Эпитафия

      «Давай… напишем друг другу эпитафии».       Упустив долгий разговор о том, что такое “эпитафия”, юноши переглядывались, некогда думая о своем. Эндрю хоть и стоял неуверенно, скрючившись, словно его тянуло к земле гораздо раньше своего срока, но в его голосе читалась твердая решимость. Только Богу известно, как долго он готовился предложить эту затею, но это казалось ему чем-то сокровенным, подобно клятвам на крови или обещаниям самому близкому другу.       — То есть… По-твоему, я должен представить, будто ты отчалил на тот свет и теперь я придумываю слова для твоего могильного камушка? — Ганджи был не то что в ужасе — он вовсе не понимал этой концепции. Но, видя то, как в Эндрю просыпается хоть и редкая, но все же воля к жизни, он был просто не в праве отказать.       Так как ему это сделать? Какие слова подобрать? У него всегда были с этим проблемы, а тут нужно стараться вдвое больше, а то и втрое.       — А что обычно пишут?       — Ну… Обычно эпитафия содержит в себе слова любви и скорби по усопшему. Какой это был человек, какой вклад он внес в жизни каждого. П-понимаешь?       Понимает… Но легче от этого не становится. Так и написать? «Ты был крутым приятелем, хоть и очень пугающим. А еще ты практически никогда не улыбался, но если делал это, то это даже не выглядело так ужасно, как могло бы»? Такое определенно будет миленько смотреться на граните, особенно с облачков. Почему ему вечно приходят в голову такие дурацкие идеи!       — Ну что, п-придумал? — заикаясь, Эндрю подхватил приятеля прямо в разгар его негодования к письму и буквам. Но вся эта тема с могилами и уходом на тот свет действительно делала его несколько взбудораженным, и практически любого нормального человека это насторожило, да вот только Ганджи было не привыкать. Для Эндрю это действительно имело весомое значение, буквально дело всей его жизни.       — Да-да, сейчас…       Тщетно попытавшись выпрямить скомканный ранее листок бумаги, Гупта усердно делал задумчивый вид, готовясь прочесть свою легендарную эпитафию, на деле же глядя в почти абсолютно пустой лист с размазанными чернилами и несколькими глупыми закорючками — его злое лицо, а рядом голова Эндрю с лопатой и дурацкой улыбкой. Он практически никогда не выпускает ее из рук.       — Кхм… «Пускай мы были знакомы не так долго, но ты успел меня выбесить гораздо меньше всех остальных. Тебя всегда привлекали пугающие вещи, но тебе это типа нравилось, и, мне кажется, это хорошо? Ты был х-хорошим другом. Даже очень. Но твои идеи порой действительно очень странные! Надеюсь, теперь ты нашел покой и все такое».       Закончив и выдержав короткую паузу, юноша решился взглянуть на рядом сидящего парня, что буквально почти светился от радости и чуть ли не маниакально всматривался в него все это время. Стоило добавить больше слов о его стремной натуре…       — … Нормально?       — Очень хорошо. Для первого раза неплохо. Т-теперь хочешь послушать мою?       Теперь Ганджи был готов к чему угодно, думая, что самое страшное для него уже позади. Удивительно, но Крейсс почти даже не волновался. На него слишком успокаивающе действует вся эта мертвецкая тематика.       Аккуратно держа эпитафию перед собой, могильщик делал все так, будто был рожден для этого. Чтобы находить облегчение там, где каждый видит только боль и нескончаемый страх.       Но даже это не смогло полностью избавить его от дрожи в голосе, который и так было едва слышно. Ганджи уже хотел сам прочитать его послание, но Эндрю настоял на том, чтобы прочитать его лично. Вслух.       «Человеку, что стал мне самым дорогим другом. Впервые за все годы земной жизни. Мне нет места под Солнцем, но рядом с тобой я впервые ощутил его тепло на своей коже».       «Надеюсь ты наконец-то обрел свой дом».       Ганджи был просто в ужасе. Даже не от того, с какой серьезностью он подошел к этой, казалось, изначально безобидной задумке, а от того, какие именно слова он выбрал для этого. Неуверенность и зажатость Крейсса выражалась в каждом его движении и слове, но когда он писал, это все улетучилось подобно пеплу. Хотя почерк заметно страдал, а буквы то тряслись от страха, то прыгали по листу, но это не отменяло их пугающей до дрожи глубины. И вдруг ему стало стыдно, с какой ребяческой глупостью он написал эпитафию для него. Эндрю, черт тебя подери, Крейсс!       — Ого…       — Думаешь? Очевидно, мое смятение и станет моей эпитафией. Но твоя мне понравилась больше.       — Не ври, это было просто ужасно.       — З-зато от всего с-сердца!       — Ты понимаешь, что ты наделал? Мне можно хоть сейчас ложиться и умирать!       — Н-нет! Я вовсе не хотел!       Ганджи, конечно, дурачился, особенно потому, что Эндрю воспринимал эти шутки слишком близко к сердцу и был готов рыть яму самому себе, но эти слова никак не выходили из его головы. Не каждый день тебе посвящают посмертную эпитафию, в которой говорят о том, насколько ты дорог кому-то… И он по-настоящему ценил это. Как бы он не любил подшучивать над Крейссом и обещать прикончить его его же лопатой, а потом закопать прямо у входа в поместье.