Собственный его мужик

Плохиша трясёт, и Джаббер болтает с ним, пока тот трипует — рассказывает и про смесь ядов, и про галлюцинации, и про то, как мало людей обычно переживают его ранения. Говорит, как больно смеяться, когда у тебя сломаны рёбра, как надеялся, что Плохиш выложится в следующей битве, и как разочаровался. Потом Плохиш начинает плеваться и хрипеть, и Джаббер даже думает, что его товарищ по играм сейчас умрёт — пока не видит, что тот задыхается от смеха. — Да ты там веселишься, а? Давай-ка я присоединюсь. Он ложится рядом, и они дружно хохочут, пока смех Плохиша не переходит во всхлипы, и он не начинает реветь. Джабберу быстро перестаёт быть так уж весело, хотя обычно он совсем не против того, чтобы смеяться в одиночку, даже если кому-то другому больно. Он хмурится и перекатывается поближе. — Эй, Плохиш. Так неинтересно, — говорит он и хочет ущипнуть его за щёку. Как только его рука касается натянутой и окровавленной кожи, его обдаёт сначала жаром, потом холодом, а потом в голове становится больно и громко. Он видит себя в битве, и видит белокурую женщину, и глубокий-глубокий колодец, и ему больно и страшно, и… Джаббер открывает глаза и пялится на Плохиша. Охуеть. Охуеть. У него есть родственная душа. Вот этот паренёк — это его родственная душа. У него есть мужик, целый его собственный мужик, которого, типа, боги ему ниспослали или что-то такое. Джаббер усаживается ближе, трогает Плохиша по лицу — в самом деле, и горячо, и холодно, и хорошо от контакта, и плохо от ядов. Бля. Не издохнет же он тут, да? Было бы, наверное, тупо их тут сочетать браком на небесах, только чтобы Плохиш сразу же сдох. У Плохиша улыбка сползает, и он, видимо, отходит уже, и Джаббер трогает его сухие губы с запёкшейся кровью, и ему круто. У него есть собственный человек — вот этот крутой, сильный парень, который ему сегодня рёбра сломал и по сломанным же и отпинал, это не просто парень, а его собственный. И его можно трогать, и будет кайфово. Охуеть можно. Джаббер не знает, как по связи что-то прицельно посылать, так что просто открывает всю голову для него — хотя он, пожалуй, и до этого не закрывался. Открывает и щенячий восторг, и возбуждение взрослого такого кобеля, и недовольство ядом от старого дряхлого пса. — Давай-ка, отходи, — говорит Джаббер, гладит по шее. Шейка тонкая и маленькая, замечательно обхватывается рукой. Интересно, он ему потом пальцы-то не переломает? Вот бы переломал. Они же, типа, совместимые — значит, и торкать их должно от одинаковых вещей. — Умирать нельзя, — говорит Джаббер, зарываясь в волосы пальцами. Волосы сухие и ломкие, вообще не такие, как Джаббер ожидал. Интересно, а Плохиш его за волосы потом оттаскает? Если хорошо попросить? Интересно, чтобы попросить, надо будет к уборщикам примкнуть, или Плохишу понравится, если к нему будет по свистку прибегать трахаться вандал? Они трахаться-то будут? Наверное, будут — обычно родственные души так делают. Он вот очень хочет. Пытается послать эту мысль по связи — может, он отойдёт быстрее. Всё-таки нельзя долго так от галлюциногена отходить. — Я тебе потом что поприятнее намешаю. Давай, просыпайся, — говорит Джаббер и чувствует, как пелена яда постепенно сходит — не его собственная, а та, что у него в голове от Плохиша остаётся. Как-то он херово дозу рассчитал. Сам бы от неё покайфовал минуточки три, а этот уже сколько не отходит, семь? Восемь? Надо было засечь, но он же не думал тогда, что этот мужик — его собственный. Собственный его мужик. Охуеть просто. Джаббер притирается к его боку и закидывает на него ногу — вот надо ему так закрыто одеваться? Вообще трогать негде, а жарко и громко становится только, когда кожа к коже. У него теперь в любом случае в голове фонит Плохишом, и будет, наверное, всегда фонить — было бы круто. Его собственный мужик, у него в голове. Интересно, можно ли ему прям отдельные мысли посылать? Анекдотами, там, обмениваться, или какими-нибудь пошлостями? Плохиша перестаёт трясти, и Джаббер смотрит на его красивый профиль. Плохиш смаргивает, морщится болезненно, закрывает глаза, открывает снова, смотрит на него — и фонит удивлением, злобой и непониманием. — Двигаться не очень, а? — говорит Джаббер как может ласково, играя с его волосами. Плохиш фонит злобой сильнее, а ещё — беспомощностью. Джаббер хмурится — уж не думает ли он, что ему какие-то там Зодил и его компания важнее, чем его собственный мужик? Что он его тут, насиловать будет? Добивать? Своего собственного мужика? На кой чёрт? — Хочешь, я тебя к твоим отнесу? — говорит он, пытаясь направить мысль ему в голову по волшебным внутренним каналам. Нихера у него не получается, наверное, но Плохиш смаргивает и начинает фонить растерянностью, немножко отторжением и… О. О. Он фонит растерянным принятием, и у Джаббера щас встанет, если он не сконцентрируется на выживании. — Давай, давай сюда, — говорит Джаббер и поднимает его легко, закидывая на плечо, хотя хочется вылизывать ему лицо под фон чужого принятия у себя в голове. — Щас тебя к твоим доставим, и они тебя быстренько подлатают. Ты же ко мне придёшь, если они меня, там, в плен возьмут или ещё чего? Плохиш что-то мычит злобно, но внутри Джабберовой головы обдаёт его подтверждением. От родственнодушного одобрения становится хорошо и свободно, и идти легче, и нести его. Джаббер лыбится и выносит его из пещеры.