Что-то, что мы можем построить

Год назад Шейн проиграл «Адмиралам». Он вернулся в свою квартиру в Монреале, где его ждал Илья, и потом они вместе уехали в коттедж. В этот раз они оба были чемпионами Кубка Стэнли. Они выиграли — вместе, плечом к плечу, — и с тех пор не расставались ни на день. Может быть, в следующем году у них получится повторить. От их дома на окраине Бостона до Ланодьера было шесть часов езды, но за последние месяцы они налетались так, что хватило бы на всю жизнь. Они наняли клининг для дома и квартиры на лето — слишком занятые и слишком вымотанные, эмоционально и физически, чтобы заниматься этим самим, — поэтому, вернувшись из Лас-Вегаса, застали идеально чистый дом и пустой холодильник. Каждый собрал ещё по два чемодана к тем, что они запихнули в джип Шейна сразу после аэропорта. — Надо было сказать Паммелу, чтобы пожил тут летом, — задумчиво сказал Илья. Шейн всё ещё метался по дому, проверяя какие-то мелочи в последний момент, но Илья стоял в гостиной и смотрел на фотографию озера у коттеджа в рамке на столике у дивана. Она стояла здесь уже несколько месяцев — ещё до того, как они открылись команде. Тихий знак их отношений, их общей жизни и общих домов — спрятанный на виду. — Дому будет одиноко без нас всё лето. Шейн остановился. На секунду просто посмотрел на Илью. Жалюзи были опущены — не блэкаут, но они приглушали обычно яркий свет, и комната тонула в спокойном сероватом полумраке, будто слегка размытом. Илья смотрел на фотографию слишком сосредоточенно. Шейн подошёл и поцеловал его в щёку. — В следующем году, — сказал он, — надо будет кое-что поменять. Илья фыркнул. — Опять? Господи, Шейн, ты хочешь постепенно переделать весь этот чёртов дом? Это тайный план? Ты ненавидишь мой стиль, но слишком канадец, чтобы сказать об этом прямо? — У тебя нет никакого стиля, придурок, — усмехнулся Шейн. — Я про фотографии. Мы больше не прячемся. Нет причин не повесить нормальные снимки. Илья взглянул на него. — У меня почти нет твоих фото, — сказал он. — И ещё меньше — нас вместе. Шейн задумчиво промычал и достал телефон, открыв Google. — Вот, — сказал он, показывая фото, где Илья яростно обнимает его на льду, рядом сияет Кубок Стэнли. — Начнём с этого. Это, по сути, наш бренд сейчас. Открытость. По-нашему. Без громких заявлений. Илья молча смотрел, как Шейн листает дальше. — А вот это, — сказал Шейн, показывая профессиональный кадр, где Юна и Дэвид одновременно обнимают их обоих — Юна на носочках тянется через плечи Ильи, Дэвид крепко держит Шейна за затылок. — Ты, кстати, видел? Про эти фото было куча слухов. — Слухи, — повторил Илья, подняв брови. — Тебя это не беспокоит? Шейн покачал головой. — Нет. Не особо. Уже нет. Илья взял его за руку. — Этим летом надо сделать много фотографий, — сказал он, и Шейн тут же кивнул. — Очень много. Раздражающе много. Я хочу целую галерею крупным планом твоих веснушек. — Это точно не впишется в твой «стиль», — фыркнул Шейн. — Но при условии, что будет отдельная стена с твоими родинками. Илья улыбнулся. — Твои красивые глаза. — Твои кудри. — И ямочки на пояснице. Шейн рассмеялся. — Твои плечи, — признался он, прикусив губу. Илья хищно прищурился. — Твоя сочная задница с тигровыми полосками, и я буду лизать стекло, потому что не смогу удержаться... Шейн снова расхохотался. — Нет. Это мы не вешаем. Остальное — пожалуйста. Он сжал пальцы Ильи. — Это наш дом. Наша жизнь. Илья выглядел почти ошеломлённым. — Наш, — повторил он, оглядываясь так, будто впервые видел всё вокруг. — Чёрт, Шейн. Правда наш. — Пойдём, — мягко потянул его Шейн. — Впереди целое лето. — Уже не терпится, — сказал Илья. Они надели обувь, держась друг за друга за плечи для равновесия. Илья открыл дверь — в дом хлынул тёплый поздний солнечный свет. Шейн обхватил его за шею и поцеловал. Илья прижался губами к его уху. — Гонка до машины, — прошептал он — и так толкнул Шейна, что тот растянулся в прихожей с возмущённым воплем, пока Илья выскочил наружу, чемоданы подпрыгивали за ним, смех разносился над живой изгородью и по всей улице. — Ты, блядь, придурок! Но проиграть эту гонку Шейн не переживал. Точнее — он знал, что ничего не проиграл. По дороге они созвонились с Фарой — их новым общим агентом. — Ладно, — сказал Илья, пока Шейн сосредоточенно держал обе руки на руле. — Всё окончательно? Я устал от этих переговоров. — Всё окончательно, — спокойно ответила Фара. — Документы придут по почте... — И адрес правильный? — уточнил Илья. — Для нас обоих? — Да, — терпеливо сказала она. — Но я как раз собиралась добавить, что вам придёт и электронная версия. Подписать можно онлайн. — Хорошо, хорошо. Илья положил ладонь на бедро Шейна. — Значит, всё улажено, — подчеркнул он. Шейн кивнул. Это был последний год их контрактов, и переговоры тянулись весь сезон. В начале года Шейн вообще не представлял, каким будет Бостон, каким будет играть за «Медведей», и был готов просто вытерпеть ужасный сезон и уйти. Он не был уверен, что клуб захочет оставить его. Когда он узнал о трейде, он почти автоматически решил, что вернётся в Канаду — может, на Запад, в Эдмонтон или Калгари, если повезёт. Его бы взяли. Даже если это означало меньше шансов на плей-офф и Кубок. Это ранило, но он бы не остался, если бы Бостон относился к нему так же, как «Вояджеры». Он больше никогда не позволил бы себе снова пройти через это. Он не ожидал того, что нашёл. Переговоры были сложными. Они с Ильёй — суперзвёзды НХЛ, с соответствующей рыночной стоимостью. Ради контракта Шейна клубу пришлось отдать двух сильных игроков, и не на дешёвых новичковых контрактах. А впереди ещё были молодые хоккеисты, выходящие из ELC и требующие прибавок. Под потолком зарплат было тесно. — Мы можем согласиться на снижение, — тихо сказал Илья несколько месяцев назад, когда Шейн яростно печатал письмо матери, возмущаясь потолком зарплат и прибылью менеджмента. Шейн замолчал. — Мы не первые, — мягко продолжил Илья. — Многие хорошие игроки идут на это ради сильной команды. Кубок важнее денег. Болельщики поймут. Он аккуратно убрал руку Шейна с клавиатуры и взял её в свою. — Но я знаю, ты не хочешь, чтобы казалось, будто теперь ты стоишь меньше. Шейн напрягся. — Это не... — Это важно для тебя, — спокойно перебил Илья. — И я понимаю. Шейн выдохнул. — Я знаю, что это звучит глупо, — сказал он. — У нас денег больше, чем мы когда-либо потратим. Снижение небольшое. Но если я каминг-аутнусь, а потом мне урежут зарплату после трёх Кубков… Я ненавижу, как это будет выглядеть. Я хочу получать то, чего стою. И чтобы ты тоже получал. — Я знаю. Илья разжал его стиснутый кулак и поцеловал ладонь. — Я могу взять на себя снижение. — Нет, — сразу сказал Шейн. — Ни за что. Он закрыл глаза, сосредоточившись на тёплом дыхании Ильи на своей коже. — Ты прав. Это мелочь. Нам не нужны эти деньги. Это вопрос восприятия. Мне просто надо перестать так сильно думать о чужом мнении. — Тебе важно только моё, — сказал Илья. — Оно единственное и важно. В итоге они оба согласились на умеренное снижение. Получили пункты о запрете на трейд. Подписали контракты на четыре года — могли бы и на семь-восемь, но решили не загонять себя в рамки. И клуб был доволен: первая тройка с обладателями «Арт Росс» и «Рокет Ришар» — слишком ценный актив. — Короткий контракт, — сказал Илья. — Без трейдов. Идеальный компромисс. Нас не обменяют. И мы не заперты навсегда. Если вдруг устанем от города. Если захочешь домой. Это всё было так сложно, думал Шейн. Он строил будущее с любовью всей своей жизни через цифры и подписи. — Я просто хочу быть с тобой, — сказал он устало. — И я. — Ты иногда скучаешь по дому. — Иногда. — Мой красивый канадец, — протянул Илья. — Он скучает. — Я люблю Бостон. Серьёзно. Я сам удивлён. Но… — Это не дом. Понимаю. — Ты — мой дом, — легко сказал Шейн. Он положил пальцы на грудь Ильи, потом распластал ладонь поверх его сердца. — Ты говорил про корни. Про неглубокие корни в одних местах и глубокие, но… не самые счастливые — в Москве. Это звучит слащаво, но... — Слащаво — это как деревья, — перебил Илья с широкой улыбкой. — У деревьев есть корни. Он положил ладонь на грудь Шейна. — Все мои корни обвиты вокруг тебя, Шейн Холландер. — Да, — хрипло выдохнул Шейн. — Именно это я и хотел сказать. — Куда бы я ни шёл, — Илья медленно провёл пальцами вниз по его телу, словно чертя невидимую карту, — ты меня питаешь. Пока что это будет Бостон. В Бостоне у них были люди — Клифф, Бенджи, Виктор и Аманда, Светлана. Были любимые места: их дом, квартира, TD Garden, Bova’s, вылизанный парк для собак у дома, где их почему-то никогда не узнавали. Команда, которая знала их и принимала полностью. И они друг у друга. (Это было само собой разумеющимся. Но приятно было закрепить.) — Всё отлично, — сказал Шейн Фаре, чувствуя, как что-то окончательно оседает внутри. Он улыбнулся Илье. — Мы остаёмся в Бостоне. Официально. — Официально, — усмехнулся Илья, сжимая его бедро. Это был дом. И коттедж тоже. И Илья. Шейн был невероятно, немыслимо счастлив, что у него столько мест, где он свой. Теперь у них регулярно было три кровати: в доме, в квартире и в коттедже. Когда-то это был дом Ильи и коттедж Шейна, но сейчас такие разграничения почти ничего не значили. Команда знала. Руководство знало. Шейн мог спокойно сделать дом Ильи своим постоянным адресом — чтобы не мотаться за почтой. Он любил порядок и рутину. В каждом из трёх мест лежали одинаковая зубная щётка и паста, одинаковые средства по уходу, одинаковые простыни. Он не мог контролировать угол солнечного света или звуки соседей, но некоторые различия были даже приятны. Если он просыпался в квартире — значит, впереди утренняя тренировка или мероприятие. Тело само подсказывало: вставай сразу, есть дела. Если он слышал шелест леса и плеск воды у коттеджа — тело знало, что можно расслабиться, даже когда комната постепенно наполнялась светом. Это стало настолько привычным, что само открытие глаз по утрам — где бы они ни были — приносило Шейну глубокое, устойчивое чувство покоя. Плечи расслаблялись. Дыхание выравнивалось. Что-то менялось. Что-то оставалось прежним. И им обоим от этого было только лучше. Они делили между собой три кровати — и каждую ночь засыпали, обвившись вокруг друг друга. Три кровати — и, конечно, родительский коттедж Шейна с его старой спальней, где они ночевали, когда вечер настольных игр затягивался допоздна. И диван Светланы — широкий, удобный, на котором можно было спать, наполовину лежа друг на друге, потому что им это только нравилось. И гостевая спальня Хейдена. И Шейн был уверен: где бы он ни оказался в Оттаве, там тоже найдётся место для них. И гостиничные номера по всей стране. И мягкие кресла в частном самолёте Медведей или на заднем сиденье командного автобуса. И на причале, где они дремали днём, не беспокоясь ни о лодках, ни о любопытных соседях. В сущности, детали не имели значения. Просыпаться рядом с Ильёй было одинаково — где бы они ни находились.

***

— Я люблю тебя, — сказал Шейн. Илья гремел блендером, готовя им обоим смузи — они всё ещё собирались тренироваться и нуждались в дополнительном белке и питательных веществах. Перед Шейном уже стояла тарелка с яйцами пашот, нарезанными фруктами и тостом. Цельнозерновым. Но с маслом. Компромисс. Илья обернулся через плечо, ухмыляясь сквозь рёв блендера. — Правда? — протянул он, дразняще выгибая широчайшие. Как обычно, без рубашки. Шейн улыбнулся, позволяя взгляду скользить по узору родинок на его коже — сейчас она была теплее и темнее обычного после дней, проведённых в озере, у бассейна и на причале под солнцем. — Правда, — медленно подтвердил он. — Докажи, Холландер, — подначил Илья. Шейн откусил кусочек яйца. — По-моему, я уже.

***

Илья обожал плавать — особенно в озере. Шейн был сильнее и быстрее (и доказывал это каждый раз, когда Илья по глупости вызывал его на гонку), но Илья получал от этого куда больше простого, беззаботного удовольствия. Его нелепые кривые стойки на руках, брызги в лицо, как дельфин, пока Шейн визжал про стоки, загрязнение и рыбьи какашки — Илья хотел проводить в воде хотя бы час почти каждый день. Шейн не был так одержим — возможно, потому что вырос с этим озером прямо за домом. Но если ему не хотелось лезть в воду, он с удовольствием сидел на причале или на берегу с книгой, время от времени поднимая взгляд — когда Илья звал его или когда самому просто хотелось посмотреть. На этот раз он, к своему удивлению, читал не про хоккей (а про историю лакросса — за что Илья всё равно его высмеял), когда Илья выбрался обратно к причалу. Вода там была неглубокой, и он стоял по пояс в воде у края плавучего настила, потом медленно подошёл, упёрся ладонями по обе стороны от ног Шейна и замер, пока тот не дочитал абзац и не поднял глаза. — Ты такой счастливый, — просто сказал Илья. Его мышцы перекатились под кожей, блестящей, как рябь на солнце, когда он подтянулся на настил и на четвереньках пополз по вытянутому телу Шейна, целуя и покусывая путь от щиколоток к животу. Шейн, наверное, выглядел ужасно с этого ракурса — шея вытянута, подбородок сложился в складки, лишь бы видеть это завораживающее продвижение вверх, — но ему было плевать. Он откинул голову на сложенное полотенце, когда Илья добрался до груди. — Счастливый, счастливый Шейн, — пробормотал Илья ему в сосок, тихо напевая, чтобы тот вздрогнул. — Такой счастливый здесь. — Я правда люблю Бостон, но это моё любимое место на земле, — выдохнул Шейн, поспешно отодвигая книгу подальше от воды, стекающей по телу Ильи. Илья поднял на него взгляд, выпуская сосок из своего мягкого, прекрасного рта. — Я тоже люблю, — сказал он, целуя его в грудь. — Люблю видеть тебя здесь. Такой расслабленный, свободный. Такой красивый… красивый… только для меня и лишь для меня, — ухмыльнулся он, прижимая улыбку к коже. — Тебе нужен ещё солнцезащитный крем, — сообщил Шейн. Илья простонал. — Ладно, мама. Он ухмыльнулся. — Как скажешь, капитан. Шейн запустил пальцы в его волосы. — Хочешь, я помогу намазать? Илья улыбнулся. Шейн провёл ладонями по его телу. Он не возражал, когда Илья стянул плавки и специальные озёрные тапки, растянувшись на полотенцах совершенно нагим. Если бы мимо пролетел вертолёт или дрон — им был бы конец. Но кого это волнует, когда Илья Розанов лежит перед тобой, раскрытый, готовый? У Шейна уж точно не было сил сопротивляться. Он тоже снял шорты и устроился на его бёдрах, втирая крем в живот Ильи. Тот закинул руки за голову и напряг мышцы. — Трахнешь меня? — спросил Шейн. — Блядь, я тебя обожаю, — выдохнул Илья. В сумке, которую Шейн всегда приносил с собой, были лубрикант, презервативы и антисептические салфетки — он всегда всё предусматривал. Илья фыркнул. — Скаут, — сказал он с нежностью, вытирая руки, прежде чем коснуться Шейна. Шейн наклонился и поцеловал его. Он медленно насаживался на Илью на причале, уверенный, что они одни, и наслаждаясь тем, что всё происходит под открытым небом. Ладони Ильи легли ему на бёдра, мягко покачивая, словно они были частью пейзажа, не отличаясь от воды, лениво лижущей берег. Илья оставался лежать, выгнувшись, чтобы они могли продолжать целоваться, пока Шейн ритмично двигался сверху, позволяя напряжению нарастать — выше, выше — пока они не кончили одновременно. — Полежи со мной, — велел Илья, когда привёл его в порядок. Шейн, уже наполовину провалившийся в сон, не возражал. — Поставь таймер… крем, — пробормотал он. Илья тихо рассмеялся, но согласился, накрыв их бёдра чистым полотенцем. Проснулись они, когда солнце уже клонилось к закату — и, вероятно, окончательно испортили себе режим. Но это было неважно. До августа у них не было никаких обязательств. Ещё три недели блаженства. В конце концов урчащий живот Ильи согнал их с причала. — Пошли, пошли, — сказал он, поднимая Шейна на ноги и смеясь, когда тот покачнулся. — И не смей жаловаться на ломоту или скованность. Ты уже спал на земле, когда я тебя нашёл. — Я не жалуюсь, — проворчал Шейн. Они пошли к дому по извилистой каменной дорожке — Илья нёс полотенца, Шейн — свою сумку. Шейн вертел телефон в ладонях. — Сегодня я готовлю пельмени, — объявил Илья, когда они вышли на заднюю террасу. — Мы теперь в фазе набора массы, и ты не будешь жаловаться на мои чёртовы углеводы. — Он повернулся и пошёл спиной вперёд, чтобы ущипнуть бицепс Шейна. Тот отмахнулся. — Набери мяса на кости, — сказал Илья, оглядывая его с явным удовольствием, — раз уж я уже вложил своё мясо в тебя. — Фу, — сказал Шейн, но улыбку сдержать не смог, и в голосе звучала нежность. — Ты отвратительный. Не понимаю, как я тебя терплю. Илья довольно расправился, открывая дверь. Шейн задержался на террасе, глядя, как Илья движется за стеклом. — Я сейчас, — крикнул он, начиная закрывать дверь. — Мама звонила. Хочу быстро перезвонить. — Ладно, — отозвался Илья, прежде чем дверь тихо щёлкнула. — Быстро! Я жду, а я не терпеливый человек, Шейн! Шейн нервно покрутил телефон, подходя к кострищу и опускаясь на уличные подушки. Он открыл контакт Юны и глубоко вдохнул. Поднял взгляд к звёздам, вспоминая вечер, когда узнал, что едет в Бостон. Как радостно треснул голос Ильи, когда тот спросил: «Правда?» Шейн нажал вызов. — Привет, мам. Помнишь… то, о чём я просил тебя узнать?

***

На следующий день они отправились в поход по множеству троп вокруг коттеджа и озера — прошлым летом до этого так и не дошли. Формально тропы были общественными, и раньше они не хотели рисковать, наткнувшись на кого-то, кто мог бы их узнать. Но теперь это уже не имело значения. Шумиха вокруг каминг-аута Шейна утихла за прошедший год (на самом деле больше года, но он был слишком занят командой, чтобы даже заметить годовщину утечки). Имя Шейн Холландер могли знать, а его чуть легче узнавали из-за азиатской внешности в таком преимущественно белом виде спорта, но он не был по-настоящему знаменит. Большинству людей — даже в Канаде — было всё равно. Возможно, помогло и то, что он больше не играл за местную команду. А если кто-то и узнает их — тоже не беда. Пресловутое соперничество новичков Ильи Розанова и Шейна Холландера, начавшееся ещё в юниорах и раздутое их драфтом, тихо умерло в тот момент, когда они объединились в первой тройке Бостона. Перед началом регулярного сезона была пресс-конференция, где они официально заявили, что между ними всегда была лишь профессиональная конкуренция. Но даже это было лишним. Любой, кто понимал хоккей и видел, как работает команда, понимал: ни тени вражды. Они действовали как единое целое, как один организм. Говорили, будто они читают мысли друг друга. Слухи об их «химии» ходили ещё до утечки, после Матча всех звёзд. По правде говоря, они довольно сильно палились. И ничего не могли с этим поделать. Если кто-то заметит их на тропе — пусть. Они друзья, товарищи по команде. А в определённых уголках интернета уже давно были люди, уверенные, что они вместе. Шейн узнал об этом, когда вернулся в соцсети: хэштег #Hollanov не был популярным, но его сторонники оказались удивительно преданными. Фан-арты, истории, нарезки под разную музыку — моменты на льду и в интервью, когда Илья становился слишком тактильным, а Шейн не отстранялся, их очевидная радость друг от друга. Шейн смотрел их. Он едва не поставил лайк парочке — вот это был бы способ раскрыться миру. Идеей он с Ильёй не делился. И на сабреддит Hollanov его тоже аккуратно не приводил. Илья бы слишком увлёкся. Шейн любил походы, хотя вне лета редко мог себе это позволить. Отличное кардио, но в сезон — слишком долго. Его всегда немного расстраивало, что они так много путешествуют и так мало видят: он никогда не ходил по Гранд-Каньону, не поднимался к надписи Hollywood, не бродил по национальным паркам. Но, может быть, когда-нибудь найдёт время. Он надеялся. Илья ныл про насекомых, пот и ветки, но Шейн знал — ему нравится. Летняя жара давила даже здесь, в Канаде, и они блуждали по тропам, иногда выходя прямо к воде, освобождённые от мобильной связи. Илья пытался уговорить Шейна трахнуть его у дерева — и Шейн слишком долго об этом думал, прежде чем отказаться. Но, может быть, однажды. Это становилось его девизом. И в этом было что-то обнадёживающее. Они вернулись к дому ранним днём, выйдя на тропу ещё на рассвете, чтобы избежать самой жары. — Что хочешь на обед? — спросил Шейн, поднимаясь по извилистой дорожке к террасе. Он умирал с голода — а значит, Илья будет просто неистово голоден. — Целую пиццу, — сказал Илья, подтверждая его мысли. — Нет, подожди, две пиццы, одна на другой! Но не как сэндвич! Нет, я хочу сыр сверху и посередине. — Он жестикулировал, показывая руками. — Удачи с этим, — фыркнул Шейн. — Может, просто сложишь куски друг на друга? Я гляну, что у нас в морозилке. Проверишь почту, малыш? — Возможно из-за усталости, но речевой аппарат Шейна работал быстрее, чем мозг. Шейн покраснел. Илья заворковал: — Малыш. — Замолчи. Ты постоянно называешь меня по-русски. — Мой помидор, — согласился Илья, тянувшись ущипнуть его за щёку. Шейн шлёпнул его по руке, отворачиваясь, чтобы скрыть улыбку. — Проверь чёртову почту, Роз. Шейн зашёл в спальню переодеться, сменив походную одежду на мягкую футболку и хлопковые пижамные штаны. Вернувшись на кухню, он увидел, что Илья уже разложил почту на столе: пара счетов, местная газета по подписке. В руках у него была манильская папка, которую он листал с широкой улыбкой. Шейн нахмурился. На папке не было адреса, и она была не запечатана — значит, её не приносили с остальной почтой. — Что это? Илья повернулся к нему с оглушительной улыбкой. — У тебя есть тайная любовница в Калифорнии, о которой я не знаю? — спросил он, хлопнув папкой и размахивая ею перед лицом Шейна. В глазах — восторг, несмотря на слова: — Клянусь, если это про Роуз Лэндри, я сожгу этот коттедж и весь лес вместе с ним, Шейн! — Что? — задохнулся Шейн, пытаясь выхватить папку. — Ты что несёшь, Илья? Нет, да что ты... отдай! Они повалились в борьбе за папку, и Шейн понял, что Илья специально сдаётся, когда тот наконец позволил ему забрать папку. Шейн быстро отступил на кухню и открыл её. Он и так догадывался, что внутри, но всё равно почувствовал, как уши заливает жаром, когда увидел жирный заголовок на первой странице: Конфиденциальные брачные лицензии в Калифорнии, брак за пределами Канады и спонсирование постоянного вида на жительство для получения гражданства: краткая справка — Боже мой, — пробормотал Шейн. Текст явно набирала его мать. Быстро пробежав глазами первую страницу — оглавление в виде маркированного списка — Шейн увидел ссылки, сноски и пояснения, касающиеся браков между гражданами Канады и иностранцами в Калифорнии. Видимо, она заехала, пока их не было, и просто… что? Оставила это у двери? Щёки Шейна пылали, во рту пересохло. — Юна Холландер, — протянул Илья, обнимая его сзади и устраивая подбородок на его плече, чтобы тоже посмотреть на бумаги. Он, очевидно, пришёл к тем же выводам. — Она вообще когда-нибудь спит? — Мне так стыдно, — выдохнул Шейн, захлопывая папку и прикрывая ею лицо. — Я не знаю, что она себе думала — господи, это совсем не так… не так я хотел… Илья развернул его к себе, обхватив за бёдра. Когда они оказались лицом к лицу (хотя Шейн всё ещё держал глаза закрытыми), ладони Ильи скользнули к задней поверхности его бёдер. Жест был настолько привычным, что, когда Илья приподнял его, Шейн автоматически встал на носки и позволил усадить себя на столешницу. Он опустил руки, отложив папку рядом. Илья встал между его коленями, прижимаясь ближе. — Расскажешь, о чём это? — тихо спросил он. В голосе звучало возбуждение, почти мальчишеская радость. Шейн и не переживал по-настоящему, но это всё равно помогло ему расслабиться. — Это… это список вариантов, — начал он, зажимая глаза ладонями. — Вариантов для нас. Как мы могли бы… начать… — Он глубоко вдохнул и попробовал снова. — В Калифорнии выдают полностью конфиденциальные брачные лицензии, которые вообще не попадают в публичные реестры. А Канада признаёт все действительные браки, заключённые в США, без повторной регистрации. Нам даже не пришлось бы предъявлять лицензию, пока это не понадобится — то есть… не нам, просто… людям, — он снова сбился. — Просто людям, — хмыкнул Илья. Шейн продолжал, всё ещё пряча лицо: — Это полностью конфиденциально. Нам не пришлось бы добиваться через суд закрытия записи о браке — а это вообще возможно только в нескольких штатах и не в Канаде. Здесь всё ещё сложнее, куча документов, прошений, и это совсем не незаметно. А в Калифорнии, если брак конфиденциальный, доступ к документам можно получить только по судебному распоряжению, и они не публикуются онлайн, но юридически всё равно действительны. То есть… если бы мы поженились в Калифорнии… — у него перехватило дыхание; Илья придвинулся ближе, — это признали бы в Канаде. Да, получение гражданства может занять время, особенно если мы не живём здесь постоянно, но если вдруг случится что-то экстренное… Шейн опустил руки, но глаза всё равно не открывал. Ему нужно было касаться Ильи. Он положил ладони ему на плечи, ощутил напряжённые сухожилия на шее, потом скользнул пальцами под край футболки, находя пульс. — Если мы будем официально женаты, я смогу защитить тебя, — тихо сказал он. — Мы всё равно должны подумать о получении американского гражданства обычным путём, раз ты всё равно играешь в Бостоне, но если что-то случится… я смогу оставить тебя здесь. В безопасности. Есть ещё визы, статусы резидента… Всё было бы быстрее и с меньшим количеством вопросов, если бы мы уже были женаты. Если только ты не совершишь преступление или что-то в этом роде, тебя не смогут депортировать сразу, у нас будет время… По крайней мере, я так понял. Не знаю, Илья, это всё так сложно. Он сник, уткнувшись лбом ему в плечо, всё ещё сжимая ворот его футболки. — Мама собирает для нас команду иммиграционных юристов и специалистов по браку, — признался он. — Я тебя не потеряю. — Нет, — тихо ответил Илья. — Ты обещал. Ты сказал, что будешь держаться за меня. — Несмотря ни на что, — подтвердил Шейн. — Чёрт, Шейн, — прошептал Илья, касаясь губами кожи под его ухом. Шейн вздрогнул. — Так это… только ради безопасности или…? Шейн вдохнул. Открыл глаза. Сначала он видел лишь золотистую кожу и знакомые родинки на шее Ильи. Потом поднял взгляд и встретился с его яркими, чуть настороженными глазами. — Не только, — осторожно сказал он. — Можно я буду честным? — Тебе лучше быть очень, очень честным сейчас. — Хорошо. — Он выпрямился, ладонь легла на щёку Ильи — так же, как Илья часто делал с ним. — Знаю, звучит глупо, но, возможно, мы и правда двигались довольно быстро. Илья сразу улыбнулся, и Шейн улыбнулся в ответ, но продолжил: — Я серьёзно. То, что мы чувствовали, было интенсивным давно, но мы перешли от пары встреч в год к совместной жизни всего за полгода. И это было прекрасно. — Он провёл большим пальцем по скуле Ильи, ощущая её чёткую линию. — Это лучшее, что со мной когда-либо случалось. — Со мной тоже, — прошептал Илья. — Но всё равно быстро, — сказал Шейн. — С тех пор как мы начали… быть честными друг с другом, прошло меньше полутора лет. И всего год с тех пор, как мы договорились быть вместе официально. Это быстро, Илья. А наша жизнь вместе — она не будет быстрой, понимаешь? Илья едва заметно вздрогнул, но Шейн продолжил: — Мы будем вместе долго. Мы будем вместе всегда. Станем одной из тех пожилых пар, которые хвастаются, что женаты уже пятьдесят лет — а на самом деле даже больше, — и будут ужасно надоедать всем рассказами о том, что никогда никого другого не было… — И ведь правда не было, — благоговейно подтвердил Илья. — И мне не нужно торопить это, — тихо сказал Шейн. — Я хочу проживать всё медленно. Хочу, чтобы каждый момент длился вечно. Хочу, чтобы у нас были этапы, к которым можно стремиться. Хочу быть для тебя всем — на каждом этапе твоей жизни. — Ты и есть моё всё, — сказал Илья. — Уже давно. — Навсегда, — повторил Шейн. — Думаю, если мы устроим свадьбу прямо сейчас, я всегда буду помнить её как что-то связанное с твоей безопасностью. С тем, чтобы уберечь тебя. А я хочу выйти замуж, думая только о том, как сильно я тебя люблю. Понимаешь? — Ты всё ещё боишься, — мягко сказал Илья. — Боишься за меня. Свадьба подождёт, пока ты перестанешь бояться. — Свадебная церемония подождёт, — поправил Шейн. — Я хочу этот брак, Илья. Я бы вышел за тебя прямо сейчас, если бы ты захотел. Да, ради защиты тоже. Но мне просто отчаянно хочется быть твоим мужем. Иногда настолько, что трудно дышать. Он судорожно вдохнул, словно доказывая это. — Просто… сама свадьба и все объявления — это я хочу оставить личным. Пока что. Не навсегда. Чёрт, я знаю, это не романтично, а ты заслуживаешь всю романтику мира, но сейчас… давай поженимся ради того, чтобы ты был в безопасности и чтобы мы знали: ничто нас не разлучит. А всё остальное… у нас впереди вся жизнь, чтобы разобраться со всем остальным. — Хорошо, — сказал Илья, всё ещё улыбаясь. — Подожди секунду. — Что? — удивился Шейн, когда Илья коротко поцеловал его и отступил. — Секунду, я сказал! Терпение. Шейн соскользнул со столешницы. — Илья… — Стоять, — повторил тот, всё так же улыбаясь. — Хорошо. Стой тут. Я сейчас вернусь. — Илья, просто скажи! — крикнул Шейн, но Илья уже взбегал по лестнице к спальне. Шейн хотел пойти за ним, но не двинулся. Он прикусил губу и ждал. Через минуту Илья вернулся, сжимая в руках небольшую коробочку, к которой взгляд Шейна прилип мгновенно. — Хороший мальчик, — сказал Илья, заметив, что Шейн не сдвинулся ни на шаг. — О… — выдохнул Шейн. Илья обошёл его, слегка задев плечом, и поставил коробочку на край столешницы. Плоская, квадратная, примерно семь сантиметров в ширину. Илья медленно постучал двумя пальцами по крышке. — Кольца у меня нет, — тихо признался он, подвигая коробку к Шейну. — Но по плану, знаешь… я должен был сделать тебе предложение. Она была почти такой же, как та, в которой Илья когда-то подарил ему ключ от квартиры: маленькая, чёрная, перевязанная золотой лентой. Только эта — деревянная. Ту первую ленту Шейн до сих пор хранил. В дорожной косметичке, аккуратно свернув в круг и закрепив, чтобы не помялась. Он осторожно развязал ленту и разгладил ткань пальцами, уже мысленно решая потом аккуратно её отпарить. — Не так драматично, как дом или квартира, — смущённо сказал Илья, — но если мы не хотим, чтобы парни из команды лезли к нам в лицо, скромность — неплохой вариант. — Он нервничал, это было заметно. — Ну что ты ждёшь? Открывай! Шейн поднял крышку. Внутри, на белом сатине, лежала золотая цепочка — слегка сбившаяся от движения, но изящная, тонкая, простая. — Такая же, как у меня, — тихо сказал Илья. — Я выяснил, кто дизайнер, и нашёл её на eBay. Моя бабушка подарила эту, — он коснулся цепочки на своей шее, той самой, которую никогда не снимал, — моей маме на помолвку. Теперь я дарю тебе такую же. Думаю, ребята слишком слепы, чтобы заметить, что они одинаковые. А если и заметят — какая разница? Они не знают, что это значит. Это только для нас. — Ты собирался сделать мне предложение? — тихо спросил Шейн, поддевая пальцем тонкую цепочку. Свет попал на неё, и она вспыхнула, каждое звено заискрилось. Маленькая и простая, но качественная — звенья скользили гладко, хотя ей было не меньше тридцати-сорока лет. — Я же говорил, — ответил Илья. — Это всегда был план. Я делаю тебе предложение. Ты правда не слушал, да? — Он кивнул в сторону окна. — Хотел сделать это на причале, помнишь? В конце лета. Но твоя мама украла у меня эффект, что ужасно неловко для нас обоих. — Он надулся. — У меня была та же идея, что и у тебя. Сначала всё тихо, для себя. А потом, когда будем готовы, вместе выберем кольца. — Это звучит прекрасно, Илья, — прошептал Шейн. — Поможешь надеть? Прикосновение пальцев Ильи к его затылку было до боли знакомым. Сколько раз он так касался его в раздевалке, ещё до того, как кто-то что-то понял? Лёгкое движение по шее, щекочущее короткие волосы. Напоминание. Он застегнул замочек с привычной ловкостью, и цепочка легла в ямку между ключицами — сначала прохладная, потом быстро нагревшаяся от кожи. Шейн коснулся её пальцами, ощущая под металлом пульс. Ненавязчивая, лёгкая, почти неощутимая — но прочная. Цепочка Ильи выдержала почти десятилетие профессионального хоккея, так что Шейн был спокоен. — Я думал об этом, — прошептал Илья ему в волосы, — уже какое-то время. Шейн улыбнулся. — И сколько это — «какое-то»? Вместо ответа Илья поцеловал его. — Хорошо, — сказал он, и Шейн тихо рассмеялся. — Что? Я просто сказал «хорошо». Что смешного? — Ты, — ответил Шейн. — Всё, что ты делаешь. Илья закатил глаза, но улыбался так широко, что почти не мог их открыть. Он поцеловал основание шеи Шейна, губами касаясь кожи и металла. Шейн в ответ нашёл крестик Ильи — крест Ирины — и зажал его между пальцами. Ему хотелось хотя бы раз поблагодарить её за этот подарок. Он сильно прижал символ к коже, словно надеясь оставить след. Однажды они наденут на эти цепочки одинаковые кольца. Может быть, в сезон будут носить кольца друг друга. — Значит, — мягко сказал Илья, наблюдая, как цепочка снова ложится на грудь Шейна, — большую пышную свадьбу и кольца оставим на потом. А начнём с бумажек. Он поцеловал его. Шейн ответил — жадно, с облегчением, чувствуя понимание и ту же тоску в ответ. — Я люблю бумажки, — добавил Илья спустя минуту. — Они напоминают мне тебя. Шейн рассмеялся. — Бумажки — сейчас. Остальное — подождёт, — тихо согласился он. — А потом… — он снова закрыл глаза. — Когда я разберусь с собой. С терапией. Когда действительно проживу то, что случилось в прошлом году. Когда начну чувствовать, что я «вышел», а не что меня «выдернули». И когда мы будем уверены, что можем сохранить тебя в безопасности… Тогда, может быть, мы объявим об этом. Всем. Чтобы нам больше никогда не пришлось прятаться. — В смысле, со свадьбой? — уточнил Илья. — Да, — кивнул Шейн. — У нас будет свадьба. Можем сделать что-нибудь драматичное и собственническое — выложить друг друга в Instagram, а потом удалить все соцсети перед медовым месяцем. — Кстати, обожаю это слово — «медовый месяц», — пробормотал Илья. — Мы поедем в рай. — Куда захочешь, — согласился Шейн. — С тобой везде будет рай. — Он уже есть, — тихо сказал Шейн. — Видишь? — усмехнулся Илья. — Иногда ты можешь быть романтиком. Шейн фыркнул. — А я-то думал, что предложение заключить конфиденциальный брак в Калифорнии, чтобы любопытные репортёры не смогли вытащить наши отношения на свет, — это максимально непринуждённо с моей стороны. — О да, очень непринуждённо, мистер Холландер, — мурлыкнул Илья. Шейн прикусил губу. — Ты правда с этим в порядке? Ты понимаешь, о чём я? Конечно, я хочу быть твоим мужем, просто я… — Я знаю, — мягко перебил его Илья. — Знаю. Мне нравится. Это очень по-твоему — такой план. Он пожал плечами, и Шейн понял: он действительно понимает. Они оба понимали. Брак — это юридический документ. Он не меняет чувств. Не отменяет их обещаний. Не делает любовь больше или меньше. Это просто ещё один контракт, который нужно подписать, чтобы дальше жить без страха. Илья улыбнулся. Господи, как Шейн любил эту улыбку. — Сначала мы шли так медленно, потом так быстро. Может, теперь попробуем нормальный темп? — предложил он. — Нормальный, — фыркнул Шейн, уже расплываясь в глупой счастливой улыбке и притягивая его ближе. — Знаешь, большинство людей считают «нормальный» довольно скучным. — Хорошо, что я, блядь, обожаю скуку. — Правда? — выдохнул Шейн. — Нюансы, Шейн, — сказал Илья. — Скучно ли просыпаться каждое утро с моим парнем… или мужем? — уголки его губ изогнулись. — Скучно ли каждый день носить безумно дорогие часы, которые мне купил мой красивый муж, а он носит цепочку, которую я ему подарил, и мы оба знаем, что это лучше любого кольца? Скучно ли, если мы заведём собаку и будем клясться гулять с ней по очереди по утрам — только ты всё равно будешь просыпаться первым, потому что у тебя большое сердце и ты сдаёшься щенячьим глазам? Скучно ли, если ты будешь делать отвратительные смузи и бесить меня своей диетой, а я буду чувствовать только нежность к тебе? — Немного скучно, — признал Шейн, чувствуя, как сердце колотится. — Тогда да, — кивнул Илья. — Я люблю скуку. — Я люблю тебя, — сказал Шейн. — Можно я всё равно буду звать тебя своим мужем? — Илья наклонил голову. — Не журналистам. Может, даже не всей команде — хотя ЛеКлэру, наверное, стоит знать на случай медицинских решений. Но нашим друзьям? Светлане — точно? — Да, — ответил Шейн. — Конечно. Илья… Он выпрямился. Слова, которые он искал так долго, вдруг сами выстроились. — То, что мир получает от нас, и то, что мы выбираем ему дать, — разные вещи, — начал он. — Я не хочу, чтобы мой страх или травма из-за того, как меня «слили», заставляли меня чувствовать, будто я кому-то обязан объяснениями. У меня тогда не было контроля. Но мне нравится быть с тобой — не прятаться, просто… жить. Я этого хочу. Если папарацци иногда сфотографируют нас вне сезона или вне благотворительных мероприятий, если фанаты будут строить догадки — пусть. Пока мы в безопасности, это нормально. Это прекрасно. С тобой всё прекрасно. — Хорошо, — тихо сказал Илья, касаясь его носом. — Потому что я уже почти пару раз проговорился. — В смысле? — Почти назвал тебя своим мужем, — признался Илья. — Уже раз двенадцать за последние два месяца. Ты просто не заметил — ты такой же невнимательный, как и вся команда. — Что? — Шейн отпрянул. — Да не было такого! — Было, — серьёзно кивнул Илья. — Ты думаешь, мой английский хуже, чем есть, потому что я всё время обрываю фразы и путаюсь. Очень неловко, Шейн. Видишь, что ты со мной делаешь? Я уже по-английски говорить не могу — так сильно хочу быть твоим мужем. Шейн мог только улыбаться. Они оба знали правду. Даже если формально решат оставить брак «на бумаге», дать себе время, отложить кольца и клятвы и вечеринку для всего мира — они знали. О себе. О друг друге. О доме, который уже построили. — Ладно, — сказал Шейн. — Ладно. Даже если мы откладываем полноценную церемонию, мы всё равно, по сути, все еще придерживаемся пунктов? Мы сейчас на шестом? — Мы немного перепутали порядок, — задумчиво сказал Илья. — Восьмой шаг — второй Кубок Стэнли? — Кажется. Но вообще ты хотел сначала рассказать миру. А мы этого не сделали. — Ой, да какая разница, — закатил глаза Илья. — Прости, что не следую плану дословно. Надо было понимать, что ты воспримешь всё слишком буквально. К чёрту план. Шейн изобразил шок. — К чёрту план? Ты вообще представляешь, с кем пытаешься построить семью? — Представляю, — ухмыльнулся Илья. — Безумная семья, одержимая юристами, бумагами, статистикой и планами, которая не умеет жить моментом, потому что всё хочет контролировать. Твоя мама подбрасывает нам юридические документы, чтобы мы поторопились, Шейн. Вы все психи. — Неправда, — возразил Шейн. — Мой папа абсолютно нормальный. — Твой папа скучный, — поправил Илья и тут же поцеловал его, чтобы это не прозвучало как оскорбление. — А ты взял лучшее от них обоих. Шейн улыбался так, будто не мог иначе. — Хочешь составить новый план вместе? — Новый план? — переспросил Илья. — Ага. Раз уж ты забыл старый. — Не нужен мне новый план, — он громко чмокнул Шейна в щёку. — Я справлюсь со всем, что жизнь нам подкинет. До сих пор у меня всё складывалось идеально.