Побочный эффект
7 февраля 2026 г., 15:43
Комната девочек в башне Гриффиндора тонула в предзакатном розовом свете. Воздух был густ от запахов духов, пудры и едва уловимого, сладковато-пряного аромата, исходившего от маленького пузырька в руках Лаванды Браун.
Она сидела на краю своей кровати, сверкая глазами, и с маниакальной тщательностью встряхивала флакон. Рядом вертелась Парвати Патил, её лицо выражало смесь любопытства и нарастающей тревоги.
— Лав, давай ещё раз обсудим, — прошептала Парвати, бросая взгляд на дверь. — Почему бы не дать ему обычное возбуждающее зелье? Это же проверено, безопасно… ну, относительно. Зачем такое… специфичное?
Лаванда фыркнула, её пухлые губы изогнулись в уверенной улыбке. Она посмотрела на своё отражение в зеркале и поправила локон.
— Потому что, если я дам его, он набросится на первую, кто окажется под рукой. А Анджелина сегодня в отличной форме, — Лаванда скривилась. — Мне нужно, чтобы он хотел именно меня. Только меня. Потому что в этом-то и вся суть — его сердце уже моё. Зелье лишь… снимет последние барьеры.
— И ты настолько уверена в его чувствах? — Парвати всё ещё сомневалась.
— Абсолютно! — воскликнула Лаванда, и её глаза засияли. — Ты видела, какой он мне комплимент сегодня сделал после зельеварения? Сказал, что мои новые духи пахнут «интересно». И подмигнул! Он всегда мне подмигивает! Это же очевидно, он просто стесняется, Фред и Джордж всегда дурачатся, но под этой клоунадой бьётся нежное сердце. Моё сердце.
В соседнем кресле у камина, почти растворившись в тени и в собственных мыслях, сидела Гермиона. Её каштановые волосы были собраны в на скорость завязанный пучок, из которого выбивались несколько мягких, прядей. На ней была пижама из молочно-белого шёлка, с тончайшими кружевными вставками на топе и короткими шортиками, вид, совершенно несвойственный её повседневному стилю. Ноги она поджала под себя. На её носу, что было редкостью, покоились очки в тонкой оправе. Гермиона почти никогда их не носила, терпя неудобства и щурясь на буквы — она была свято уверена, что очки ей страшно не идут и делают её похожей на сову, запертую в библиотеке. Она чертовски ошибалась. Очки придавали её умному, сосредоточенному лицу уязвимую, интеллектуальную сексуальность, которую она сама в себе не замечала.
В руках у неё была книга. Шёпот Лаванды и Парвати доносился до неё как назойливый фон, но Гермиона автоматически отфильтровала его как «очередные бессмысленные сплетни про мальчиков». Она даже страницу перевернула, не отрываясь от текста.
Час Икс настал. Дверь в гостиную с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге, запыхавшийся, с взъерошенными рыжими волосами и диким блеском в глазах, стоял Фред (или Джордж?).
Он не вошёл — он ворвался. Его взгляд, острый и целеустремлённый, метнулся по комнате, проскальзывая мимо ахающей Лаванды, мимо замершей Парвати, и… зацепился. Зацепился и впился, как крюк.
Гермиона только подняла глаза от книги, услышав шум, и её брови удивлённо поползли вверх. В голове не нашлось логического объяснения для вида взбешённого (или отчаянного?) одного из близнецов Уизли.
Мгновение сомнения — Фред? Джордж? — разрешилось, когда она поймала его взгляд. В яростном свете камина чётко проступил знакомый бледный шрам, рассекавший левую бровь. След от осколка «Вечношепчущей вредилки», которая на третьем курсе решила не шептать, а взорваться прямо у него в руках. Да, это был Фред.
Она не успела ничего спросить. Тот стремительно пересёк комнату, его длинные ноги делали огромные шаги. Он не сказал ни слова. Его рука, сильная и тёплая, схватила Гермиону за запястье, заставив книгу соскользнуть с её колен на пол с мягким стуком.
— Уизли! Что ты… — начала она, но её уже подняли на ноги и буквально потащили прочь, к двери.
Лаванда застыла с открытым ртом, пузырёк с зельем выпал из её ослабевших пальцев и покатился по ковру. Парвати издала звук, что-то среднее между писком и кашлем.
— Что?! — выдохнула Лаванда, её голос дрожал от неподдельного ужаса и непонимания. — Гермиона?!
Но Фред уже исчез в проёме двери, волоча за собой отчаянно упирающуюся и сыплющую вопросами Грейнджер.
Он нёсся по коридорам, не обращая внимания на её протесты. Его хватка на её запястье была железной, но не причиняла боли — в ней была какая-то лихорадочная необходимость.
— Фредерик Гидеон Уизли! Немедленно остановись и объясни, что происходит! Это приказ! — шипела Гермиона, спотыкаясь. Её шёлковая пижама шелестела, а очки сползли на кончик носа.
Фред что-то бормотал себе под нос, но внятных слов разобрать было нельзя. Он резко свернул в безлюдный коридор седьмого этажа, трижды прошёлся мимо стены, сосредоточенно думая о чём-то — о ней, — и, когда дверь в Выручай-комнату материализовалась, он втолкнул её внутрь.
Комната приняла образ чего-то удивительно простого и конкретного: мягкий ковёр, приглушённый свет и одна большая, невероятно удобная на вид стена, обитая чем-то мягким.
Дверь захлопнулась с тихим щелчком. Фред, наконец, отпустил её запястье, но лишь для того, чтобы двумя руками прижать её к той самой стене, заключив в пространство между своими руками. Его грудь тяжело вздымалась.
— Уизли… — начала Гермиона, поправляя очки и пытаясь придать своему голосу ледяную официальность, но её дыхание уже сбилось.
Он не дал ей договорить. Его взгляд, горячий и совершенно незнакомый, скользнул по её лицу, остановился на очках, на её распахнутых от гнева и страха глазах, на её полуоткрытых губах… И что-то в нём щёлкнуло.
Он наклонился и поймал её губы своими.
Это был не поцелуй. Это было заявление, захват, отчаянная попытка утолить жажду, о которой он, казалось, только что узнал. В нём не было ни шутки, ни привычного балагурства Фреда. Была только чистая, концентрированная, звериная потребность.
Гермиона онемела от шока на целую вечность, её разум отчаянно сигнализировал: «Неправильно! Невозможно! Он спятил!». Но её тело предательски отозвалось на этот яростный, бесхитростный натиск. Тепло разлилось по жилам, колени подкосились.
Собрав всю свою волю, она упёрлась ладонями в его грудь и с силой оттолкнула, высвободив свои губы.
— Уизли! Фред! — её голос дрожал, но прозвучал громко и чётко в тишине комнаты. — Объясни мне, что происходит! Немедленно!
Фред отшатнулся, словно её крик окатил его ледяной водой. Он тяжело дышал, его глаза были стеклянными, но в них начал проглядывать проблеск осознания. Он смотрел на неё — на её сбившиеся волосы, на покрасневшие губы, на очки, сдвинутые набок, на шёлк пижамы, обтягивавший её грудь.
— Я… — его голос был хриплым. Он провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. — Браун… Это всё Браун. Она… она что-то подсунула. Я выпил… Я чувствую… — он снова посмотрел на неё, и в его взгляде смешались мука и то самое обжигающее желание. — Боже, Грейнджер. Я думал, я просто часто о тебе думаю. Но это… это как шторм. Я не мог думать ни о чём, кроме тебя. Только найти. Только…
Он сделал шаг вперёд, но уже не так стремительно, а как путник, вышедший к оазису.
Гермиона прижалась спиной к стене, её ум лихорадочно работал, складывая пазл: Лаванда, зелье, её идиотская уверенность в чувствах Фреда…
— Она дала тебе любовное зелье? — спросила Гермиона холодно, хотя её щёки пылали.
— Не просто любовное, — прошептал Фред, его взгляд снова стал не в фокусе, блуждая по её губам. — Что-то… навязчивое. Что-то, что заставляет хотеть… того, кого уже хочешь. Я думал, это шутка. Я думал… — он снова провёл рукой по волосам, сжимая их в кулак, будто пытаясь причинить себе боль и протрезветь. — Но это не шутка. Это ты.
И в этих двух словах — «Это ты» — прозвучала такая невыносимая, неотфильтрованная правда, что у Гермионы перехватило дыхание. В его глазах она видела борьбу между зельем и его истинной волей. И, возможно, чем-то ещё.
— Держись подальше, — скомандовала она, но в её голосе уже не было прежней твёрдости. — Мы найдём противоядие. Мы…
— Противоядие, — перебил он её, и на его губах, наконец, мелькнуло слабое, искривлённое подобие его обычной ухмылки. — А если я не хочу его, Грейнджер? А если… этот адский эликсир просто сорвал все крышки с того, что и так кипело внутри?
Он смотрел на неё. Не на Лаванду, не на какую-то абстрактную девушку. На неё. На Гермиону. В её нелепых очках и шелковой пижаме.
И в тишине Выручай-комнаты, пахнущей теперь не только магией, но и их смешанным дыханием, повис вопрос, на который пока не было ответа. Вопрос, поставленный буйством зелья и внезапно обнажившейся правдой, от которой у Фреда трещала черепная коробка, а у Гермионы в голове летали искры, совсем не похожие на те, что вылетали из её волшебной палочки.
Вопрос, который он задал, повис в воздухе не секунду — он растаял, словно его и не было. Потому что зелье — эта коварная, сладкая отрава Лаванды — не терпело дискуссий. Оно было создано не для разговоров, а для действий. И оно нашло в крови Фреда Уизли самую благодатную почву — ту, что уже была щедро удобрена тем самым «интересом», который он так старательно заглушал смехом и выходками.
И теперь это всё взорвалось.
— «Если я не хочу противоядия»... — начал было повторять он, но слова потеряли смысл, превратившись в низкий, хриплый рык где-то в его груди.
Его самообладание, и так висящее на волоске, лопнуло. Он снова шагнул к ней, но на этот раз не было ничего от путника, подошедшего к воде. Это было наступление. Неумолимое и стремительное.
Он не просто прижал её к стене — он вобрал её в себя, в своё пространство, в свой жар. Его руки обхватили её лицо, большие пальцы провели по её скулам, и он снова приник к губам. Но теперь это был не яростный захват, а что-то более глубокое, более отчаянное. В этом поцелуе была мольба и утверждение, голод и признание. Он целовал её так, словно хотел через прикосновение губ передать всё, что накопилось и что вырвалось на свободу вместе с ядом в его крови.
Гермиона попыталось отстраниться, протест застрял у неё в горле, превратившись в слабый стон, который он жадно проглотил. Её руки, поднявшиеся, чтобы оттолкнуть его, замерли в воздухе, а затем, предав её разум, медленно обвили его шею, вцепились в рыжие, беспорядочные волосы. Её тело откликнулось раньше, чем мозг успел вынести приговор. Шёлк её пижамы был тонкой, смехотворной преградой между его горячими ладонями и её кожей.
Он не снимал с неё очков. Напротив. Одна его рука соскользнула с её щеки, и он поправил оправу пальцами, будто любуясь надетым на неё украшением. Его губы оторвались от её губ и принялись исследовать лицо — лихорадочные поцелуи скользили по щеке, к виску, к мочке уха, заставляя её вздрагивать.
— Они на тебе… — прошептал он против её кожи, его дыхание обжигало. — Эти чёртовы очки… Ты не представляешь, Грейнджер, как они меня… — он не договорил, вцепившись губами в чувствительную кожу под её ухом, и она ахнула.
Это была правда. Взгляд сквозь слегка искажённые стёкла, делающий её глаза ещё больше, ещё глубже: интеллектуальная, сосредоточенная красота, которую они придавали, — всё это сводило его с ума. В этом были вызов и уязвимость одновременно, и для Фреда, чей разум был затуманен зельем и собственным подавленным влечением, это было невыносимо эротично. Он хотел видеть её именно такой. Умной, собранной, очкастой Грейнджер, которая сейчас таяла у него в руках.
Его руки скользнули вниз, обхватив её бёдра, и он легко поднял её, прижав к себе так, что её ноги обвили его талию инстинктивно, для опоры. Он оторвался от стены и, не прерывая поцелуя, понёс её вглубь комнаты, которая послушно отозвалась на его невысказанное желание, предоставив им нечто вроде низкой, широкой софы, заваленной мягкими подушками.
Он опустил её на шёлк подушек, и его тело накрыло её, тяжёлое, реальное, неотделимое. Его пальцы дрожали, когда он скользнул по кружевному краю её топа, касаясь обнажённой кожи на талии.
— Фред… — наконец вырвалось у неё, но это было не имя, а стон. — Мы… мы не должны… зелье…
— Заткнись, — прервал он её, но в его голосе не было злобы, только невыносимое напряжение и что-то похожее на боль. — Заткнись и не думай. Хоть раз в жизни, Грейнджер, не думай. Просто… почувствуй.
И он дал ей почувствовать. Каждым прикосновением, каждым поцелуем, каждым движением своего тела. Он срывал с неё преграды — шёлк рвался под его нетерпеливыми руками, но очки так и остались на её лице, сползшие на кончик носа, запотевшие от их дыхания. Он целовал её сквозь стёкла, целовал её веки, когда она зажмуривалась, и шептал что-то бессвязное — то ли проклятия Лаванде, то ли признания ей, Гермионе, перемешанные вместе в один горячечный бред.
Он был неистов. Зелье сорвало все предохранители, стёрло границы дозволенного, оставив лишь голую, первобытную потребность. Он не мог остановиться. Его руки, его губы, его тело — всё жаждало доказать, закрепить, впитать. И в этой неистовости не было насилия — было отчаяние человека, который наконец-то добрался до источника своей жажды и не в силах оторваться.
А Гермиона… Гермиона перестала сопротивляться. Разум, этот верный защитник, наконец отступил, захлёстнутый волной ощущений, слишком сильных, слишком новых. Она чувствовала, как её собственное тело отвечает ему с дикой, пугающей отзывчивостью. Каждое прикосновение его рук зажигало в ней искры, каждое движение его бедер заставляло забыть о логике, о последствиях, о зелье.
Она видела его лицо над собой — искажённое желанием, с глазами, тёмными и незнакомыми, но всё ещё его глазами. Она чувствовала, как он дрожит — не только от действия зелья, но и от чего-то более глубокого, что рвалось наружу вместе с ним. И в этот безумный миг, когда комната вокруг них пульсировала их совместным дыханием, а очки на её лице мешали обзору, но он и не думал их снимать, потому что они сводили его с ума, — в этот миг она поняла одну ужасающую вещь.
Ей тоже не хотелось противоядия.
Противоядие означало бы конец этому безумию. Возвращение к норме. К её «просто Фреду», брату Рона, шутнику, взрывателю. К её «просто Грейнджер», зануде и всезнайке.
А здесь, сейчас, на разорванном шёлке, в пахучем смешении их тел, под его тяжестью и его поцелуями, сквозь запотевшие линзы очков… здесь не было «просто». Здесь было всё.
И когда он, наконец, вошёл в неё, со стоном, в котором смешались боль, триумф и невыносимое облегчение, она не закричала. Она вцепилась в него — в его спину, в его волосы — и притянула его ещё ближе, отвечая ему движением на движение, вздохом на вздох. Её очки слетели на подушку, но он тут же нашёл их в темноте, надел ей обратно и, глядя ей прямо в глаза сквозь стекла, продолжил, медленно теперь, почти нежно, но с той же неумолимой, всепоглощающей интенсивностью.
Он не снимал их до самого конца. Даже когда её сознание поплыло, и мир сузился до него, до его тепла, до этого странного, нового ритма, который они отбивали вместе. Даже когда она закричала, наконец, тихо и безумно, закусив губу, чтобы не было слышно за дверью. Даже когда он содрогнулся всем телом, прижавшись лбом к её лбу, его рыжие пряди смешались с её каштановыми кудрями, а его последний, хриплый стон был выдохнут прямо на её губы.
Очки так и остались на ней, запотевшие, кривые, нелепые и невероятно сексуальные — последнее, что он видел, прежде чем мир рухнул в белое ничто, а зелье, наконец, выпустило их из своих липких объятий, оставив наедине с тишиной, с реальностью и с друг другом.
***
Тишина в Выручай-комнате была теперь иной. Не звенящей от невысказанного напряжения, а густой, бархатной, наполненной теплом двух тел и медленным, ровным дыханием. Свет, мягкий и рассеянный, исходил откуда-то сверху, имитируя лунное сияние. Гермиона проснулась первой. Сознание вернулось к ней обрывками: запах его кожи, смешанный с её духами, ноющие мышцы, непривычная тяжесть внизу живота, и… тепло. Тепло одеяла, наброшенного на них, и тепло его руки, лежащей на её животе, прижимая её спину к его груди. Ноги Фреда были переплетены с её ногами, его дыхание ровной струйкой обжигало ей шею. Паника, острая и ясная, ударила в виски. Что я наделала? Мысли закрутились вихрем: зелье, Лаванда, её собственная непростительная слабость, её ответные поцелуи, её… участие. Она должна была уйти. Сейчас же. Пока он спит. Пока можно сделать вид, что этого кошмара не было. Осторожно, стараясь не дышать, она попыталась отодвинуть его руку. Пальцы Фреда лишь крепче вцепились в её кожу, в полусне издав недовольное мычание. Она попыталась выскользнуть из его объятий, но хватка была стальной. Даже во сне, расслабленный и умиротворённый, он не отпускал её. Как будто его тело, наконец получившее то, чего оно жаждало, отказывалось это терять. Она замерла, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Оно билось так громко, что, казалось, разбудит его само по себе. И разбудило. Её напряжение передалось ему через кожу. Дыхание у его шеи изменило ритм. Он глубоко вздохнул, и его рука на её животе неосознанно провела ладонью по её коже — медленный, владеющий жест. Потом он замер. Гермиона сжалась внутри себя. Пришёл час расплаты. Час унизительных объяснений. Он не отпустил её. Не отодвинулся. Просто притянул её ещё чуть ближе, так что её спина полностью прижалась к его голой груди. Его губы коснулись её плеча — не поцелуй, просто прикосновение, проверка реальности. — Грейнджер, — его голос был низким, хриплым от сна и того, что было до сна. Она не ответила. Не могла. — Гермиона, — повторил он, и в этом звучало уже что-то большее, чем просто констатация факта. Она набрала воздух в лёгкие, собираясь с духом. Спросить. Добиться ясности. Сохранить хоть каплю достоинства. — И что… — её собственный голос прозвучал чужим, сдавленным. — Что это было, Уизли? Она почувствовала, как его грудь под её спиной вздымается в тихом вздохе. Он не стал отпираться, шутить или притворяться, что не понимает. — Похоже, — сказал он тихо, его губы двигались у самой её кожи, отчего по спине пробежали мурашки. — Это зелье не создаёт чувства. Оно… стирает тормоза. Просто стирает всё то, что ты в себе сдерживал. Все эти внутренние «нельзя», «не сейчас», «она же подруга твоего младшего брата», «она сочтёт это за шутку», «испортишь всё»… — он замолчал, и его пальцы снова слегка сжали её бок. — Оно заставило меня отбросить все зажимы и остановки. Все. До последней. В его словах не было оправдания. Была лишь простая, оголённая констатация факта, от которой в голове у Гермионы всё перевернулось. Она медленно повернулась в его объятиях, давая ему понять, что хочет видеть его лицо. Он позволил, лишь ослабив хватку, чтобы она могла перевернуться. Их глаза встретились. На нём не было и тени привычной ухмылки. Его взгляд был серьёзным, усталым, откровенным и… виноватым? Нет. Скорее, готовым принять любой её приговор. — Что? — прошептала она, хотя уже всё поняла. Её сердце колотилось где-то в горле. — Получается, ты… Он не дал ей договорить, не стал заставлять вытаскивать из себя эту чудовищную догадку. Он просто кивнул. Один раз. Твёрдо. — Да. Я хотел тебя. Всегда хотел. Просто это чёртово зелье… оно не дало мне шанса отступить. «Всегда хотел». Эти два слова гулко отдались в тишине комнаты, перевесив всё остальное: и скандал, и Лаванду, и разорванную пижаму, и ужас перед будущим. Гермиона смотрела на него, и её ум — этот вечный аналитик — наконец сложил все пазлы: подмигивания, которые она считала шуткой для всех, но которые иногда задерживались на ней на долю секунды дольше. Шутки, которые всегда были чуть острее, чуть личнее, когда адресовались ей. То, как он всегда знал, где она в библиотеке. То, как его смех затихал, когда она входила в комнату. Это не было любовью с первого взгляда. Это было медленное, неуклонное притяжение, которое он хоронил под тоннами дурачеств и братской верности Рону. — И… что теперь? — спросила она, и её голос дрогнул. Фред не ответил сразу. Он поднял руку и очень осторожно, почти с благоговением, снял с её лица очки, которые так и остались там, кривые и забытые. Он положил их на подушку рядом, а затем его пальцы коснулись её щеки, провели по линии скулы, задели её спутанные волосы. — Теперь, — сказал он тихо, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде появилась твёрдость, та самая, что скрывалась за клоунадой и взрывами, — теперь у меня нет зелья в крови. И нет никаких запретов в голове. И выбор… он у меня есть. Он наклонился к ней. Медленно, давая ей время отстраниться, протестовать, сбежать. Но Гермиона не отстранилась. Она смотрела на него, на этого нового, старого Фреда, которого она только что открыла, и чувствовала, как её собственная броня, её собственные «нельзя» и «опасно» рассыпаются в прах без действия зелья. Когда его губы коснулись её губ впервые за это утро — мягко, вопросительно, безо всякой ярости зелья, — она поняла, что и у неё теперь есть выбор. И её ответ был беззвучным, но красноречивым движением навстречу. Её руки обвили его шею, пальцы снова вцепились в рыжие волосы. Она целовала его в ответ — не из-за зелья, не из-за долга или замешательства, а потому что хотела. Потому что он сказал «всегда хотел», и эти слова отозвались в ней чем-то таким же древним и неукротимым. Одеяло сползло на пол. Солнечный свет, которого в комнате не было секунду назад, мягко залил их тела. Выручай-комната, как верный слуга, давала им то, что им было нужно сейчас больше всего: уединение, покой и время.***
Мысль о первом уроке (а потом и о втором, и о третьем) мелькнула в голове Гермионы как далёкий, не относящийся к делу шум. В любой другой день её бы охватила паника от такого беспрецедентного прогула. Но сейчас она была прижата к тёплой груди Фреда, его рука лежала на её спине, а пальцы лениво перебирали её спутанные волосы. — Мы проспали зельеварение, — констатировала она, не открывая глаз. В её голосе не было ужаса, лишь лёгкое, непривычное удивление самой себе. — И трансфигурацию, и защиту, — добавил Фред, его губы шевельнулись у её макушки. Он не звучал ни капли огорчённым. Напротив, в его голосе была удовлетворённая, томная нега. — Макгонагалл, наверное, в ярости. Особенно из-за того, что ты не появилась. Гермиона мысленно представила это и… не смогла испугаться. Ощущение было странно освобождающим. — Значит, у нас теперь есть… пару часов, пока не начнётся история магии, — сказала она, проводя ладонью по его руке, лежащей на ней. — Пару часов, — повторил он, и в его голосе появился тот самый, знакомый озорной оттенок, но смягчённый, приглушённый новой, нежной интимностью. — Или мы можем пропустить и её. Бинс всё равно ничего не заметит. Она слегка толкнула его локтем, но не стала протестовать. Они лежали нос к носу, разделённые лишь несколькими сантиметрами, укрытые до подбородков мягким одеялом, которое Фред поднял чтобы не замерзнуть. Его рыжие ресницы были светлыми на солнце. — Лаванда, — произнесла Гермиона, и имя прозвучало как ключ, открывающий ящик с неприятностями, которые всё ещё ждали их за дверью этой комнаты. Лицо Фреда помрачнело. Он откинулся на спину, закинув руки за голову, и вздохнул, глядя в условный потолок. — Да уж. Браун. Надо отдать ей должное — зелье у неё получилось адски эффективное. Просто не на того она направила. — Она была уверена, что ты в неё влюблён, — тихо сказала Гермиона, припоминая вчерашний вечер. — Говорила о твоих подмигиваниях, комплиментах… — Она все не так поняла! — воскликнул Фред с искренним возмущением. — Это же просто вежливость! Ну, или способ развлечься. Она же вечно на меня так смотрела… большими глазами, как пуганый флоббер-червь. Подмигнуть — и она вся вспыхивает. Это забавно. Я и не думал, что она так всё… воспримет. — Ты эгоистичный болван, Фредерик Уизли, — сказала Гермиона, но в её голосе не было настоящей злости. Было понимание. Он не был злым. Он был невнимательным, легкомысленным и совершенно слепым к чувствам других, если они ему неинтересны. — Знаю, — безропотно согласился он. Потом перевернулся на бок, снова лицом к ней, и его выражение стало серьёзным. — Но это не оправдывает того, что она сделала. Подсунуть кому-то зелье… это же на грани Непростительного. Мало чем отличается от Империуса в сфере… ну, этого. — Он кивнул в пространство между ними. Гермиона содрогнулась. Он был прав. Всё могло закончиться куда хуже, попадись он Лаванде в пустом коридоре, а не в общей гостиной. Или если бы зелье сработало иначе… — Что мы с ней сделаем? — спросила она. — Мы? — у него брови поползли вверх. — Ты думал, я позволю тебе разобраться с этим в одиночку и наверняка накосячить ещё больше? — парировала она, и в её тоне снова зазвучали знакомые нотки Гермионы-руководителя. Уголок его рта дрогнул. — Ладно, капитан. Твои предложения? — Мы не пойдём к Макгонагалл, — твёрдо заявила Гермиона. Фред выглядел разочарованным. — Потому что тогда её, скорее всего, исключат. Или, как минимум, отчислят из курса зельеварения. А это… слишком сурово. И вызовет ненужные вопросы. Много вопросов. Обо мне. О тебе. О нас. Он помолчал, обдумывая. Потом кивнул. — Согласен. Публичный скандал нам ни к чему. Значит, разбираемся сами. — Именно. Ты с ней поговоришь, — сказала Гермиона. — Твёрдо. Без своих глупых шуток. Объяснишь, что твоя «симпатия» была плодом её воображения. Что то, что она сделала, — это грязно, опасно и нарушает примерно двадцать уставов Хогвартса и пять статей Волшебного кодекса. И что, если она когда-нибудь попробует сделать что-то подобное снова, или просто проболтается кому-нибудь о вчерашнем… — Гермиона сделала паузу, и в её глазах блеснул холодный, стальной огонёк, от которого у Фреда, знакомого с её мстительной стороной, по спине пробежал лёгкий, приятный холодок. — Со мной ей иметь дело будет куда страшнее, чем с тобой. Потому что я не буду просто пугать. Я придумаю что-нибудь… изощрённое. И легальное. Возможно, связанное с её успеваемостью. Фред смотрел на неё с восхищённым ужасом. — Боже, ты прекрасна, когда злишься, — пробормотал он. — Ладно. Я всё передам. В красках. Особенно про изощрённое и легальное. — А я, — продолжила Гермиона, уже планируя дальше, — позабочусь о том, чтобы её рецепт этого… этого зелья бесследно исчез. И все её заметки. И чтобы у неё больше никогда не возникло ни малейшего желания (и возможности) экспериментировать в этой области. Они помолчали, обдумывая план. В комнате было тихо и безопасно. — А что насчёт… этого? — Фред сделал жест между ними. — «Нас»? Гермиона встретилась с ним взглядом. Страх, сомнения, неловкость — всё это было там, на задворках. Но поверх этого было нечто другое. Уверенность, рождённая в огне этой ночи. И право, завоёванное его признанием. — Я не хочу, чтобы это был секрет, — сказала она твёрдо. — Я ненавижу секреты. И шепотки за спиной. И я отказываюсь чувствовать себя… как будто мы сделали что-то постыдное. — Значит, расскажем? — спросил он, и в его глазах вспыхнула надежда, смешанная с вызовом. Сказать всему Хогвартсу, что Фред Уизли и Гермиона Грейнджер… это было бы взрывом посильнее, чем любая его петарда. — Не «всем». Но… ключевым лицам. Рону. Гарри. Джинни и Джорджу. Постепенно. Чтобы это не стало потрясением. Но и не держать в тайне, — она смотрела на него, оценивая. — Ты готов к этому? К тому, что все будут говорить, что ты спятил? Или что я сошла с ума? Он ухмыльнулся — той самой, широкой, бесстыжей ухмылкой, которая была такой знакомой и теперь стала такой дорогой. — Думаю, после вчерашнего у меня в кармане уже лежит справка о невменяемости. И знаешь что? Мне плевать. Пусть говорят. Главное, чтобы ты не спряталась обратно в свою скорлупу всезнайки и не передумала. Она ответила ему поцелуем — медленным, влажным, многообещающим. Потом оторвалась. — Я не передумаю, — отрезала Гермиона, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, что сводил его с ума. Прежде чем он нашелся с ответом, она потянулась — и одеяло сползло, открывая синяк на её ключице. Фред замер, глядя на это свидетельство его недавней потери контроля. — Значит, — голос его сорвался, стал хриплым, — Теперь у нас есть ещё пару часов до Истории магии. И я не намерен терять ни секунды. Фред, не заставив себя ждать, накрыл её собой, смеясь тихо и счастливо, а мир с его уроками, Лавандами Браун и всеми остальными проблемами остался за дверью, которая была крепко закрыта для всех, кроме них двоих.
