«Право на долго и счастливо»

(от лица Гарольда) В тот роковой вечер я отдал строжайший приказ никого не пускать в свои покои, и этот непререкаемый запрет касался даже Лилиан — или, вернее сказать, в самую первую очередь Лилиан. Сгустившийся в спальне воздух казался невыносимо тяжелым и давящим, словно перед разрушительной грозой, и причиной тому была вовсе не удушливая летняя жара, а пульсирующее, неотвратимое ожидание конца. Я не посылал за ней, однако она, разумеется, пришла сама, ведь истинные феи всегда безошибочно чувствуют тот критический момент, когда тонкая ткань человеческого времени начинает фатально истончаться. Она возникла в комнате совершенно беззвучно — всё такая же пугающе застывшая в своем совершенстве, ни молодая и ни старая, абсолютно не подвластная тем безжалостным изменениям, что с годами калечат простых смертных. «Ты умираешь», — произнесла она с абсолютным, ледяным спокойствием, и в этой сухой констатации факта не было ни малейшего намека на вопрос. Я позволил себе слабую, вымученную улыбку, философски заметив, что все мы когда-нибудь уходим во тьму, на что она лишь жестко велела мне не уклоняться от сути. Когда она приблизилась вплотную, неверный свет от каминного пламени нисколько не изменил идеальных черт ее лица — впрочем, ни один свет в этом мире не был способен ее изменить. Тяжело откинувшись на высокую спинку кресла, я глухо признал, что и без того прожил на этом свете гораздо дольше, чем мне было предначертано судьбой, и стоило ей резонно напомнить, что это произошло исключительно благодаря ее вмешательству, как мне осталось лишь покорно с этим согласиться. Нас окутало долгое, тягучее молчание: с того самого дня прошло так много лет, что наша нечестивая сделка казалась теперь чем-то бесконечно древним, словно ее заключил вовсе не я, а какой-то совершенно другой, незнакомый мне человек. Когда она проницательно спросила, жалею ли я о содеянном, я ответил ей долгим, нечитаемым взглядом, неотрывно смотря на ту самую женщину, которая когда-то подарила мне человеческий облик, золотой трон, громкое имя и чудовищную, выжигающую душу тайну. На мой глухой вопрос о том, о чем именно я должен сожалеть, она ожидаемо упомянула тот день когда я пришёл в её офис. Я болезненно прикрыл глаза, вновь пропуская через себя пронизывающий холод, мерзкое зеленое отражение в мраморе пола, животный страх навсегда остаться жалким ничтожеством и то пугающее, постыдное облегчение, с которым я тогда так легко и быстро сказал ей свое «да». «Если бы я тогда нашел в себе силы отказаться, — тихо, с невыносимой горечью произнес я, — Фиона была бы гораздо свободнее». Фея безжалостно и хлестко парировала, что в таком случае я сам до сих пор оставался бы ничтожной лягушкой, на что я лишь усмехнулся, признав, что, возможно, такой исход был бы куда более честным по отношению к мирозданию. На ее бесстрастном лице не дрогнул ни один мускул, когда она холодно констатировала, что абстрактная честность крайне редко способна прокормить реальное королевство; и я, почувствовав внезапный укол всепоглощающей усталости, даже не попытался с ней спорить, ведь одержать верх над этой женщиной было попросту невозможно. Собрав остатки сил, я с нажимом повторил, что они ничего не знают и никогда не должны узнать о нашем сговоре, и она с готовностью подтвердила этот факт. Но когда я с затаенной тревогой спросил, действительно ли она в этом так уверена, Фея окинула меня долгим, пристальным взглядом. «Этот мир несокрушимо стоит на своих опорах, Гарольд, — бархатным голосом произнесла она. — Твои подданные сыты, на наших границах нет разрушительных войн, а твой зять оказался поистине сильным и мудрым правителем». «Мой сын», — хрипло поправил я. Эти два коротких слова, впервые за всю мою долгую жизнь произнесенные вслух, прозвучали в тишине комнаты совершенно иначе, чем я себе представлял. Она даже не вздрогнула от этого жуткого признания, лишь с невозмутимым спокойствием подтвердила: «Да. Твой сын». Повисла такая плотная, осязаемая тишина, что казалось, ее можно резать ножом, и когда я с едва сдерживаемым отчаянием спросил, довольна ли она плодами своих трудов, Фея на мгновение задумалась, после чего сухо ответила, что она полностью удовлетворена — и это прозвучало по-настоящему честно. Переведя потухший взгляд на высокое окно, за которым простиралась абсолютно безмятежная ночь с ровно горящими городскими фонарями и тишиной, не нарушаемой ни единым тревожным криком, я попытался озвучить свой главный, животный страх: «А если эта страшная правда все-таки вырвется наружу...» Она мягко, но безапелляционно оборвала меня, заверив, что этого никогда не произойдет. Я слабо возразил, что даже она не всесильна, на что Фея, наклонившись ко мне еще ближе, вкрадчиво прошептала, что пусть она и не обладает абсолютным всемогуществом, но ее силы вполне достаточно для удержания контроля. Мы снова погрузились в молчание, и я с удивлением осознал, что этот прощальный разговор, которого я так панически боялся долгие десятилетия, оказался до смешного простым, полностью лишенным открытых угроз, лишнего пафоса или громких обличительных слов. Когда я с тяжелым вздохом признался в том, что искренне любил Лилиан, любил своего незаконного сына и всем сердцем обожал Фиону, на каждую мою фразу она отвечала коротким, понимающим кивком. «В таком случае, ты просто сделал тот единственный выбор, который был в твоих силах, — философски подытожила она. — Не самый лучший и не самый худший, а просто тот, который оказался возможен в заданных условиях». Окончательно обессилев и глубоко осев в кресле, я тихо, почти умоляюще попросил ее позаботиться о моей семье, и Фея, окинув меня почти человеческим, смягчившимся взглядом, ровно ответила, что она всегда именно это и делала. Я со всей отчетливостью понял, что нам больше нечего сказать друг другу. Когда она бесшумно подошла к выходу и на мгновение остановилась у самой двери, чтобы произнести фразу о том, что я вовсе не был плохим королем, я знал, что в ее устах это прозвучало как величайший из возможных комплиментов. Ответив ей последней, слабой улыбкой, я тихо произнес: «А ты, в свою очередь, никогда не была плохой матерью». Она не сочла нужным отвечать, просто бесследно растворившись в густых тенях коридора и оставив меня совершенно одного — навсегда освобожденного от условий нашей сделки, лишенного привычного, разъедающего душу страха, превратившегося в обыкновенного, умирающего человека, который когда-то давно выбрал золотой трон и сполна заплатил за это своим вечным молчанием.