Спасение

Не слишком ли долго он стоит здесь, у покосившихся ворот храма? Стоит на холоде, на пронизывающем до костей степном ветре. Стоит и, собственно говоря, боится сделать следующий шаг. В его ситуации иначе нельзя. Безбоязненно вернуться туда, где не был вот уже вечность двадцать лет. Окунуться с головой в болезненное прошлое, раны от которого, быть может, затянулись совсем недавно. А некоторые кровоточат даже сию минуту. Нет уж, увольте. Разве его там кто-то ждет? Кажется, всякий, кто его дожидался (ееесли дожидался), давно уже потерял терпение и позабыл о таком человеке как Сергей Иванович Муравьев-Апостол. Зачем же он в таком случае преодолел огромнейшее расстояние, добираясь в эту глушь? Ради кого все это? — В купе, расположившись на нижней полке, Сергей наивно думал, что проведёт пару часов в дороге в относительном спокойствии. Как бы не так. За время, проведенное в Париже и в других странах Европы, позабыл он, что из себя представляет российская железная дорога. Менталитет он так же запомнил совсем другим. В далёком 1986 году, сбегая из родной страны, именовавшей себя тогда ещё союзом советских социалистических республик, Сергей уж точно не наблюдал наглых мамаш с их вечно орущими детьми. Это был дурной знак. Сама судьба давала мне понять, что нужно сойти на первой же станции и купить билет назад в Париж — размышлял про себя мужчина, ковыряя носком ботинка окурки, смешивая их с серым и мокрым снегом. Время текло незаметно. Десять минут пролетели неуловимо быстро, точно так же как и тридцать. Пора. Не перекрестившись в преддверии, — не затем он сюда пришел, чтобы с богом говорить — Сергей вбегает внутрь по лестнице так быстро, как только может. Теперь все пути отступления обрублены. Обрублены его же рукою. Ну, с богом. В притворе оказывается не теплее, а-то и холоднее, чем на улице, или с каждым шагом по этому плетенному длинному ковру в сердце скапливается все больше и больше страха. А скапливается ли? Страх всегда был рядом, временами он затихал, давая о себе забыть, но не покидал душу никогда, как не покинет и впредь. Вот она — дверь, отделяющая настоящее от прошлого. Здесь протекала его юность, юность всех воспитанников родного детского дома номер ###. 2.1 Ещё ребенком Сергей Муравьёв-Апостол попал в детдом. Обстоятельства при том деле были странные, до сих пор его во многое не посвятили. Единственное, что осталось от родителей — это воспоминание. Не считая, конечно, неплохого наследства в центре Москвы. Но это мелочи. Да, одно единственное воспоминание, точно. Мать держит сына за руку, тогда как сама истекает кровью. Дерево, в которое вписался взволнованный с самого утра отец, пробило стекло. Отец умер сразу же: в спешке он забыл пристегнуться, потому при аварии расшиб голову о руль новенькой волги насмерть. Мать сидела посередине, на задних креслах. Длинный, такой неправильный сук дерева вонзился, словно меч, в ее грудь, чуть левее сердечной мышцы. Пару сантиметров между сердцем и злосчастный веткой позволили ей пожить ещё минуту от силы. За это время она могла лишь слушать надрывный крик своего ребенка, не имея сил даже головы в его сторону повернуть. Через некоторое время хрипы, чередующиеся со стонами, прекратились. Да, они на самом деле прекратились, однако это не мешает им по сей день сниться выросшему и постаревшему Серёже в кошмарах. Спасибо за последнее и единственное воспоминание о той жизни, мам, пап. Почему-то самой близкой родственницей после смерти родителей для Серёжи оказалась его прабабушка по маминой линии. Быть может, остальные попросту отказались от него: никому не хотелось возиться с проблемной сиротой. По причине того, что бабушка оказалась не в том возрасте, чтобы получить опеку над мальчишкой, его определили в детский дом, находящийся в ее деревушке. Мысли по типу: «почему именно она» мучали Серёжу долго, можно сказать, мучают и теперь. Страдал бы он от своей неразделённой любви так, как страдает с момента первой с ним встречи, если бы жил, к примеру, с какой-нибудь тётушкой? Или с дядей с Дальнего Востока? Или с дедушкой, почившим уже (но разве это важно)? Навряд ли найдется ещё один такой человек, который способен причинить ему столько боли и одним своим существом нагонять вселенскую печаль. Возможностей прожить жизнь счастливо было бы больше, не попади Сережа к карге в захолустье. Женщина ни разу не навестила его самостоятельно. Когда выпадал случай наведаться к ней в гости, старуха через силу впускала внука домой, поила холодным чаем и давала пару самых невкусных конфет, от которых становилось дурно. После двух или трёх подобных визитов мальчик с горестью осознал, что и ей он был совсем не нужен. И тут настало время учиться выживать. Первые месяцы, проведенные в детском доме, оказались что ни на есть погаными. Так думалось ровно до тех пор, пока жизнь не дала ему понять, что у этого парня все было только впереди. Судьба — безжалостная сука. Нежный мальчик, вырванный из такой размеренной жизни, к которой он более не вернется, зарекомендовал себя среди ребят как "плакса" и "нюня". Ждать издевательств и насмешек долго не пришлось. 2.2 Случай на завтраке придержал детей от травли в его сторону. Ненадолго. Сидевший в полном одиночестве, ковырявший ложкой пресную овсянку, почему-то серого цвета, Сережа даже не думал, что соседняя компания не самых лучших мальчишек детдома смеялась именно с него. Когда воспитательница отлучилась из помещения столовой, парни перестали себя сдерживать. Из их ртов полился поток необоснованных оскорблений в адрес его и его семьи. А мать-то у него не шлюха? Известное дело, выродок надоел, она его бабке на воспитание и сплавила. Вот только он и ей никуда не упёрся. На этом моменте терпение лопнуло окончательно. Сережа достал ложку из каши, облизнул ее, после положив на стол, и в мгновение ока оказался возле стола тех задир с тарелкой в руках. Субстанция оказалась на голове у главного отморозка компании. Это был парень старше самого Серёжи года на три. Попал В столовой меньше чем на минуту повисла тишина, после которой каждый второй залился страшным, чуть не истерическим хохотом. Даже товарищи, сидевшие за одним столом с "пострадавшим", тыкая в слипшиеся волосы пальцем, отпускали глупые шутки. Однако не успел Сережа осмыслить масштаб всего произошедшего, как оказался утащеным за рукав формы вон из столовой. Мальчик, который был настоящим невидимкой в их приюте, тянул его за собой, приговаривая дрожащим голосом что-то. Зайдя за угол, они остановились между стеной знания и деревянным забором, огорождающим территорию всего приюта. Вид здесь открывался великолепный: вся деревня была точно на ладони, ибо сам детдом находился на чем-то вроде холма. — Эй, ты меня слушаешь вообще?! — отвлекая Серёжку от мыслей о прекрасном, проговорил "незнакомец" — Если честно, нет.. Посмотрев уже в десятый, наверное, раз по сторонам, мальчик опустил голову и проронил такой тяжёлый вздох, что Серёжке стало его даже жалко. — Скажи, пожалуйста, сколько дней ты находишься у нас? Можешь не отвечать, это риторический вопрос, я прекрасно знаю, что совсем немного. Так будь добр объяснить, Сергей, какого черта ты вытворяешь? — Как так вышло, что ты знаешь мое имя, знаешь, сколько дней я тут живу, знаешь.. может быть, знаешь ещё что-то, а я даже не представляю, как тебя зовут? — Это действительно единственное, что тебя волнует?.. 3 С прикосновением к холодной металлической ручке массивной двери в нос ударил запах ладана. Странно, что он не был замечен ещё на подходе к церкви. Кажется, он жил все эти годы внутри. Запах, рассыпавшись на мельчайшие частицы, оставался на дне лёгких. При сильном вдохе парижского свободного воздуха пыль подымалась, не давая себя забыть, и вот Сережа вновь абстрагировался от окружающего, вспоминая о прошедшей юности. Запах дурманил. Проведя рукой по вырезанным на двери рисункам — кресты на обеих створках и херувины под ними — появилось совершенно нестерпимое желание развернуться. И убежать. Когда-то Сергей Муравьев-Апостол начинал свой день именно так: подъем ещё до рассвета, быстрые сборы, а уже после он шел здесь, по этому коридору, смотря на темное дерево дубовых дверей, на херувимов, изображённых так печально, вот-вот и потечёт слеза. В церкви он, разумеется, без дела никогда не оставался. В хор мальчишку не брали: «Голос больно незвучный» - говорил регент, когда набирал певчих среди новобранцев, чтобы обучать своему искусству. А вот Коля всегда пел красиво, в любом тропаре его голос слышался. Даже когда самого Коли в церкви не было. Даже когда Сережа слышал песнопение за пределами церкви, когда Коли и подавно быть рядом не могло. В общем по утрам ему оставалось лишь послушно совершать службу, а с достижением пятнадцати лет ухаживать за алтарем и помогать во время богослужения. Воспоминания о жёстком режиме, которого заставляли придерживаться в монастыре, не давали покоя и "на воле". По сей день стоит солнцу только выглянуть из-за горизонта, показать свои первые лучи, глаза воспитанника церковно-приходской школы открывались и не смыкались уже как ни пытался он заснуть вновь. Уже в который раз Сергей отбрасывает мысли о побеге и заходит уже без дальнейшего промедления (мало ли разум решит в дополнение напомнить ему о слезах, пролитых возле этих самых дверей, ведущих в среднюю часть) О, в таком случае мы застрянем здесь надолго. 3.2 Толкнул, открыл, вошёл. Тихо, как в гробу. Но свечи горят. Значит, есть здесь ещё люди. Один человек, по крайней мере, быть обязан. Закрылся монастырь, союз советов распался. Церковь опустела. Несмотря на то, что в СССР религию не жаловали, бабушки отстояли право на ее сохранение. Даже детей своих тут крестили, не боялись. И монастырь выстоял революцию, не шолохнулся. И дети там жили, никому, правда, дела не было, что жили плохо. Тем не менее в Россию нашего времени эти пережитки прошлого уже не попали: бабушки и дедушки все благополучно ушли на покой, их крещеные внуки разъехались по городам, некоторые, как Сережа, в столицу, а после и в другие страны. Благо в девяностых это ещё было возможно. Вот и гуляет теперь степной ветер по безлюдным улицам глухой деревушки, проникает в заброшенные дома через разбитые стекла. Добирается ветер и на гору, колышет ветки деревьев близ церкви, заунывно воет в особенно ненастную погоду, воет так, что в притворе слышно. Слышно, если прислушиваться, этого главный герой как раз и не делал, его разум был занят другими вещами. Теперь уже, гуляя взглядом по внутреннему убранству церкви, Сергей понял, что забыл все. Реплики, так терпеливо заучиваемые, посвящавшиеся голубым глазам, забыты напрочь. А что такое слова, когда тебя окружают тысячи и тысячи глаз с икон? Чувства, вот что завладело мыслями мужчины. Он осознал, что ему точно требуется разговор. Как минимум один взгляд в синий омут, а после погибель прямо в нем. Да, он точно тонул, причем с позором: тонул, будучи ещё "на суше". Что же будет, когда он встретится с обладателем настоящего Ледовитого океана в зрачках? 4 Может ли Сергей на правах бывшего представителя духовенства пройти за затвор? Быть может, это единственное, что разделяет его от конца с нескончаемым потоком вопросов, сожалений и самокопания протяженностью почти двадцать лет. Да, вдруг за этой перегородкой находится его шанс на светлое будущее? Будущее, за которым он летел за тысячи километров от Родины. Искал его в разных уголках планеты. А оно, как оказалось, было оставлено здесь, на Урале, в забытой Богом деревне. Не «оставлено», «брошено» — поправил Сергей. Да, он может пройти туда. Теперь он может абсолютно все. Неизвестно что завладело его эмоциями первым: огорчение, испуг или удивление? Может быть, все поочередно и понемногу. За царскими вратами действительно был человек. Он зажигал свечи, приговаривая про себя, догадался Сергей, молитву. Мужчина обернулся с таким же испуганно-удивленным, а после и возмущенным видом, с каким все это время стоял Сергей. Успев лишь открыть рот для произнесения предостерегающей вошедшего человека речи, священнослужитель замер, узнав своего давнего товарища. Все изгои были маломальски дружны, что поделать... —Сережка? Ты? - неудержав пораженного возгласа, не то задал вопрос, не то утвердил незнакомец. Нет, и совсем это был не незнакомец! Карие, насмешливые глаза, не потерявшие свое нахальство спустя годы. Русые волосы, как и раньше зачесаные пятерней назад, и такая же гордая осанка: «Ему бы в военные пойти» - думалось Серёже два десятка лет назад. Это был Михаил Бестужев-Рюмин — вот уже по-настоящему хороший школьный товарищ. Усы, правда, отрастил смешные: единственное отличие за столько-то лет! За одной партой сидели, из одной тарелки ели, наказания, кстати, тоже вместе получали. Да ради такого человека и репутации было не жаль лишиться. Хорошо ли, плохо ли, что у обоих ее не было изначально, судите сами. А почему, собственно, Миша был нелюбим остальными ребятами? Даже не слишком популярные дети брезговали его общением. Если Сережа успел зарекомендовать себя как плакса и размазня, то про Бестужева взяли откуда-то, что он еврей. Как же печально сталось, когда один из наставников этот факт подтвердил. Жестоко то общество, в котором дети избивают детей. Ну не виноват был Миша, что по библии люди, собравшиеся на площади в день казни Иисуса Христа, приняли на себя и на детей своих кровь псевдо святого. Кто же знал, что он действительно сын божий? Иудеи, к примеру, не знали. Да и под «всем народом» подразумевались только зрители казни, а не все евреи мира. А вот ты попробуй, докажи? Попытался однажды Миша доказать, так защищать его пришлось старшим священнослужителям. Это ещё с условием, что они сами еврейское отродье ненавидели. После того случая Сережа месяц друга не видел, а после выписки ещё пару дней не узнавал. Тогда-то нос пострадавшего стал значительно кривее, обзавелся рубцом, словно бы от топора, ровно посреди переносицы. —Мишка? Что за дьявол, правда ты? — вопросы так и сыпались. —Ты скажи ещё, что меня не узнать совсем! — фыркнул тот. —Нет-нет, наоборот, не изменился ничуть. Разве что по клочку из каждой бороды старожила позаимствовал и на усы пустил. —Были бы старожилы, Серёж.. Или, хочешь сказать, дядя Вася, например, не перенес ужасного оскорбления, потому-то и повесился? —Прости господи, не знал, не знал.. Улыбка на лице друга расцвела. Он поставил свечку на законное место и вновь обратил внимание на Сергея, теперь уже изучая его внешний вид. Пальто, тонковатое для февраля, в остальном сдержанный стиль, преобладающие оттенки которого — черный: брюки, зимние туфли, шарф, кожаные перчатки. Как на похороны собрался. Не подумал Сергей принарядиться, когда принимал такое важное решение, как приезд сюда. Сигаретами запасся, и уже Слава Богу. —Ты сам-то какими судьбами здесь? — вопрос был задан теплым, но настороженным голосом. Сейчас перед Мишей был не Серёжка, а Сергей Иванович Муравьев-Апостол, который Бог весть что забыл в этих краях. — Вообще-то я у тебя то же спросить хотел, Миш. Выйдем?.. 5 Оглядев свое одеяние, какое положено церковным служащим, Михаил подумал, а что он сам здесь, в действительности, забыл? Через среднюю часть, идя тем выходом, которым пришел Сергей, мужчины вышли на крыльцо. —Миш, ты не говори, пожалуйста, что не уехал тогда как я. Мне и без этого дурно, стошнит ещё. Покосившись на лицо приятеля, мало что выражающее вообще, Сергей успокоился. Не может человек, живший два по десять лет в этом сущем кошмаре, смотреть такими спокойными, лишь слегка пустыми глазами. —Ты знаешь, я тебе прямо сейчас бы врезал. Причем так, чтобы зубы все раскрошились. Чтобы рожа твоя бесстыдная кровью умылась, Серёж — уже осмысленный взгляд был обращен к нему. — Кто же так, сука, делает? Уехал, не сказал ничего. Друг, называется. Сука ты последняя, а не друг, вот. После недолгой паузы речь продолжилась: —Нет, уехал я, конечно. На следующий же день шмотье свое собрал, все пожитки в сумку. Их немного было — в смысле вещей. На легке автостопом добрался до дальних родственников. Ну а там уже... Сам знаешь, наверное. Мотался, как проклятый, пытался место свое найти. —И что, нашел? — вопрос был задан тихо. Если снова оказался здесь, значит, хуево все. С местом, с жизнью. Со всем. —Нашел — голос сорвался, поэтому Миша решил не продолжать. Потом расскажет про свое горе, успеет. Теперь он этого пижона в модном пальто никуда не отпустит. До выяснения обстоятельств. А там уже пусть катит хоть в Париж, хоть в Лондон: выяснил он через третьи лица куда лучший друг решил перебраться. Обматерил, покрыл благим матом и плюнул. Значит, так нужно было, даст бог, свидятся. Свиделись. "Пижон в модном пальто" тем временем протягивал сигарету другу, себе он уже закурил. —Спасибо, — затяжка — ты знаешь, Серёж, я же не тупой. Вместо пояснения своих слов повторная затяжка, потом ещё одна, а после третья. —Знаю, Мишель, мон ами, чего ж не продолжаешь? Расскажи мне мысль, которая посетила твою светлую голову. —А ты не язви давай, тогда и расскажу. В общем.. Ты меня сейчас выслушай, без перебивонов, ага? Как бы начать... Я ещё в то время, знаешь, догадывался, что ты у нас голубых кровей парень. И я сейчас совсем не про твою богатенькую семью из Москвы говорю, как ты понял. Взгляд был красноречивее слов, но тем не менее Сергей язык свой поприкусил, сдержался. Друг хотел сказать что-то важное, значит, важно это было и для него. —Я говорить об этом боялся, даже с тобой эту тему не поднимал. Другим и подавно не рассказывал. Во-первых, могли не поверить и избить: всё-таки в списке лузеров я намного ниже тебя. Во-вторых.. Да смирился я, что уж там. Помнишь, в начале нашего знакомства я тебя шарохался? —Серьезно? Я думал ты боишься или я тебе не понравился чем-то. —Да, у меня уже тогда подозрения закрадывались. Но когда ты за меня вступился, помнишь, неделю только знакомы были? Я месяц после той перепалки в больнице пролежал, ещё неделю как космос ходил. Я понял, что ты нормальный парень, а все эти бредни про мужеложство — предрассудки. —Миш, я все понимаю, и спасибо тебе большое за принятие, но какое к черту мужеложство? Тебе же лет восемь тогда было? —Да я в этой теме ещё просвещеннее, чем ты был тогда. У меня брат по 121 статье УК РСФСР сидел пять лет. Это ещё плюс две причины, почему я молчал: брат и уголовная наказуемость. —Миш.. если б я только знал — если бы знал, то так же ничего не смог бы сделать. Оба это понимали. —Почему ты не спрашиваешь, как я понял? Ну, спроси, пожалуйста! — отвратительно хитрая улыбка появилась на лице мужчины. —Мишель, не пугай меня. У тебя лицо такое, словно ты своими глазами видел, как я по приезде мальчишек по углам зажимаю. —Ты не представляешь, какого было мое удивление, когда ты в первые дни ревел без перерыву, а тут вдруг дал отпор! Да ещё кому? Пашка Пестель, главный уебок сея заведения! Оба рассмеялись, вспомнив этот эпизод. Да, после него, правда, Пестель зуб точил на Серёжку. Почти на следующий же день окунул его головой в бочку, отомстил, так сказать, за позор. Слабовато для него, на самом-то деле. —И что? Ну одел я тарелку с кашей на голову этого остолопа. Выдал-то я себя как? —А, точно. Тебя же тогда Николашка за рукав утащил куда-то. Только этого никто не заметил, кроме меня, видимо. Уж не знаю, куда вы тогда ушли, о чем вы говорили, но смотреть на него ты начал по-другому. Если точнее — в принципе начал смотреть. Вот с того момента я и понял, что у вас что-то происходит. И когда ты уехал внезапно, догадался, что с Николаем связанно. На него тогда тоже было смотреть страшно: признак настоящий. Ходячий труп. От упоминания Мишей этого имени стало очень тошно. —Слушай, Серёж, может ты хоть сейчас расскажешь, что у вас произошло двадцать восемь и двадцать лет назад? —Правда интересно? Расскажу, чего греха таить. Слушай. 6 Разве Сережа похож маленького и глупого щенка, который гоняется за собственным хвостом, яростно, на сколько это возможно, тявкая на него от собственной дурости? Не похож, как казалось ему. Так почему же в таком случае тихоня, имя которого даже не известно, увел его из столовой и теперь смотрит на него таким уставшим взглядом. Как будто сочувствует умалишенному, ей богу. —Нет, не единственное. Ещё волнует, по какой причине ты меня сюда завел. Я, может быть, хотел подраться с этим чурбаном безмозглым? — свои слова мальчик присовокупил пинком маленького камушка. Он как будто надеялся, что камень попадет Пестелю в голову или в лоб. Грустно-сочувствующий взгляд изменился на полный ужаса. Не думал Сережа, что кого-нибудь можно напугать словами о драке. Особенно человека, который не должен волноваться о его здоровье. —Что ты такое говоришь? Тише, нас могут услышать — пха, а если специально закричать, он закроет мне рот рукой? Да что с ним не так? —Ну подрался бы разок, что с того? Ты не думай, я свои силы не переоцениваю. Но дать отпор, несмотря на разницу в возрасте, росте и силе, я должен. Меня же теперь трусом будут обзывать! —Да он же тебя до полусмерти избить может.. — но не успел мальчик закончить свою речь, как услышал смешок. Сережа улыбался. —А тебе-то что́? Жаль меня, что ли? Мальчик стеснительно отвёл глаза. На каком основании он тут раздает ему советы? Может, и правда не нужны они новенькому, сам разберётся. Коля как сапожник без сапог. Неказистый, часто становится объектом насмешек. Теперь других наставляет, как вести себя нужно. Просто смешно. —Я лишь не хотел, чтобы ты в первые же дни в неприятности попадал. Я слышал твою историю. Ты не скоро ещё привыкнешь к таким условиям, наверное. Теперь уже погрустнев, Сережа произнес тихое «ладно» и отвернулся к забору, через большую прореху он продолжил любоваться красо́тами. Все улицы были усажены огромными величественными тополями, скрывающими крыши домов. Во-он там, на конце деревни, тоже росло дерево. Оно накренялось к самой крыше жилища. В том доме жила его бабушка. —Как тебя всё-таки зовут? —Николай. Сережа даже фыркнул от удивления. —Не слишком ли фамильярно, Коля? И снова растерянный взгляд. "Коля" был не мастером в ведении диалогов, о чем собеседник, наверное, уже догадался. —Коля так Коля, пускай.. 7 —И что, ты хочешь сказать, что он тогда просто предостерёг тебя, оправдывая это беспокойством за новенького? —Ну да, а я поверил ему. Мы постояли тогда ещё там, за зданием. Он спросил, куда меня поселили. А я в тот момент ещё жил у бабушки. Она только договаривалась, чтобы меня сплавить в монастырь. Мест не было, поэтому я жил у нее ещё недели две, помнишь? Это потом уже монахи каморку какую-то освободили от хлама. Ещё не хотели меня одного туда селить: по-царски это, видите ли, им показалось. Ну я тогда и попросил, чтобы они тебя ко мне подселили. Долго думать они не стали. Им лишь бы Мишку Рюмина спихнуть подальше, чтобы меньше разборок было. На тебя, насколько я помню, жаловались часто? —Да, по поводу и без. Мрази. —Повезло, на самом деле, что жил я с тобой. Если бы не ты, моя судьба совсем по-другому завертелась бы. —Да и я то же самое сказать хотел давно. Если бы я продолжил жить с той компанией в одной комнате, однажды утром меня бы нашли задушенным. Не смотри так, Серёж, я серьезно. После непродолжительного молчания он снова задал вопрос. —Серый, а про второй ваш разговор ты мне так и не рассказал. —И не расскажу, Миш, ты извини, я правда не могу. Там сомнительная и темная история, если уж и слушать ее, так не от меня. Оба устремили взгляд в серое небо. Тучи были особенно тяжёлыми. Кажется, скоро должен пойти дождь со снегом. Вдохнув влажный, совсем уже не морозный воздух, Муравьев-Апостол предложил другу зайти куда-нибудь поскорее. “Холодно же. А ты ещё и без верхней одежды. Много ли тебе эта паранжа тепла даёт?" Мужчины направились в сторону бывшего "дома". Монастырь и приют были равноудалены от церкви. Поэтому, прежде чем зайти внутрь следом за Мишей, который, по-видимому, повел его в свою келью, Сергей остановился на пороге. Так было видно всё здание дома сирот в анфас. И раньше здесь не было шума и особенной оживленности, но с уходом детей постройка стала выглядеть совсем жутко. Зелёная краска окончательно облезла и выцвела. Окна помутнели, но отличались своею целостностью. Деревенские мальчишки боялись ходить на холм, до монастыря они тем более никогда не добирались. Даже самые отчаянные. Нет, в этом проявлялась не богобоязненная натура людей, а просто страх, что приют возобновит свою работу, и начнутся новые истязания. Да, много лет назад информация о условиях, в которых жили и воспитывались дети, вытекла наружу. Слух прошёлся по деревне, а благодаря неравнодушным людям распространился и за ее пределы. Вот по этой простой причине приют сейчас пустует. Оно и к лучшему. Монастырский дом в сравнении с соседним зданием не отличался такими габаритами. Зачем, если там на протяжение всего времени жило не слишком большое количество монахов. Перешагнув его порог, Сергей понял, что теперь там не жил вообще никто. Ну, видимо, кроме Михаила. —Миш, тебя каким лешим сюда занесло? — с любопытством оглядываясь по сторонам, задал вопрос. — Ты прости; если не хочешь говорить — не говори. Но я волнуюсь. —Да не смотри ты такими жалостливыми глазами. Пойдем ко мне, я все расскажу. Келья Бестужева находилась на втором этаже, как и большинство других комнат. На первом была трапезная, библиотека и каморка, отведенная под лазарет. При входе была небольшая прихожая, из которой можно было пройти во все залы на первом этаже и подняться по хлипкой лестнице на второй. В комнате, куда пришли мужчины, было не теплее, чем на улице. Сережа предложил свое пальто другу, чтобы тот хоть немного обогрелся. Собственной верхней одежды, будь то хотя бы свитер, приятель, на удивление, не имел при себе. Может быть, внизу? В совокупности с плохим полом, облетевшей штукатуркой на стенах, старой металлической кроватью, которая от сырости за многие десятилетия поржавела, Миша жил здесь ещё и не один. Открыв дверь, Сережа увидел сразу трёх мышат, не сразу сообразивших, что пора бы убегать в свою лазейку. Верно они ещё маленькие. От этого-то и становилось ещё гаже. Где есть три грызуна, там найдётся и десять. Таким образом, был сделан вывод, что жить здесь решительно невозможно. —Рассказывай, иначе я раньше времени отсюда убегу, решив, что ты спятил. С катушек слетел, что приехал сюда. —Сам-то не лучше, если вернулся. Затем последовал тяжёлый вздох и рассказ, как оказалось, не менее тяжёлый. —Ты знаешь, Сережа, у меня ведь все было хорошо. Я уже говорил, что в самом начале уехал к родственникам, переконтовался год и решил, что нужно что-то да думать. Я начал активно искать работу, но так уж получилось, что с церковным образованием почти никуда не устроишься. Поэтому я нанялся грузчиком. Силы у меня тогда было хоть отбавляй, а как говорится, сила есть ума не надо. Я работал, пахал как проклятый, чтобы хватило на комнату в коммуналке и пару дошираков в месяц. Паралельно с этим учился. Да, пту, да, непристижно, но я старался покончить с прошлым, хотел начать новую жизнь. Вот там я как раз и познакомился с Катей. Она экзамены не сдала, ее родители и определили поближе к себе. Она решила годик поучиться для виду, а на самом деле работать официанткой. Вот и решили мы с ней, что будем деньги копить, а потом махнем куда-нибудь. Так и случилось, представляешь? На лице Миши появилась грустная улыбка. Он продолжил: —Мы же в то время обитали в Казани, и как раз незадолго до распада СССР переехали. Очень вовремя, на самом деле. Жили в небольшом поселке, со всеми, так сказать, благами. Душа в душу шестнадцать лет. Муравьев, ты понимаешь, шестнадцать?.. Ребенка так у нас и не получилось завести. Полгода назад умерла: рак толстой кишки. Я два года за ней ухаживал, ночей не спал. У меня сердце разрывалось, когда засыпал, когда просыпался. Катя считала, что я обязательно должен ее бросить и жить нормально. Думала, что обуза для меня. А я ее любить продолжал, даже когда уколы ставил, в туалет на руках носил, постельное от крови с говном отстирывал — голос сорвался уже окончательно. Тело затряслось в беззвучных рыданиях. Больше Бестужев не говорил ничего. Сережа встал с насиженного места, медленно подошёл к товарищу и за рукав отвёл обратно к кровати. Усадил. Сел сам. Положил руку на плечо и сохранял это сокровенное молчание, в котором оба понимали мысли друг друга и разделяли чувства на двоих. За окном шел мокрый снег, через время превратившийся в настоящий град, барабанящий по стеклянным окнам. Ветер продолжал петь свою заунывную песню. 8 —Миш, пообещай мне одну вещь, пожалуйста. —Слушаю — коротко и ясно. —Ты уедешь отсюда, когда уеду я. —Мне некуда ехать. Серёже хотелось ударить человека, который казался сейчас одним из самых близких на свете. Конечно, он готов помочь ему всем, чем только возможно. Деньги, квартира, работа — все это не проблема. После достижения совершеннолетия Сергей получил небольшое наследство, которым умело распорядился. Он продал квартиру, оставленную бабушкой (родительскую он, конечно, оставил) Этой небольшой суммы хватило на билет во Францию и открытие там малого бизнеса, развивающегося с течением времени. Сейчас дело пошло в гору: они вышли на международный уровень. Да, "небольшим" наследством его движимость и недвижимость было назвать сложно даже в девяностых, тем не менее... —Хуйню не неси, мон ами, я обязательно помогу тебе. Пожалуйста, не отказывайся. Жизнь здесь тебя погубит. —Мне нужна только работа. Буду благодарен, если поможешь. В долгу не останусь. — Вот и договорились. Мысль о том, что Николая всё ещё нужно было отыскать, когда время уже близилось к вечеру, не покидала его. Слушая монолога Мишеля, Сергей даже подумать не мог, чтобы остановить его и бросить друга. Видно было, что ему нужна помощь. К сожалению, сейчас ее можно оказать только своей поддержкой и вниманием. «Миш, в этот раз я тебя не брошу. Дождись только. Если я не увижу его, я сам с ума сойду. В таком случае помогать нужно будет мне самому..» Все это время они продолжали сидеть на кровати, ведя то утихающий, то вновь продолжающийся диалог. Оба вымотались и устали. —Мне кажется, тебе нужно поспать. У тебя уже глаза слипаются. —А ты где будешь ночевать? — когда Муравьев встал, Мишель стянул пальто друга и передал ему. Он снял обувь и послушно лег на кровать как был, в одеянии. Он накрылся одеялом и глубоко вздохнул. Выговорившись, стало легче. —У меня были другие планы. — Сергей стыдливо отвёл глаза. После недолгой паузы он спросил: «Где он?» Понадобилась ли Мишелю хоть секунда на размышление, перед тем как ответить? Нет, он сразу понял о чем (о ком) идёт речь. —С утра он, как и я, был на богослужении, потом мы вместе принялись за трапезу. После занялись бытовым делами в церкви. Минут за пять до того, как ты нашел меня, Николай ушел к своему отцу.. извини, правильнее называть его батюшкой.. Мишель говорил ещё. Что он говорил? Не слышно. «...ушел к своему отцу..» — звучало в голове. —Отцу?.. —Ты меня слушаешь? Серёг, все в порядке? —Я не знал, что он ещё жив. —А чего же ему умирать? За ним Николаюшка ухаживает, как за барином — насмешливо сказал Миша. Прочистив горло, Муравьев спросил на последок, где ему искать этого батюшку. —Спасибо. Добрых снов, Мишель, утром увидимся. Его душу охватил тихий ужас. 9.1 Сергей надеялся найти Николая в пределах здания, однако, блуждая по коридорам, интуитивно заглядывая в разные комнаты, он никого не находил. Теперь уже, идя по лестнице, Сережа думал «значит, где-то на первом этаже?..» Нет, и там он его не нашел. Сердце начинало колотиться сильнее и сильнее. Он ведь явно живёт в этом монастыре. Вот только где? «Коль, ну не мучь меня, не прячься» Неужели подвальное помещение? Когда он был маленьким, поговаривали, что батюшка обосновался в подвале здания и живёт там круглый год. Делает он это потому, якобы, что хочет больше монахов себе привлечь. Смотрите, мол, сам в подвал ухожу, место вам освобождаю. Это ещё когда монахов в монастырь в одно время пришло больше, чем он мог вместить. А потом уже так повелось, что из принципа вот батюшка наш сердобольный на верх не пойдет, даже если место для него будет. Не из принципа отец Николая внизу расположился, монахи его точно так же не интересовали. Об этом Сергей догадался многим позже, чем следовало бы. О том разговоре он вспоминал каждый божий день после побега, прокручивал его в голове, ибо помнил дословно. Именно этот разговор был точкой невозврата в их взаимоотношениях. 9.2 День начинался как обычно: утренние молитвы, завтрак, учёба, обед, короткий отдых, который Сережа провел с Мишей в деревне (они отправились за бытовыми принадлежностями вроде мыла, щеток и прочего) В суматохе будней они, как обычно это бывает, не заметили времени. И вот стрелка перевалила уже за три часа дня. Время послушания. Ученики принялись за уборку своей комнаты, однако из-за того, что она была сильно меньше стандартной кельи, один из монахов решил: «И один человек здесь прекрасно справится» Он забрал Муравьева-Апостола с собой. Уже по дороге монах объяснил, что батюшке нездоровится, а потому как все взрослые монахи уходят работать на улицу (был весенний солнечный день, конец мая) ему предоставляется честь поухаживать за больным. «Конечно, с самого утра думал, чем бы мне сегодня заняться. Вот счастье-то за жирным скотом ухаживать» — Думал Сергей, промолчав тем не менее при монахе. —Спустись сейчас в подвал, аккуратно узнай, нужно ему что-нибудь или нет. Если нужно, то раздобудь на кухне, я сообщу им. Если не нужно, то предупреди, что подойдёшь позже. Не забудь только, Муравьев! —Да понял я, понял. Чего сразу "не забудь только"? Как будто он хоть раз подводил кого-то. Сказано — сделано, командир. Вот и пошел Сережа непринуждённой походкой в подвал, где не был ни разу в жизни. Спускаясь по каменной лестнице, Сережа вдруг подумал, почему такое поручение дали именно ему? «У батюшки есть сын, между прочим, того же возраста, что и я» Тут он вновь подумал о Николае, которого нигде не видел уже второй день. «Ладно, может быть, он куда-то уехал, поэтому и попросили другого». Логично же?.. Размышляя таким образом, путь до нужной двери не занял много времени. Без лишних раздумий Сергей сделал пару коротких, но громких стука и вошёл. —Здравствуйте, у меня поручение от... Батюшку он нашел глазами быстро. К сожалению. Он тянул Колю за волосы назад, а после насаживал на свой член. Заметив постороннего в своих покоях, батюшка ботинком пнул сына. Тот упал на спину, а увидев своего товарища, отполз назад, к стенке. Теперь я хочу задать вопрос к читателю: Что бы вы сделали в такой ситуации? Вот и главный герой растерялся, собирая себя по частям. Его хороший товарищ, лучший друг сразу после Миши, тихий и неконфликтный Коля подвергался насилию со стороны собственного отца и главной фигуры этой церкви? Спустя секунды осмысливания произошедшего, из рта Муравьева прозвучало громкое: —Ебаный ты педофил. Он быстрыми шагами добрался до Николая, взял за локоть и поднял сопротивляющееся тело. В глаза пока что смотреть побоялся, знал, что увидит в них священный ужас. Белые стены коридора, ведущего в злосчастную комнату, отражали свет, благодаря чему лицо Коленьки было видно хорошо. Оно было цвета, сродни самим стенам — белоснежное. Они стояли на месте. Лицо такого маленького и испуганного, словно мордочка дикого зверька, Николая Романова, было в ладонях у Серёжи. Он внимательно осматривал его, не удерживаясь и попеременно смотря в глаза. Пустые такие глазища. Ран, помимо тех, что на уголках губ, на лице замечено не было, однако Сергей не спешил выпускать его из рук. —Коленька, милый, хороший, расскажи ради бога что это было, я умоляю тебя — каждое слово чередовалось поглаживанием по щеке, волосам или всему вместе. Но Коля не отвечал, он стеклянными глазами смотрел, кажется, смерти в лицо. Только так можно было отписать ужас, который он испытывал. —Коль, давай уйдем отсюда, хочешь? Коль, на улицу, на свежий воздух? Теперь глаза, кажется, покрытые толстым таким слоем хрусталя, бегали от одного его глаза к другому. И вот они не выдержали. Покраснели. Маленькие бисеринки слез покатились по щекам, разбиваясь о камень. Ни Николай, ни Сережа не помнили того, как оказались на улице, во дворе церкви, собрав собой много гневных выкрикиваний со стороны монахов. Правда, единственной их претензией было, что молодые люди не работают, так еще и без дела шастают. Поэтому ни одна из фраз, брошенных монахами, не долетела до адресатов. Они уже бежали без оглядки в сторону деревни. По инерции ли, интуитивно ли, но добрались парни до места, на котором обычно отдыхали Миша и Сергей. 9.3 Высоченная ива, скрывающая своими густыми ветвями любого, кто будет нуждаться в этом. Особенно сейчас, летом, подойдя к необхватному стволу дерева, нельзя было разглядеть то, что делалось за пределами зелёной кроны. Все благодаря листьям, они пропускали лишь свет. Место могло бы иметь огромный потенциал среди молодежи: летом здесь можно было спастись от зноя и посторонних глаз (ива росла близ деревни, рядом с рекой), а зимой, если бы только протоптать узкую дорожку, можно было бы любоваться тяжёлыми от снега ветвями. Однажды с наступлением холодов Сережа привел на это место Колю. Они нечасто проводили время вдвоем, однако ценили каждую минуту в сопровождении друг друга. Странно, что тот ни разу не был здесь. Он, в отличие от младшей состовляющей поселения, не боялся монастыря по понятным причинам. В тот день Сережа как раз-таки и осознал одну простую истину: он любит Николая. Пусть пока что это была только подростковая любовь. Он знал, что в будущем она обязательно перерастет в настоящую, хоть и немного отличающуюся от "нормальной". С самого утра Коля был не в духе. Не так, как это состояние проявляется у нормальных людей: в злости, агрессии, вспыльчивости — нет. Он был излишне тревожный. Один раз даже повысил голос на младшего ученика, после, конечно, извинился перед ним. Вот что из себя представлял Коля, когда был не в настроении. Поэтому было принято решение, отвести его к иве. Развеяться там, прогуляться. В перерыве между занятиями и помощью монахам они сбежали к реке. Сережа знал дорогу, по которой они бы не увязли в сугробах, поэтому добраться удалось без происшествий. Уже на месте стало ясно, что Романов не просто редко выходил к Иве, как это делали все учащиеся, он не бывал здесь вовсе. Такие горящие восторгом глаза навряд ли ещё когда-нибудь удастся увидеть человеку. Как хорошо, что Муравьев-Апостол — зритель "с первых рядов". Он во всей красе запечатлел и сохранил в памяти увиденную картину. В тот момент друга хотелось поцеловать. Совсем не важно, что он ещё не знал, что такое "целовать". Хотелось положить ладони на горящие румянцем щеки, согреть их от нещадного мороза. А потом, когда бы они устали стоять, упасть спиной в сугроб. Коля бы любовался голубым небом, видневшимся меж ветками, а Сережа — Колей. Как жаль, что глаза Серёжи открылись только за год до восемнадцатилетия. «А лучше бы не открывались вовсе» — часто думалось ему. И вправду. Если бы он не знал о своей любви к Коле или если бы совсем не любил его, жилось бы многим проще. Но лучше ли? 10 Во время бега они не расцепляли руки. Когда они успели ухватиться друг за друга тоже не понятно, однако, добежав до спасительницы-ивы, они наконец-то почувствовали себя в безопасности. Оцепенение прошло. Придя в себя, Николай выпустил ладонь друга из своей собственной руки и отошёл назад. Он прислонился к стволу дерева, пытаясь то ли врости в него, то ли найти спасение от неизбежного разговора, замереть на век и слиться с природой. Стой здесь и готовься к предстоящему вопросу хоть тысячу лет, Коля все равно оказался бы не готов. Никто из ныне живущих людей не смог бы на его месте объясниться самому родному человеку, что вообще произошло. Пугливый и слабохарактерный Романов уж точно не мог. —Коля — молчание — мы в любом случае должны это обсудить. Ну, он хотя бы открыл глаза. Правда взгляд направлен куда угодно, только не на него. —Можно я к тебе подойду? — это только предупреждение, констатация факта. Ответ не требуется уже потому, что он начал подходить уже во время озвучивания вопроса. — Я буду молчать и внимательно слушать, а ты мне все при-все расскажешь, хорошо? Коль — рука аккуратно так касается плеча — я твой друг, ты можешь со мной поделиться. Тяжёлый вздох, недолгое молчание. —Я люблю тебя, Коля. Пожалуйста, ответь мне. —Прости меня, Сережа. Хороши ли слезы? Слезы счастья, например, когда у любящей пары рождается ребенок, определенно да. Слезы грусти, когда ты выплакал все глаза из-за печальной концовки книги, тоже, думаю, хороши. Злые слезы, когда от обиды рвать и метать готов, но из-за кома в горле и слова проронить не можешь, лишь рыдаешь постыдно, тоже хороши. Хороши хотя бы потому, что ты выплачешься, и тебе станет легче. Если ты ещё и выговоришься кому-нибудь, то камень с души упадет такой, что мир покажется лучше, чем был некоторое время назад. Когда душа была полна злости. Но что делать, если в душе пусто? Маленький мальчик столкнулся с гадостью, на которую способен человек, слишком рано. Он уже привык, что кто-то может его подчинить. Даже кот, проведи ему только раз рукой против шерсти, зашипит от негодования. А Коля вот не зашипит, он же не кот: с ним можно делать что угодно. Таким образом, ни обида, ни злость в душе Романова не скапливались. Скапливался только страх как бы не заслужить больше, как бы не получить дополнительную порцию унижений. Что, в таком случае, значат его слезы сейчас? Хотел бы сам Коля узнать, что он чувствует. Не плачь, Коля - нет, пусть лучше выплачется; Все будет хорошо — разве, Серёж? Ты в этом точно уверен? Тише-тише-тише — ему незачем сдерживать себя. И без того девятнадцать лет молчал (в этом Сережа был уверен) Вот и оставалось лишь молча поглаживать по дрожащим плечам, по волосам, по спине, которая отлипла от ствола ивы. Гладить, успокаивать, прижимать его грудь к своей, чтобы было хотя бы ощущение того, что теперь-то Коля в безопасности. —Мне не за что тебя прощать, Коль, ты не виноват. Почему ты раньше не сказал мне? Мы бы сбежали, мы бы обязательно сбежали из этого кошмара! —Нет, что ты такое говоришь, постой — снова шаг назад. Некоторая заминка.— Я должен сказать, что он не мой родной отец, Сережа.. Ожидалось продолжение начатого предложения. Оно не последовало. —И что? Если ты думаешь, что от этого ситуация сделалась лучше... Коль, я даже не представляю, что он делал с тобой. —Дальше того, что ты видел... не заходило. Хотелось схватиться за голову (свою или его?) и начинать рвать волосы. —Коленька, ну не говори это таким спокойным голосом, будто все в порядке вещей. — Он старался, да, старался говорить спокойно, но интонация уже превращалась в истерическую. — Давай..Давай сядем вот тут — указал на место возле ствола дерева, где росла мелкая и сухая трава. Кивок. Они присели, куда было предложено и, помолчав пару минут, продолжили разговор. —Ты мне сейчас объясни что-нибудь, пожалуйста, иначе я с ума сойду, Коль.. —Ты обещаешь выслушать и постараться понять? Что. Здесь. Можно. Понимать? Тем не менее, ответное «Да, я постараюсь», убедило Николая, что теперь нужно приступать к рассказу. 11 Когда мне было пять лет, моих родителей арестовали. КГБ заявилось к нам среди белого дня. Я помню это, будто все случилось вчера. Им выдвинули обвинение в угрозе национальной безопасности. Моя фамилия тебе о чем-нибудь говорит? Семья моего отца переехала из Петербурга. Кажется, это прадед был инициатором бегства. Он предчувствовал крах империи и, между прочим, не прогадал. Они поселились в Сибири, жили не слишком зажиточно. Внимания тоже к себе много не привлекали (так мне рассказывал отец) Потом началась Великая Отечественная. Про нее мне тоже говорили. Отец родился в 1942-м, не помнил войну вовсе, зато дед помнил. Хоть красных он не любил, откровенно говоря ненавидел, за Родину воевать пошел добровольцем. До самого Берлина дошел, у него и медалями вся грудь была увешана. Пока дедушка с бабушкой были живы, нас, как семью особо отличившуюся как в тылу, так и на фронте, не трогали. Зато когда в начале умерла бабушка, а после и дед — мне тогда было четыре года, а, может быть, и около пяти, в общем , помню я это время — государство долго ждать не стало. Ты не удивляйся, пожалуйста, что я все так хорошо помню. Я ни дня с тех пор не прожил, их не вспомнив. Отцу было около тридцати, а мама на пару лет его младше, на сколько помню. Его забрали и, недолго думая, расстреляли. Гос измена или... не помню, Сереж. Как мама испугалась.. За меня, может быть, испугалась. Папу она любила очень, они ещё до моего рождения они были влюблены друг в друга. Она тогда сразу собрала вещи, все ценные бумаги, главное, семейные реликвии взяла. Если хочешь, я их тебе покажу даже. Как ты мог понять, приехали мы в эту самую деревню. У меня здесь тоже бабушка жила, старенькая правда. Через год, наверное, после переезда скончалась. За ней присматривала ее дочка, мамина сестра младшая. Теперь я к ней время от времени наведываюсь. Редко, правда. Кажется он уже забывал, с чего начал рассказ и почему он его начал. Романов, кажется, сказал все, кроме главного. Ах да.. Маму нашли даже здесь, на Урале. Она наказала спрятать вещи и все, что привезла с собой. А меня оставила тете Маше (это ее младшая сестра) Тетя Маша что раньше была очень религиозная, что сейчас.. такая же. Она отдала меня в этот приют. Первое время навещала, потом перестала. Приносила только письма мамины. А как только я научился писать, дала адрес, чтобы я от своего имени отправлял. Хочешь спросить, что случилось с мамой? Ее отправили в колонию-поселение. Что очень странно, назад в Сибирь. Она и сейчас там находится. Пишет, правда, редко. Ее жизнь сломалась слишком быстро, я ее понимаю и не осуждаю. Я хотел поехать к ней, чтобы увидеться. Она пока что против, но я обязательно ее уговорю. И про родных не рассказывает, хотя я и сам делал всего две попытки расспросить о них. Говорит, при встрече объяснит. Вот и все. —Ты не рассказал самого главного — Сережа понимающе положил руку на плечо другу. —Он высылает ей деньги. За то, что я делаю, он высылает деньги. Год назад обещал, что увезет к маме на пару дней. Не сложилось. 12 В теплых и крепких дружеских объятиях было так приятно находиться. Тебя сжимают до хруста в позвоночнике, а тебе вот все равно приятно. Долго ли это продлилось? Думаю, да. Время близилось к вечеру, когда Николай окончил рассказ, сумерки опустились на поселение, когда они наконец отстранились друг от друга. —Коль, посмотри на меня. Пожалуйста. Сколько он высылает твоей маме? —Какое это имеет значе.. — не успел он договорить, как Сережа продолжил. —Да, да, это не имеет значения. Тебе уже есть восемнадцать. Мы можем уехать. — Видя, что лицо друга быстро переменилось, а губы уже было открылись, чтобы что-то возразить, он быстро продолжил. — Нет, не перебивай теперь ты, прошу! Это все, абсолютно все неправильно. Он больной человек, который использовал ребенка. Мало ли сколько он уже жизней таким образом поломал? Я не хочу, чтобы ты стал одним из утопленников или висельников. В таких условиях же невозможно жить, Коля.. Мы уедем в город, заработаем денег. Я обещаю, что мы найдем твою маму и поможем ей. —Нет, нет, ты говоришь несуразные вещи. Они - те, кто сейчас хозяйничают в городах — убили моих родных, из-за них разрушилась моя семья. Что же будет, если они узнают обо мне? Не от темноты, наступившей так скоро, его зрачки были расширены. Он боялся, причем боялся до одури. Кажется, ещё два предложения на тему побега и у коли сработает рефлекс "бей или беги". —Ты думаешь, на тебя там охоту устроили? Времена меняются, советская власть постепенно сходит на нет, я чувствую это! —Когда времена поменяются настолько, чтобы невинных людей перестали убивать, как мух, тогда я готов буду поехать с тобой. Ведь сейчас нам будет лучше тут? Сереж, скажи что-нибудь? —Нам? Нет, Коля, я давно думал о том, чтобы уехать отсюда поскорее, восемнадцать лет ждал. А ты говоришь остаться насовсем с этими наголову отбитыми людьми? —Что ты говоришь? Тише, прошу. Взгляд бегал туда сюда. Того и гляди, молиться начнет, глупый. О, вот уже за свой крест схватился. Попал ты, Серёженька... —Хорошо-хорошо, споко-ойно — руки Серёжи опустились туда же, на николаевы, которые обхватили крест, и теперь пересчитывали острые костяшки пальцев. Потом взяли одну его ладонь и начали поглаживать. —Я давно хотел тебе сказать — пауза — я тебя люблю. Опущенная прежде голова теперь лишь слегка приподнялась. Теперь Сергей смотрел на Колю исподлобья. Снизу вверх. —Ведь я тебя тоже. — Понимает ли он?.. —Я люблю тебя по-настоящему. Как девушка любит парня, а парень девушку. Нет, кажется, не понимает. В общем-то, теперь уже понял наверняка... Ладонь юркнула из рук Муравьева-Апостола. —Да ты не в себе..Прости нас, грешных, Господи, ибо не ведаем, что творим* — шепотом произнес он. В этот момент Сергей Муравьев-Апостол окончательно осознал, что он потерял возлюбленного. Вернее сказать, шанс на счастливую с ним жизнь. Пустой взгляд был устремлён на друга. Когда тот встал, отряхнулся и, подождав пару секунд самого Серёжу, пошел в приют, взор был все ещё прикован к нему. Оставшись в полном одиночестве, долго Сережа смотрел в сторону ушедшему. Думал обо всем и ни о чем сразу. Не мог его разум осознать, как человек мог быть настолько сломан религией. Променял любовь (ведь Сережа знал, точно знал Николая; не мог он в нем ошибаться) на церковь. На жирного попа, дожидающегося Колю (его Колю!) в своем грязном подвале. Да, грязном. Здесь все было грязное. Включая самого Серёжу. Все вещи будто бы прогнили. Становилось дурно. Единственный человек, которого было покидать тяжелее, чем Романова, это Михаил Бестужев-Рюмин. О нем забыть было тяжело. Той же ночью, пробравшись в приют перед рассветом, Сережа собрал свои вещи. Все до единой, все, что нажил за свои восемнадцать лет. Посмотрел в последний раз на друга. Он мирно посапывал, видел, может быть, хорошие сны. Не догадывался, что встретит своего товарища и соседа по комнате в следующий раз только спустя двадцать лет. Так же тихо как вышел из приюта, Сережа зашёл во двор к дяде Васе. Хорошо, что противной, гавкающей собаки у него не было. Почему к нему? Просто он знал, что дядя Вася каждую неделю уезжает в ближайший город, а возвращается уже с горой продуктов. Давно уже Муравьев продумал, что сбежит именно так: соберёт вещи, напросится попутчиком и... И больше никогда сюда не вернётся. 13 История была слишком личная, слишком сокровенная и интимная. В ней Сережа поступил как последний мудак, когда бросил своего возлюбленного на произвол судьбы. Силой надо было увезти из этой секты. «Не смог тогда, так увезу сейчас». «Где бы ты ни прятался, я тебя найду, чертова ты императорская кровь». Оставался только подвал. Все остальные места он исходил за короткое время вдоль и поперек. И всё-таки судьба действительно, как писал Грибоедов, «проказница-шалунья», если уж повторяет вечер рокового дня. Сергей Муравьев-Апостол спускается вниз той же лестницей, что и двадцать лет назад. Даже идя быстрым шагом, он понимает, что внутри, собственно, также ничего не поменялось за прошедшие годы. Вот умора-то. Единственное, что действительно отличалось теперь, так это его намерения. Если тогда он был безвольным мальчишкой, которого заставляли фамильярничать со старшими, которого наказывали за любое высказывание против слова старцев, которого, наконец, словно раба, сделали обязанным слушаться прихотей "больного" и "несчастного" батюшки, то сейчас же все было совсем иначе. Сегодня монастырь встречал уже сформированного и серьезного мужчину, который по несчастливой случайности воспитывался в этих местах. Дверь. Она, как думал Сергей, скрывала за собой что-то ужасное. Что-то на уровне минета старому попу. Сережа был действительно готов к любому исходу. Однако, войдя в келью, мужчина увидел картину не столько ужасную, сколько убогую. Это определение точно подходило как к внутренней обстановке комнаты, так и к самому батюшке. Внутри не было ничего, кроме кровати и небольшого стола с задвинутым под него табуретом. Само собой, не считая икон, крестов, православных картин и прочей атрибутики христиан. Старец выглядел дурно. Сколько ему уже, лет сто, наверное? По виду точно не меньше. Он лежал на кровати в своем традиционном облачении, накрытый белым одеялом. Потому как голова была ближе к противоположной от двери стене, он сразу заметил гостя. Заметил и узнал. Это стало ясно. Не видно наружно, но ощутимо внутренне: как будто бы старик даже дышать перестал, одновременно с этим вперив взгляд в Сергея. Пустой взгляд. Он уже смирился, что я его убью? Эти мысли вытеснили здравый смысл, который кричал, что Николая-то здесь нет. Ноги, очертания которых виднелись под одеялом, были похожи на две палки. Старик в целом был какой-то сухой и маленький. Седая борода и остальная растительность на голове скрывали за собой множество морщин и серость лица. Точно труп, пролежавший по меньшей мере пару суток на улице, кто-то решил оживить. —Не узнаешь, Сережа? — проскрежетал голос из еле как открывающегося рта. —Такого ублюдка попробуй забудь — иронично произнес в ответ. — Помню, Марк Никифорович. Приятно, что и вы не забыли. —Я знал, что ты однажды вернёшься. Знал, и что тебе понадобится вернуть. —Подонок, называй его по имени. Может быть, он все эти годы был для тебя "что". Безымянной игрушкой, мальчиком для утех, но теперь-то ты ответишь за все. —Нет, Сережа, ответ я буду держать перед богом. Ему я сознаюсь во всем. Когда-то он направил меня на верную дорогу, а в скором времени накажет за все мои грехи. Как я того заслужил. Смех так и вырывался наружу из сергеевой груди. —Хочешь сказать, это бог тебе подсказал малолеток носиловать? Смешно однако. —Дьявол! Знаешь ли ты, отчего я такой? — тут он дрожжашей рукой сделал символический жест, как бы показав себя. — А ведь мне только шестьдесят пять лет. Услышанная информация действительно поразила Сергея. Он замолчал. —Я много грешил: не веровал в бога, когда уже был предводителем храма, причинял детям зло — позволь мне закончить: остановил он бывшего воспитанника от злого выпада — я врал, обманывал. Этот список можно продолжать долго, но, как я думаю, временем ты не располагаешь. Молчание как знак согласия в ответ. Хотелось дослушать до конца. —Когда я начал спускаться вниз почти сразу после... той ситуации, со мной сделался удар. Я покатился по лестнице, получил много травм, пролежал там несколько часов, будучи в сознании. Тогда ко мне снизошло озарение, что я самый низкий из людей. Бог дал мне знак, и я его понял. Когда церковнослужители вернулись с работ, когда они меня нашли, началась настоящая кутерьма. Из-за этого ни твоего исчезновения, ни исчезновения Михаила не заметили. А когда спохватились, было уже слишком поздно. Мы лишь надеялись, что никаких проблем не последует. Ты потерял друга, сбежал, ненавидел церковь и, верно, самого бога из-за меня. А сейчас ты и вовсе решился на смертоубийство. Но тем не менее, я тебе благодарен. Если бы не ты, я бы умер насильником. —Ты и без того умрёшь педофилом. А убивать я тебя не буду. Сам подохнешь. —Во истину так — тихо, но смиренно произнес старик. —Я заберу Николая. Хочет он того или не хочет. Силой увезу, похищу, если того потребуется. Где он? —Коля заходил утром, больше я его не видел. Обычно он навещает меня в обед и вечером. Последний раз он осмотрел помещение, бросил взгляд на батюшку и вышел. Хотел бы Муравьев-Апостол, чтобы все сказанное попом оказалось правдой. Да, николая он здесь не отыскал, однако увидеть этого человека было приятно. В таком-то состоянии. Справедливости ради, после подобной исповеди, глубоко в душе он посочувствовал батюшке. 14 Непроглядная темень пугала. Однако страшна была не густая темнота, черт пойми что скрывавшая в себе, а блуждавший, может быть, Коля в ней. Кто знает, за каким дьяволом пошел он в такую ветреную и промозглую погоду.. собственно даже не понятно куда и зачем он пошел. Отправиться за ним? А куда? Сидеть на месте тоже не получалось, ведь фантазия то и дело подкидывала варианты, в которых Коля так или иначе оказывается в беде. Рука быстрым движением достала из кармана пальто телефон. 21:03 На что он только потратил день и такое драгоценное сейчас время? Именно об этом размышлял мужчина, когда выходил из монастыря. Сейчас Сергей направлялся в храм, резонно приняв решение оставить приют и деревню на крайний случай. Вероятность найти Колю там была мала. Второй раз за сутки он оказывается в церкви. Приоткрытые двери наводят на мысли «наконец-то». Словно кошка крадётся к своей добыче, Сергей пробирается вглубь церкви. Тихо, чтобы он не услышал. Разбушевавшийся ветер потушил бо́льшее количество свечей. В большинстве залов было темно, виднелись лишь очертания предметов: лавок, разъемов окон и дверей, картин — убранство комнат не впечатляло своим богатством, впрочем, все самое ценное находилось дальше. Открыв дверь, ведущую к алтарю, перед Сергеем предстала невероятная картина: Мужская фигура стояла на коленях в свете десятков свечей, в то время как остальное помещение поглотил мрак. Иконостас сиял, выделяя на своем фоне слегка поддрагивающего Романова. Николай был повернут спиной к нему, к Сергею, поэтому не мог видеть его горящие восторгом глаза. Исступленный шепот доходил до ушей Муравьева, однако слов было не разобрать. Даже при большом желании Сергей не смог бы вслушиваться в молитву, слишком он был занят пожиранием глазами любого, даже самого крошечного движения человека напротив. Слишком мгновенный перепад эмоций произошел у него в душе. От терпеливого и трепетного ожидания встречи до желания придушить возлюбленного на месте, сейчас. А потом, разумеется, удавиться самому. Хотелось всего и сразу, но Сергей Муравьев-Апостол продолжал стоять на своем месте, попеременно дыша, чтобы не дать себя обнаружить раньше времени. Он любовался лучшим, что ему только удавалось видеть в своей жизни — Николаем Павловичем Романовым, так воодушевленно и искренне просящим бога о чем-то.