Крылья

Ещё до того как зубцы его конька вцепятся в лёд при финальной стойке, он знает. До удара сердца вровень последнему аккорду «Шторма» Вивальди, до заключительного взмаха предплечья, обрамленного чёрной лайкрой и пожара из аплодисментов и криков в десяти рядах зрителей, Оскар знает, что покинет лёд с золотой медалью.  Ни один из восьми фигуристов не выполняет в это воскресенье четверной прыжок, кроме него. Оскар идеально приземляет три. Остальную часть программы он откатывает без падений и с безупречной центровкой на всех вращениях. Это чистая победа, и он чувствует, как триумф льётся по венам, проникает в лёгкие, и каждый вдох, делаемый с ним, словно последний в его звёздный час.  Последний перед новой главой в карьере.  Серебром лезвий под музыку веницианского гения он явил на льду собственный, отразив скольжением свои инициалы, которые ныне впишут в историю его страны.  Оскар Джек Пиастри — победитель Чемпионата Австралии 2026 года по фигурному катанию в мужском одиночном разряде. Он улыбается, искренне, каждому, кто посылает в его сторону восхищение, найденное в рукоплескании и сияющем взгляде. Оскар выполняет элегантный поклон с широкой улыбкой, что унять невозможно, и не спеша подъезжает к борту, за которым красота, выточенная им из сил и грации для последних четырех минут на льду, в одно мгновение уступит место хаосу восторга. Как только он пересекает дверцу ограждения, его заключают в объятия настойчивые руки тренера, и смолкает всё вокруг. На время объятий становится слышен раскатистый победный смех и бесконечная гордость в каждом возгласе: — Ты это сделал, Оскар! Это золото, ты понимаешь?! — Оскар, вдыхая аромат одеколона Марка и цепляясь за ткань его черного пальто, пытается вспомнить, когда видел его настолько счастливым в последний раз.  Эти несколько недель подготовки к чемпионату, взгляд Марка оставался хмурым, сильные руки — скованными на груди на протяжении каждого тренировочного проката, и посчитать секунды улыбок на его лице было проще, чем падения Оскара с любимого акселя. До смешного незначительное число. Марк уходил от ответа на любой его вопрос о происходящем, закрывая тему тренерским «Не отвлекайся». Оскар чувствовал и принимал обязанность слушаться, поэтому, после нескольких утерянных диалогов об этом, он сдался и выбрал просто замечать.  Марк вёл его с трёх лет. С их первого занятия прошло почти тринадцать, количество часов, проведенных на льду перегнало учебные, и Оскар стал воспринимать тренера, как второго отца. Уверенность в том, что выехать за пределы Австралии на международные соревнования фаворитом ему не судьба, становилась крепче год за годом, поэтому он даже не задумывался о тонкостях профессиональных взаимоотношений, коим бдили спортсмены северных широт.  Меж тем, границы с каждым сезоном стачивались всё сильнее, как только что залитый лёд под коньками, и стёрлись под ноль, когда в одиннадцать лет Оскар разрыдался в раздевалке после особенно неудачной вечерней тренировки. Не клеилось ничего — недокруты в воздухе сменялись падениями, гематомы готовились явиться лиловым огнём на нежной, юной коже бёдер, старые мозоли вскрывались по очереди под туго затянутой наспех шнуровкой коньков, а музыка звучала, словно набат.  Оскар к тому моменту успел усвоить, что тяжелых дней не избежать, если он желает кем-то быть. Но он всё ещё был ребенком, жизнь которого отличалась от беззаботного детства сверстников. Когда яркие мысли о том, что ты способен на всё в огромном мире, воплощаются в ночных сновидениях, а потом рушатся твоими собственными движениями в тот же день, не хочется бить рекорды. Хочется одного — защиты.  Марк зашёл в раздевалку, уловив, что его подопечный, всегда собранный, даже слишком, для своих лет, сидел в ней дольше обычного. Оскар как сейчас помнит аккуратный стук дверь, а следом сильный хват на своих дрожащих плечах и обеспокоенный голос. Тогда он прижался к Марку так, словно бережные объятия — единственное, что могло оставить его в настоящем и объяснить, что оно не так ужасно и страшно, каким показалось в этот раз.  Что он, Оскар, не отвратителен и на что-то способен, а его старания не лишены прилежности и здравого смысла.  В тот вечер он выдал тренеру всё, что его хрупкое детское сердце прятало в четырех камерах долгие дни, и Марк не осудил за поток эмоций и слёз на щеках, что залились пунцовой краской от стыда и боли. Перепуганный взгляд наставника не покидал подопечного до тех пор, пока тот не стал дышать ровно. Миллион добрых слов поддержки услышали стены небольшой комнаты и пообещали хранить молчание. Оскар дал слово пронести их с собой через жизнь. На следующий день он вновь вышел на лёд. Марк сделал вид, что ничего не было. Все наставления и требования остались прежними, но ставились они на руинах преград, по правде говоря, и ранее возводимых без особых стараний. Непринужденные разговоры в стенах и за пределами стадиона Оскар заводил смелее, Марк стал гостем в доме его семьи на праздники, а жар от объятий после побед и редких поражений затмевал холод магии льда, оставляемой за спиной по окончании коротких и произвольных программ.  И, спустя годы, он чувствовал это также явно, как и в огромное количество прошлых выходных. Оскар мог не набрасывать на плечи олимпийку поверх видной блузы в ожидании оценок, потому что вся гордость Марка за него находила себя в тепле, кружившем по обе стороны от Оскара без перемен.  Официальное заявление о том, что его баллы почти на два десятка выше, чем у остальных, вновь заставило его душу встрепенуться, словно птенца, которого мать учит расправлять крылья в важный час восхода. Он не мог контролировать взлёт вверх уголков своих искусанных розовых губ и руку, метнувшуюся в сторону предплечья Марка в прикосновении, движимом силой, вздымающей изнутри всё его тело.  На табло показан безукоризненный результат, ради которого Оскар на время забыл обо всём, что может ждать за пределами катка и домашней спальни. Он быстрым движением отводит руку от предплечья тренера, ставит локти на колени в не унимаемой, теперь приятной, дрожи и закрывает лицо руками. И даже этот жест открывает со стороны линию единственной возможной морщинки на юном лице. След светлого неверия.  И вроде бы, Оскар видел фантомный блеск победы ещё на последнем скольжении, впервые позволил себе быть уверенным в ней и обрадоваться до решения людей в костюмах по ту сторону льда в недосягаемости… Но триумф, он теперь разносится стуком сердца по телу вместе с эйфорией, а она забирает на время права у разума, оставляя только его след для возрождения через минуту пережитого волшебства. Марк теперь смотрит на него без красок безудержной радости во взгляде, только с тихим признанием, ни капли сомнений в том, что Оскар — чемпион сейчас и будет им снова. Сядет через год на этот же белый диван в ожидании, чтобы слышать возгласы, пусть и не огромной, ледовой арены, готовиться к церемонии награждения и вручению золотой медали. Знать о победе, которую ему удалось удержать от остальных.  Оскар считал Марка уверенным именно в этом, и пока не подозревал, что спокойствие в глазах тренера было вуалью не перед ностальгией по собственным выступлениям и её печалью, а перед чем-то большим, всегда далёким в мыслях самого Оскара, и таким близким теперь, в решениях его наставника. Но в этот миг, залитый сиянием успеха, Оскар позволяет себе не разгадывать тайны поведения своего тренера и просто жить моментом. Внимать восхищенным обликам людей вокруг, принимать их поздравления и учиться нести звание чемпиона. Он стремился к этому много лет, выкраивая из тела и помыслов безупречность, достойную списка имён победителей, в который теперь готовятся внести его собственное.  Оскар будет стоять на верхней ступени под звучание гимна, уверенно смотреть перед собой и вверх, туда, где в почете застынет флаг. Он не увидит, как Марк глубоко вздохнет и уйдет ждать его под трибуны, набирая кому-то сообщение с поджатой нижней губой, и, приподняв воротник длинного пальто.

***

«Пятикратный чемпион Австралии по фигурному катанию завершает карьеру. В возрасте двадцати пяти лет, Марк Уэббер покидает большой спорт».

Марк до деталей помнит этот день — выдох тренера в молчании и его тяжелую ладонь на левом плече, сжатую в немом понимании. Разговор с матерью позже, её карие глаза, полные сожаления и тёплые руки, смахивающие немногие, но крупные слёзы с его впалых щёк.  Пять золотых медалей чемпионата Австралии, первая в семнадцать лет, на второй год после выхода из юниоров. Следом — серебро, затем требл из золота, вновь серебро и последнее чемпионство в двадцать три года. А потом, возраст забрал своё, и в последние пару лет он не поднимался выше строчки, знаменуемой местом обладателя бронзы. Это могла быть прекрасная карьера для плененного ледяной сказкой в стране, где ей по канонам суждено растаять под палящим солнцем. По правде говоря, она и была ею. Но не для Марка.  Достижения размывались перед глазами среди не венчанных успехом попыток за пределами океана. Вдали, где на желание быть фигуристом не реагируют снисходительным удивлением, где лёд становится жизнью у тех, кто выбрал его или у тех, за кого правильный выбор сделали родители в детстве.  Пять чемпионатов мира, одна Олимпиада, и каждую из этих возможностей он не воплотил во звучание австралийского гимна на большом стадионе в количество рядов для зрителей, превышающее скромный десяток. За медалью призёра на лёд он тоже ни разу не вышел. На чемпионате мира Марк дважды был четвертым в лучшие годы, однажды в десятке. На Олимпиаде он не хотел видеть своих баллов. Сидя перед камерами, которые имели возможность познакомить весь мир с его реакцией, он кусал губы, сдерживая разочарование, рвущееся наружу в виде истошного крика от злости на самого себя. Место, полученное после падения и объективно слабой программы в сравнении с представителями других стран он предпочел забыть. Или постараться не вспоминать остаток жизни.  А итог всего этого забыть он не смог.  Это вылилось в самую суровую зиму, по его ощущениям, за последние несколько лет. С бешеным северным ветром. Он оставил раны на и без того истерзанных губах, ожоги от холода на скулах и тень обиды в душе. Марк хотел бы ударить себя кулаком в грудь со словами о том, что винил в проигрышах только себя, но не мог. Какая-то его часть твердила, что ему должно быть стыдно за подобные мысли, но бес на левом плече, что так и не испугался и руки его тренера, шептал больную правду.  Действительно, правду, как не тяжело признавать. Австралийские Альпы Нового Южного Уэльса никогда не были Олимпом зимних видов спорта. Океаны не застывают по щелчку пальцев для тех, кто отказывается ставить рекорды в бассейнах и мечты покорить Тур де Франс во имя вывода коньками узоров по серебряной глади.  Отец бросил что-то вроде «Не мели ерунды» в ответ на просьбу Марка поставить его на коньки. Он махнул рукой и скрылся в спальне, не поблагодарив жену за, по мнению его сына, очень вкусный обед. Марк смотрел ему вслед, ожидая, что  вопреки собственным словам тот вновь появится с ключами от машины меж пальцев и скажет собираться, отвезёт на стадион, покажет тренеру. Но отец не вышел, надежды развеял звук комедийного телешоу и кашель от пыльного кресла из соседней комнаты.  Со стороны послышался горький вздох, и он повернул голову — мама в спешке сняла кухонный фартук и подошла к трюмо, чтобы открыть небольшой выдвижной ящик и достать папку документов.  В дождливый выходной день она привела сына на ледовую арену и попросила записать на занятия. Марк тогда впервые вживую увидел кого-то на коньках, и желание повторить красоту покорило душу мальчика пяти лет. Выйдя со стадиона, мама присела перед ним, чтобы поправить вечно задирающийся свитер, и он крепко обнял её за шею, пообещав научиться кататься также красиво, как «тот взрослый мальчик на льду». Она засмеялась и пообещала поддерживать его во всём, чего бы он ни хотел достичь.  Через восемь лет Марк выиграл свой первый чемпионат Австралии среди юниоров, а его мать развелась с отцом. Они переехали в новую квартиру, ближе к арене. Ещё через четыре года Марк взял золото в мужском одиночном разряде, и его мама была там же — смотрела, сжав в замок ладони перед бледными губами, замирая на каждом его прыжке. Тогда он пообещал ей стать чемпионом.  Он уже им был, но хотел большего. Оправдано желал мировой славы и испепелять лёд точеным движением конька под бессмертную музыку великих композиторов. Не сложилось.  Марк грустно усмехается, когда вспоминает слова тренера, мистера Эванса: «Это мой предел». Он серьёзно взглянул на него после откатанной программы в преддверии чемпионата мира. Марк считал чудом и подарком судьбы то, что Федерация отобрала его и доверила представить свою страну. Он был единственным в те годы, кто отдал юность в дар Снежной Королеве. В спорте рано взрослеют, но он так и не понял смысла этой обрывистой фразы под взглядом, сквозь строгость которого читалось сожаление и толика извинений.  Понял через несколько месяцев, когда в итоговой таблице чемпионата мира оказался на четвертой строчке.  На одном стремлении не прыгнешь выше головы, хоть умри на льду, а ему необходим был этот, почти космический, прыжок. Австралия растит чемпионов в волнах, а не в их застывших от стужи призраках. Больше он не сможет, это был предел. Марк попытался разубедить себя ещё раз, и вновь стал четвертым. Должен был быть пятым, помогла дисквалификация французского фигуриста. Олимпиада вернула его с небес на пески родного материка и заставила впутать в нейронные цепочки восприятия суровую реальность.  Завершив карьеру, он принял все тёплые слова и разные виды вечного уважения от Федерации, ведь им даже сам факт его участия был протянутой оливковой ветвью. Ещё через год он принял просьбу стать тренером. Марк решил не давать детям ложных надежд. Когда его подопечному исполнится десять, он поговорит с ним о том, что он может стать чемпионом своей страны, а дальше наслаждаться любимым делом и признанием болельщиков среди своего народа. Так он планировал поступить, пока маленький стеснительный гений под его крылом не прыгнул на десятом году тройной сальхов, сохранив на выезде идеальную ласточку.  Сам Марк прыгнул такой позже его возраста. Что неудивительно. Маленький стеснительный гений Оскар Пиастри чуть ли не ночевал в пределах катка ледового дворца, вынуждая свою мать посещать стадион гораздо чаще остальных родителей. А в этот значимый вечер Николь точно обнимет его на улице, рассыпавшись в благодарности за успехи сына.  Марк стал чемпионом своей страны в прошлом и воспитал нынешнего — самоценность в его сердце полыхнула огнём на несколько мгновений, но быстро уступила место бесконечной гордости за юношу, который сегодня зажёг лёд отточенными элементами и звездопадом нужных эмоций. У Марка не было детей, но в Оскаре он привык видеть своего ребёнка. А своим детям желают лучшего. Лучшего, чем было у вас самих.  — Марк! Он оборачивается на знакомый голос и меняет не читаемое выражение лица на восторженное от одного взгляда в сторону так быстро повзрослевшего парня, который уже успел переобуть коньки и теперь летит в его сторону за новыми объятиями. Тренер раскрывает руки, и Оскар прижимается к его груди, упираясь плечом в подбородок, привставая на кончики пальцев.  — Спасибо! Спасибо, спасибо, спасибо! — Марк только смеётся и обнимает крепче, затем отстраняется и треплет Оскара по каштановым волосам. Они рассыпаются меж его пальцев, и юноша морщится в улыбке. Кажется, она не ускользнет с его лица до самой ночи и останется даже во сне. Пускай, он абсолютно её заслуживает. — Ты всё сделал сам, я только слегка направил. — Марк подмигивает ему и убирает руку, на что Оскар заливается смехом.  Звук пронзает на удивление, не людный, коридор, и сердце Марка особенно сильно ударяется о рёбра — Оскар редко смеялся вот так, громко и без смущения, позабыв о том, что происходит в шаге от него. Марк пытается запечатлеть в памяти его счастливый образ: розовые щеки, россыпь из тени русых прядей, блеск янтаря в глазах, не до конца застегнутая белая толстовка поверх сияния чёрных костюмных страз и вздымающейся грудной клетки, которую охраняет золото медали. Будет много фотографий, их выставят на всевозможных сайтах, посвященных австралийскому спорту, где Оскар выдерживает отрепетированную улыбку и снисходительный взгляд, держа флаг страны на прямых плечах. В карусели этих кадров он будет победителем и новой звездой, а здесь, под трибунами, останется просто счастливым Оскаром. Просто подростком, которого Марк уже считает невероятным по всем спортивным критериям. С сегодняшнего дня таковым его будут считать не только он и его семья, но и пара человек на другом конце света. Марк в этом уверен.  Когда Оскар заканчивает смеяться и подносит нежную ладонь к медали, словно до сих пор не веря в её наличие, Уэббер закусывает губу изнутри и, тихо откашлявшись, кладёт руку ближе к его изгибу плеча. Он делает вдох и произносит, теперь как непредвзятый профессионал: — Ты справился лучше, чем я мог себе представить. Потрясающий прокат, была пара недочетов в дорожке шагов на ребре, но их разберем в… — Марк задумывается на мгновение, подбирая лучший день. Празднование и два дня отдыха, такой порядок вполне подойдет. — В среду. — Оскар и сам не захочет оставаться безо льда на более долгий срок. — А пока, собирайся и настраивай себя на маленький праздник, твоя мама не отстанет от тебя.  Оскар театрально закатывает глаза и запрокидывает голову с непринужденной усмешкой. Затем он возвращает голову в шею положение, притворно нахмурившись и скрестив руки на груди: — Значит, сегодня можно много Тим-Там? — Теперь очередь Марка картинно обратить взгляд к потолку. Он убирает руку и отвечает: — Не больше двух упаковок, кариес бывает страшнее ненужных килограммов. — Оскар смеётся ещё раз перед уходом в раздевалку, и Марк, глядя ему в след на одну секунду видит собственный силуэт после первой победы на взрослых соревнованиях, здесь же, в этих стенах. Разве что, ремонт теперь гораздо приятнее, Оскар на год младше, и история его не ограничится одним континентом. Телефон вибрирует в кармане пальто, и Марк тянется, чтобы проверить уведомление. Через несколько секунд, после нового сообщения в заветном диалоге, на его лице в подтверждении собственным мыслям появляется победная ухмылка.  Вы, 20:00: «Ты сам это видел».  Кристиан, 20:30: «Да. Ты был прав, твой мальчик особенный». Он не отвечает, зная, что это не всё. В следующий миг на экране появляется новое сообщение. Кристиан, 20:31: «Он смотрел вместе со мной. Можете готовить документы, если Оскар захочет».  Сердце Марка падает к ногам при прочтении. У него, взрослого мужчины, подрагивает кисть, когда он набирает краткий, дежурный ответ. Вы, 20:31: «Спасибо». Кристиан, 20:31: «Не стоит. Оскар заслуживает шанса». И следом: «Ты тоже заслуживал его, Марк».  Марк поблагодарит Кристиана за эти слова, когда позвонит ему в следующие выходные. Он прячет телефон в карман брюк и направляется к выходу со стадиона, чтобы найти на улице Николь. Он перекидывает снятое пальто через изгиб локтя, и видит её, донельзя счастливую ещё до главной новости. Как он и ожидал, Николь встречает его уважительными объятиями и простым, но очень глубоким «Поздравляю… Спасибо».  — Тебе спасибо. За сына. — Николь поджимает губы, позволяя выразительным глазам сказать за неё. Она горда, но ждёт ответа. Уэббер не тянет: — Он согласен, Николь.  Она всплёскивает руками, роняя ненужную на закатных лучах белую куртку. Кажется, ей совершенно без разницы на то, какого отталкивающего цвета она станет после сливания с пыльным, успевшим остыть асфальтом. И всё же, Марк помогает поднять её и продолжает говорить, понимая, что у женщины перед ним не унимается пульс и скорость киноленты в голове из прошлых и грядущих моментов в карьере её сына.  — Я поговорю с ним в среду, пусть он отдохнёт и осознает титул не только душой, но и головой. — Ты долго осознавал? — Николь отмирает и предпочитает вернуться к непринужденной беседе. Сложные разговоры сейчас ни к чему, они им обоим предстоят позже.  — Примерно неделю, но он явно смышлёнее, чем я в его годы. — Марк смеётся, и Николь вместе с ним. В последнем танце тёплых солнечных красок цвет её волос, глаз и кожи безумно похож на все те же черты, что есть у Оскара, за исключением одной — Николь всегда была весёлой и вела земной шар за собой, веря в то, что именно «мир прогнётся под нас», а не наоборот. Её сын загорался так далеко не всегда, но Марк питает надежды о том, что этот вечер запустит череду изменений в его запутанном темпераменте.  Уэббер достаёт телефон, чтобы позвонить подопечному с интересом, где он ходит так долго, но звук быстрых шагов со стороны прерывает его. В следующую секунду он слышит восторженные слова Николь, а на его глазах Оскар обнимает мать. Оранжевый свет от солнца делает картину перед глазами такой уютной и тёплой, что Марк не удерживается от того, чтобы сфотографировать. — Мам, я сделал это, я приземлил их… — Оскар, еле слышно говоря о чистых квадах, утыкается в шею матери, словно он вновь маленький мальчик и соскучился по ней за часы тренировок. — Я видела, родной, я так тобой горжусь… — Николь кладёт ладонь Оскару на затылок и распахивает янтарные глаза на Марка. Он видит в них блеск очарования и лёгкой боли, от которой у самого что-то трескается в груди.  Оскар вырос и расправил крылья.  Он родной сын Николь и названный для Марка. Иногда, чтобы сделать лучшее для своих детей, их нужно отпустить.  Марк прощается с ними и едет в сторону своего дома, крепко сжимая руль, пробегаясь взглядом по тихим улицам и уже подбирая слова для разговора в третий по счету день недели. Иногда он возвращается к мыслям о нежных руках своей матери после первого выигранного чемпионата и образу Оскара в объятиях Николь. Он ведет машину с улыбкой, но она не приходит без нежеланной влаги, что рвётся с поредевших за время ресниц. 

***

— Сколько ему? — на экране планшета крупным планом темно-синяя рябь  австралийского флага, а затем, после плавного перехода, ровный взгляд и сжатые в холодную улыбку губы победителя. Голос, которым заданный вопрос прервал молчание между двумя мужчинами в совмещенной с кухней, гостиной был строгим, но не лишенным заинтересованности в желании похвалить. — В апреле следующего года исполнится семнадцать. — Кристиан встаёт из-за обеденного стола, чтобы разлить свежий кофе из черной керамической турки. За его спиной слышен вздох и протяжный звук задумчивости. Кристиан умело орудует кухонной утварью и спешит прервать паузу. В его интересах не оставлять собеседнику времени для единоличных размышлений. Он возвращается и ставит на столешницу стеклянную чашку, почти до краёв залитую черным кофе без молока. — Он идеально приземлил три четверных. — Кристиан касается мощного плеча перед собой в небрежном жесте и вновь садится рядом, делая глоток своего кофе. В этот раз он не потратил времени на добавление сливок, чтобы скорее вернуться за стол и не отдать нить разговора. Вести его от начала и до победного конца. — Все мои ученики могут это… — Кристиан выгибает бровь. — В Олимпийской программе… Джорджа было заявлено четыре таких прыжка, помимо остальных сложных элементов, и он сделал максимум. — Он видит, как плечи говорящего вздрагивают от упоминания имени спортсмена. — Джордж занимался с тобой с детства, Тото, был твоим первым любимчиком, хотя ты утверждаешь, что у тебя их никогда не было. — Тото резко оборачивается к Кристиану и просит объяснений удивленным взглядом и желанием перебить его. Кристиан быстро пресекает попытку. — Не смотри так на меня, это известно всем, тебе тоже, и это не плохо, потому что он был… Исключительным… — Кристиан прерывается на секунду, поджимает губы и наклоняет голову в бок, немного наклоняясь корпусом вперед. Тото не отрывает взгляда, спокойно готовясь выслушать продолжение. Картинка на планшете вновь меняется, под восторженный голос комментатора высвечивается итоговая таблица с именами «чемпионской тройки». Кристиан обращает взгляд на неё, чтобы Тото последовал его примеру, и заговаривает вновь: — Этот парень даже не знает о том, что ты наблюдаешь за ним. Он давно считает, что останется в Австралии навсегда, в лучшем случае откатает на бронзу на чемпионате мира с большим отрывом от лидера, но всё равно продолжает творить на льду искусство. Он жил этим прокатом, не подозревая, что ещё, — Кристиан ставит логическое ударение на коротких словах, — решают эти минуты на льду, кроме места на пьедестале.  В Великобритании сегодня тоскливая погода с мокрым снегом — танец редких снежинок напоминает плач затянутого серого неба. Их квартира не уступает холоду, сохраняя в своих владениях уют и тепло, несмотря на важный диалог между двумя мужчинами, чей спортивный опыт не позволяет совершать ошибок. Они оба слишком хорошо знают, что стоит за будущим принятым решением. Каким бы оно ни было.  Тото обещал Кристиану потратить выходной день на просмотр чемпионата Австралии по фигурному катанию и оценить юного спортсмена, отрезанного океаном от всей красоты зимнего спорта.  И, признаться честно… Тото соврет, если скажет, что Оскар не талантлив. И не старателен.  По мнению человека, из-под руки которого вышел не один чемпион мира, четверные являются стандартом для каждого юноши с целью победить и закрепить успех на годы. И являются обязательством в списке умений для тренировок в ТШТ, «Тренерском Штабе Тото Вольффа». Но это для тех, кто не считает снег явлением чуда на жаркие земли, для тех, кто в детстве, смотря спортивные программы с родителями, выбирает между фигурными и спортивными коньками, а не модель велосипеда и клюшку для гольфа. Для молодых ребят, чьи государственные спортивные программы десятилетиями выстраивают очередь из ледовых победителей для оваций от тысяч зрителей, а не симпатии собранной сотни. Оскар учился тяжеленным прыжкам в городе, в который с самого начала не принято было привозить медали с международных арен, сколько бы сил не было положено в плену домашнего катка.  Пусть и под руководством способного человека, затмившего десятилетия назад отдельный знойный Южный материк.  Тото знает историю Марка Уэббера, и про себя признаёт, что тот высокий юноша, возможно, добился бы чего-то большего в фигурном катании, родись он на холодных землях Старого или Нового Света. Но Оскар уже способнее Марка в те годы. Чего стоит одна только безупречная центровка, стабильность которой не удаётся покорить даже ребятам его штаба. На её фоне меркнут мелкие два недочета в шагах на ребро конька. Такую отточенную выдержку оси вращения он помнит только у одного из своих подопечных. И взгляд во время гимна, у этого мальчика из памяти и у Оскара, минутой ранее, практически один в один.  Вольфф закрывает глаза. Воспоминания свежи, словно месяцы не минули с тех пор.

***

«И как-будто нет за спиной обликов титанических усилий, призрачных выходных и, я считаю, даже праздничных дней, проведенных на льду. Он спокойно вдыхает холод, ныне не без сладкого вкуса победы… Посмотрите, в голубых глазах нет ничего кроме, наверное, уверенности, и я могу лишь сказать «браво». Браво Джорджу Расселлу и его команде, это было великолепно, и мы видели это! Возьму на себя смелость озвучить мысли всех зрителей, телезрителей — из Соединенного Королевства в Милан приехал принц, ледяной принц. И других таких больше нет…» — комментарии Нико Росберга в прямом эфире, во время награждения по истечении трех олимпийских дней, отведенных мужскому одиночному разряду.   

***

Тото, не торопясь, открывает глаза и возвращается в прежние часы. Ему предстают замедленные повторы объятий Оскара и Марка сразу после проката. Что-то за его рёбрами начинает трепетать и заставляет окончательно оттаять сердце, регулярно окружаемое порой даже излишней требовательностью, на грани вынужденной профессиональной жестокости.  Он несколько раз барабанит пальцами большой ладони по поверхности стола рядом с нетронутым кофе, устремив на него вдумчивый взгляд. Кристиан по-прежнему молчит в считывании поведения другого мужчины. Он знает, что было в его голове, когда тот прикрывал глаза. И понимает, о чем он размышляет в данный момент, отпуская контроль над частью человеческого тела, завершающей его эскиз в одной из анатомических точек на кончике третьего пальца. Поэтому он не тратит слов в пустоту и просто ждёт. — Ты говорил об исключительности… — Взглядом Тото на несколько мгновений удостаивается оконная рама. Они на высоком этаже, и видно только как темнеют тучи в печали небес. — Этот парень, Оскар, — он прекращает движения пальцами и вскидывает кисть рядом с планшетом, не глядя показывая на экран, — ты видишь её в нём? Кристиан не даёт ответа сразу. Только слепой её не заметит. Сказанное им нисколько ни умалит того, что Оскар сделал ради своего успеха. Не отберет ни единой минуты на льду, ни одного удара в агонии освобожденных, вечно скрываемых, эмоций по дверце шкафчика наедине с собой в раздевалке. Ни одной скрытно упавшей слезы на перчатку. Не перечеркнет выведенные знамёнами на подкорках, образы бесчисленных синяков ужасающей цветовой гаммы на бледной коже ног и локтей. Оскар, наверное, жил на льду для таких результатов. Но своим звонком месяцем ранее Марк дал понять, что его полномочия ушли прочь недели назад, здесь не обошлось без рисунков таланта. И он будет загублен без того, кто сможет приручить вихрь его акварельных красок, стекающих по льду в один обворожительный силуэт.  — Вижу. — Очень твёрдо. Тото поворачивает голову к нему, одной рукой поднося кружку к губам, а второй сжимая ладонь Кристиана, ожидающую поддержки справа от его предплечья уже более десяти минут. Вольфф залпом выпивает уже подостывший кофе, ставит на стол остатки и, смотря перед собой на белую стену в зале, также твёрдо соглашается: — Я тоже.  — И он пропадёт, если ты этого не сделаешь.  — И он пропадёт, если я этого не сделаю… — Снег не прекращает спорить с дождем за первенство в гонке до оконных стекол, часы на все той же стене, в которую Тото вцепился глазами, идут, не сбавляя шага. Несколько растений на подоконнике наблюдают, напоминая своим видом о сегодняшнем поливе, подушки и плед на диване не тронуты в ранний час. Ладонь Кристиана в его собственной. В их обычное воскресное утро вмешивается только, кажется, впервые совместно просмотренный чемпионат Австралии по фигурному катанию, и тень вердикта, ожидающая момента быть озвученной.  На языке в готовности уже застывает решение, способное перевернуть с ног на голову судьбу, как минимум, одного юноши. Годы назад Кристиан точно также говорил с ним, просил. Тогда у них ещё не было общей квартиры. Они стояли высоко от тренерского бортика, каток не жил в белом свете множества ламп. Поздний вечер и один резвый мальчик, стачивающий лезвия спортивных черных коньков под элегантность фигурных элементов, падая и поднимаясь в тот же миг. «Он пропадёт у меня. Вся жёсткость моего спорта, она… Она не для него, как ни странно… Пока всё можно исправить, прошу, сделай это». В тот раз Кристиан оказался прав. Кристиан, вообще-то, во всём и всегда, по итогу, оказывается прав. Тото смягчает взгляд и обращается к нему, а не к самому себе, как было пятью секундами в прошлое: — Скажи Марку, что я согласен и буду рад видеть Оскара у себя, если он того захочет. — Это высшая похвала из уст, должно быть, уже великого тренера. Другой мужчина благодарно кивает, улыбается и встаёт из-за стола, открывая чат в телефоне и в миг забывая о недопитом кофе. Тото замечает, что сливки добавлены не были и всё понимает за быструю секунду. Он тянет насмешливо: — Мистер Хорнер, вы вновь использовали в серьёзном разговоре запрещенный прием в виде прекрасно приготовленного кофе для меня одного. — С нажимом в голосе на концовку предложения, Тото расслабленно откидывается на спинку стула. — Вы его заговариваете каждый раз?  Кристиан смеётся в ответ, но парирует, не колеблясь: — Ты бы принял такое решение и без кофе, это так, приятное дополнение. Но я буду счастлив, если ты в благодарность за него разберешься с посудой.  Под шум на кухне он пишет сообщения Марку. Они с Тото решают не обсуждать эту тему до его окончательного ответа, но Тото нескольких взглядов на Оскара было достаточно, чтобы понять — он захочет уехать. Кристиан, в свою очередь, знает, что Тото не жалеет о сделанном выборе. Чемпионат мира этого года и череда событий за ним что-то в нём изменили. На стене, благоразумно спроектированной когда-то архитекторами напротив места обеденного стола, висит множество фоторамок. Однако, в десять утра по времени Королевства, Тото Вольфф искал глазами только одну, и Кристиану не составляет труда догадаться, какую именно.