Беззастенчиво валит прямо на пол кухни, утыкается носом в шею, шумно и влажно дышит на кожу и придавливает всем своим весом. Когда только успел так вымахать? Саэ ещё долго предстоит свыкаться с мыслью, что теперь на младшего придётся смотреть снизу-вверх.       Неизвестно, что выйдет из строя раньше, его рёбра от настолько крепких объятий или морозилка, оставшаяся открытой в одиночестве. Чтобы это исправить, Саэ вряд ли сможет встать. Не ближайший час, судя по тому, как Рин к нему жался и, вероятно, бурчал пожелания смерти, удивительным образом умудряясь смешивать со словами любви.       Опять слышать жалобное «нии-чан» для него одновременно и благословение, и кара.       Но на следующее утро Рин однозначно напишет родителям, что остаётся у брата до конца каникул. Выгонять его теперь точно не собирались.