Set Me Free

29 октября 2000 года Мужчина с лицом Христа и аккуратной бородкой смотрел на нее укоризненно. Голубые поблекшие от времени глаза, как сказали бы в книге, «пронизывали ее насквозь», а розовые губы улыбались тускло. Весь вид его приказывал покаяться, встать на колени, уткнуться носом в его идеально отглаженные брюки, о стрелочку на которых можно порезаться, и разрыдаться кликушески громко. Но, видимо, внутри нее ничего не было — пронизывающий взгляд прошел сквозь сердце и вышел где-то под лопаткой, не заставив даже вздрогнуть. «Не смотри на меня». Со стороны они могли показаться милой парой. Возможно даже — идеальной. Разве что мужчина немного старше. Отточенный годами занятий этикета жест, с которым поднимается чашка с белой тонкой тарелочки, разрисованной сценками игры в крикет, выходит смазанным. Чай в чашке колыхнулся — в прошлом ей дали бы за такое указкой по губам. Травянистый привкус холодит губы. Так получается, что в компании этого «Мессии» у нее обостряются все чувства. — Цены на перевозку товаров сейчас особенно высоки, — вздыхает девушка, ставя чашку обратно. Кто угодно назвал бы ее красавицей, если бы не уродливое геометрически идеальное черное пятно повязки на глазу. — Порт в Темзе функционирует едва ли в четверть своей возможной мощности, власти вводят лимит для частных перевозок — все стремятся завезти продукты с континента. Наши аграрии не справляются, — мужчина с лицом Христа улыбается. Чашка перед ним остается нетронутой. «Перестань улыбаться». — Мисс Хеллсинг, — его голос бархатный, обволакивающий и журящий — он тоже призывает ее встать на колени и расплакаться, — я один из самых дорогих специалистов в своей области… — …экспортные и импортные пошлины взлетели до небес, чтобы пробиться со своим заказом на стол администрации Ее Величества, приходится потратить порядком времени и сил. — …я не просто так закончил Британский университет и четыре года ординатуры, не так ли? — …драгоценные металлы подскочили в цене, мир постепенно охватывает паранойя. Слышали забавную новость? У именитых модельеров новый фетиш — вшивать в нижнее белье серебряную нить. Как будто помогает спастись в случае нападения озабоченного вампира. — …у меня за плечами опыт работы в пятнадцать лет, вы далеко не первая моя клиентка с серьезными проблемами, многие ваши симптомы выдают вас с головой. — …заказы на огнестрельное популярных марок достигло пика, сейчас рук не хватает, чтобы оформить всем желающим разрешение на ношение оружия. Слышали о недавнем случае в Бакингемшире? Один сосед застрелил второго пулей, покрытой серебряной краской. Якобы тот странно щурился на солнце. Признаться, я опасаюсь, что страну может накрыть волна подобных выходок от «мирного» населения. — …и раз уж мы здесь сидим, то, может, поговорим о вашей настоящей проблеме? Леди Хеллсинг, зачем вы приходите ко мне? Зачем вам помощь психотерапевта? «Замолчи, человек». Изящная ручка лопается в не по-женски сильных пальцах, губы на смуглом лице продолжают учтиво улыбаться, в то время как мужчина с лицом Христа подскакивает в кресле, пытаясь стряхнуть капли обжигающего чая с собственных штанин. «Замолчи и слушай меня». 17 ноября 1997 года — Я ненавижу дождь, Алукард. Время, отпущенное на скорбь, не имеет срока годности. В тринадцать лет Интегра прочитала первую свою статью по психологии. В ней говорилось, что через два-три года человек должен смириться со смертью ушедшего близкого человека. Тогда она надеялась, что время лечит, что цифры в статье — волшебные, способные исцелить любое сердце. На деле же рана оказалась прикрыта тонкой пленочкой самовнушения, сорвать которую проще простого — достаточно взгляда на любую вещь, которая хоть чем-то напоминала об отце. Два года пролетели быстро, потеря стала ощущаться лишь острее. Над головой Интегры со щелчком спиц раскрывается черный зонт, капли упруго стукаются о его бок и стекают на букет из свежесрезанных тюльпанов. Дождь лениво сочится из облаков и думает, набирать ли ему силу, за зелеными насаждениями гудит магистраль, Интегра замирает на корточках, вспоминая бурю, разыгравшуюся в день похорон отца. Тогда глину размыло так сильно, что на дне могилы собралось целое озеро. Помпезный гроб из гладкой древесины на секунду показался заплаканной девочке лодкой, которая пускается в плаванье, откуда уже не вернется. Земля же предательски проскользила под ногами, почти утащив за собой на дно могилы, когда Интегра рискнула подойти к домовине, чтобы попрощаться. Через три дня, в подвале, под первый выстрел пистолета, ей будет казаться, что такой исход был бы самым лучшим — уйти сразу вслед за отцом, и пусть бы дядюшка подавился своей организацией. Из года в год на десять минут несгибаемая леди Хеллсинг позволяет себе эту же мысль. Она разворачивается в груди из тугой спирали в закрученный вокруг сердца ураган. В эти минуты девушка не двигается и смотрит перед собой — пустыми оловянными глазами. На кладбище в день годовщины она всегда приезжает сама. Сама же она в любую погоду принимается яростно вырывать мелкие успевшие нарасти сорняки, которые по оплошности не заметил смотритель кладбища. Пачкая подол дорогого кашемирового пальто, раздирая тонкую ткань перчаток и срывая по несколько ногтей. Беззвучно. Так же безмолвно у нее за спиной высится долговязая фигура телохранителя, в последние два года жизни сопровождающего ее всюду. Интегра не знает, откуда у нее такое ощущение, но ей кажется, что вампир скорбит вслед за ней — со всей искренностью, какой ему позволяет едва бьющееся сердце. А дождь был всегда. Он начинал моросить с раннего утра и не прекращался до рассвета следующего. Интегра ненавидит дождь. В отличие от них обоих, он плакать может. 19 декабря 2003 года — Мисс Хеллсинг, если вы не хотите называть мне симптомы, то хотя бы дышите чаще, если я их называю. — … — Пульс учащенный? — … — Дыхание сбивается? — … — Тошнота? — … — Судороги? Раскоординация движений? Видите предметы нечеткими? В глазах двоится? Болит лобная доля? Затылок? Вы можете коснуться носа кончиком пальца? — … — Леди Хеллсинг, на часах три пополуночи, если вы будете звонить мне всякий раз, как вам приснится очередной кошмар… — Спасибо за консультацию, доктор Льюис. Щелчок, обрыв на линии. Мужчина с лицом Христа, у кого угодно вызывающим доверие и желание поведать все проблемы, устало потирает уголки глаз. Если бы такие сумасбродные выходки не оплачивались щедро, он не стал бы возиться с капризной дамочкой от высшего света. Ему доводилось лечить актеров-наркоманов, моделей, замучивших себя анорексией до состояния воблы, отпрысков королевской семьи, получивших первый нервный срыв после первой пресс-конференции. Ему льстило, что именно к нему обратилась женщина, имя которой в последние годы не сходило с уст, экранов телевизора, газетных статей. «Снежная Королева», «Железная Леди», «Вторая Леди Британии» — у Интегры Хеллсинг было множество неофициальных титулов в придачу к недавно ей пожалованному графскому. И столько же проблем в одной голове типичной блондинки. За все время, что она его посещала, Льюис поднаторел в экономических процессах, управленческих схемах и даже немного в аудите и бухгалтерском учете. Но ни на йоту не сдвинулся с места — даже причины ее странного поведения не узнал. «Мне нужна помощь». Если бы только Интегра Уингейтс еще могла ее принять. На другом конце телефона Интегра Хеллсинг судорожно откинулась на взбитые подушки, примятые в очередном кошмаре. Тяжелое, частое и неровное дыхание рассекало воздух, девушка, тщетно пытавшаяся отдышаться, дергаными движениями отводила со взмокшего лба волосы, понимая, что рыдает. Захватывая жадно ртом и носом воздух, захлебываясь очередным неприлично громким всхлипом, от которого сводило грудную клетку, видя, как слезы, слюни и сопли капают на кипенно-белый пододеяльник, Интегра Хеллсинг выглядела как никогда жалкой и уродливой — вряд ли есть люди, которых красят рыдания. Со стороны двери раздалось жалобное поскуливание, пальцы, до того до боли в ногтях цеплявшиеся за пододеяльник, зарылись в шелковистую черную шерсть испуганно притрусившей к хозяйки большой черной собаки, поджавшей хвост. Ризеншнауцер послушно вспрыгнул на кровать по команде — приказное похлопывание рядом с бедром хозяйки. Интегра как ни старалась не могла закрыть глаза, а потому продолжала смотреть перед собой, обняв послушного и слишком ласкового для сурового внешнего вида пса за шею, то тычась между шелковистых задорно стоящих торчком ушей, то в черную крепкую шею. Пес по имени Алу все пытался заглянуть в лицо хозяйки, чтобы лизнуть ее в нос но никак не мог. Ему оставалось только собирать короткими мягкими прикосновениями слезы с ее щек. 28 декабря 1997 года — И как мне это понимать? — сурово вопросила Интегра, поднимая двумя пальцами, буквально за несколько волосков, висячее мохнатое ухо. Уши вроде бы как у спаниеля, а тело как у борзой — худое, если не сказать тощее, с клоками свалявшейся невероятно густой шерсти, а лапы, пусть и длинные, крепкие, коренастые, прочно врастающие в землю на каждый шаг этого существа. Все правые глаза «гончей» (да какая же это гончая? Дворняга, самая натуральная дворняга!) были зажмурены — сам вампир пытался так «удивленно вскинуть бровь». В сочетании с очень «богатой» мимикой собачьего лица выходило до того забавно, что Интегра не могла не улыбнуться. Леди Хеллсинг с интересом проследила, как животное, до того изображавшее сфинкса, встало, потянулось всем туловищем вперед, после — назад, прогибаясь в пояснице. Алукард неуверенной, пошатывающейся и заплетающейся в четырех лапах походкой побрел с ленцой к рабочему столу, нарочито задев Интегру пушистым хвостом-метелкой — удар вполне мог бы сбить с ног ребенка лет десяти. Пес, горделиво подняв острую сухоносую морду, царственно подошел к столу собственной начальницы, откуда та не так давно выскочила, узрев, что именно вышло к ней из теней и вальяжно разлеглось на ковре в шахматную клеточку. В следующую секунду Интегра онемела от ярости: Алукард легко дотянулся мордой до стоявшей на краю бутылки с виски, небрежно столкнув ее на пол. Содержимое как назло вылилось на белый ворс, Гончая снова выразительно «приподняла бровь». — Ты что?.. — не успела закончить наливающаяся краской от гнева Интегра, как услышала леденяще спокойный голос, прозвучавший настырно в самой ее голове. «Психотерапевт порекомендовал вам длительные прогулки, больше свежего воздуха, меньше стрессов, завести еще одного помощника. И уж никак он не советовал вам, госпожа, топить стресс и горе утраты в алкоголе. Еще в списке было «завести зверушку». Я весь к вашим услугам. Свернуться на коленях клубочком и мурчать я не смогу, зато…» Пес не стал вскакивать и заполошно уворачиваться — с реакцией, несравнимой с собачьей, он дернул головой, не поднимаясь с места, и увернулся от пущенного в его сторону пистолета — рукояткой вперед, почти как метательный топорик. Почему Интегра не стала стрелять? Видимо, женская сущность не позволяла ей обижать зверушек. Пес молча встал и неловко потрусил к неожиданно сползшей по стенному шкафу спиной на пол хозяйке. «…зато я могу вилять хвостом. А еще меня можно за него подергать. Хотите?» Уткнувшаяся лицом в сложенные ковшом ладони Интегра ничего не ответила. Вампир в облике собаки неторопливо устроился напротив леди Хеллсинг — почти по-человечески. Но голову с очень умными красными глазами положил на колени почти как самый настоящий пес. «Так хотите? Хвост у меня пушистый». — Идиот, — почти не разжимая зубов, прошипела Интегра, всеми силами стараясь не смотреть на отцовский портрет напротив. Однако рука в белой перчатке легла между вислыми ушами, несмело их потрепав. 1 марта 2003 года — Вы можете назвать официальную причину?.. — Какова ваша роль в обороне страны на нынешний?.. — Правда ли, что вы пожертвовали почти полмиллиона фунтов стерлингов на восстановление сиротского?.. — Каким влиянием вы обладаете на?.. — Ходят слухи о вашей связи с… — Не могли бы вы подтвердить?.. Интегра никак не может привыкнуть к тому, что каждый ее шаг и жест отныне взвешиваются еще тщательнее, чем в те деньки, когда она зависела от мнения двенадцати человек и собственной совести. Не смотреть, не оборачиваться, не заглядывать, не говорить даже случайно, не оступаться, не дрожать, не улыбаться, не отвечать, не сметь — Интегра прекрасно знает, насколько сильно ее влияние на эту страну и на ее народ. Интегра прекрасно знает, что толпа, начавшая вешать ее портрет рядом с портретом Ее Величества в своих домах, с такой же легкостью может ее растерзать, скажи она что-нибудь, чего от нее не ждут. С момента катастрофы прошло почти четыре года. Лондон стряхнул с себя пыль и пепел, украсился парой мемориальных табличек и памятников, отрастил на своем огромном теле новые дома… и зажил как ни в чем ни бывало. Городу наплевать на обитателей, которые по-прежнему не могли успокоиться. Не столь давно отмечалась «тысяча дней». После — третья годовщина. Человечество ищет все возможные способы запомнить произошедшее и боится повторений. Город живет, но живет уже по-другому. Интегре на стол ложатся отчеты, спрессованные понятливым и расторопным помощником в несколько строчек скупых слов. И слова пугают. В городе все чаще можно увидеть перечеркнутый рисунок летучей мыши — где угодно. Раньше бывшие вне жизни, ныне вампиры вне закона. Защитники законных прав, которые до войны кричали бы о притеснении и геноциде, скромно стоят, свернув транспаранты, в сторонке. Изредка и они подкинут камень-другой в общею толчею. Когда приходит угроза жизни, о равенстве забывают очень быстро. Интегра читает отчеты и чувствует, как от бюрократически ловких слов, обходящих истинную суть и ловко жонглирующих синонимами, у нее по спине бегают мурашки. Забили до смерти по подозрению в потреблении человеческой крови — десятки человек. Выгнали с работы по подозрению в вампиризме — сотни человек. Не прошли проверку на устойчивость к ультрафиолету — тысячи человек. Санкции будут применены к нижеперечисленным лицам… Среди пугающих слов о человеческой жестокости есть одна строчка, которая заставляет Интегру сжимать кулаки и нервно сглатывать: «Убиты по подозрению в сексуальной связи с вампирами — …» Вспышки фотоаппаратов преследуют Интегру, будто хотят охватить очередным блицем то, что она прячет за спокойным лицом и черной повязкой. — Кем является ваша помощница, леди Хеллсинг? — Ходят слухи, что вы ранее были замечены в компании с… Камнем из толпы долетает до нее фраза: — Когда все это закончится?! Ответь, Хеллсинг! 6 апреля 1998 года — Будь ты проклята! Белобрысая сука! Тварь! Кровопийца! Отродье! — голос за окном надрывается уже три минуты. Золотое перо на ручке в который раз прорывает бумагу. Интегра раздраженно скомкала и отбросила в сторону попорченный документ. На стол незамедлительно легла очередная распечатанная копия. Уолтер недовольно косится за окно. Голос женский, высокий, истеричный — отвлекает не только Интегру, но и его самого. Даже больше, чем госпожу. Не выдерживает Кумм Долленз, когда в стекло ударяется камень. Не пробил, даже трещин не оставил, но нервы начинают сдавать. — Может, стоит проводить миссис Ньютон за пределы нашей территории? — подчеркнуто вежливо осведомляется Уолтер, отодвигая в сторону тяжелую гардину. Отворачивается он почти так же безразлично, как поворачивался — до рыдающей и бьющейся в отчаянной истерике молодой беременной женщины ему нет никакого дела. — Нет… — рассеянно отвечает Интегра. Уолтер не успевает поймать момент, когда начальница круто отодвигает стул и решительно встает с места, нервно дергая петлю галстука. — Не надо, — и решительно выходит из кабинета. Уолтер продолжает смотреть в окно, легонько улыбаясь. Работа в «Хеллсинге» не способствовала человеколюбию. Уолтер не умел и не желал заводить дружеских отношений с расходным материалом и пушечным мясом — бесполезным и ненужным. Он это знает. И Ее Величество это знает. Всему «Хеллсингу» хватило бы одного Алукарда, чтобы полноценно функционировать. Но Ее Величеству нравится играться в солдатики и пытаться тешить себя глупой мыслью: люди могут справиться с чудовищами. Только Уолтеру кажется, что скоро королеве надоест отправлять лучших оперативников на верную смерть — будет обходиться одними клерками, пугающимися темноты и возложенной обязанности пересчитывать нечеловеческие трупы. Есть только загвоздка — всем посвященным в тайну хочется верить, что всё под контролем. Не «Хеллсинг» даже, не Алукард — Интегра. За движениями этой девочки смотрят пристально не только рыцари Круглого Стола. Вот только та, судя по всему, полна юношеских идеалов. И тоже верит, что люди могут побеждать чудовищ. А некоторые уже не верят. Сценка кажется Уолтеру забавной — леди Хеллсинг самолично вышла к жене одного из погибших на очередной миссии оперативников. Эксцентричной женщине показалось мало одной только пенсии, назначенной государством, захотелось доказать, что ее муж не был таким идиотом, каким был на самом деле — разве умный человек пойдет по доброй воле служить в «Хеллсинг»? И будет угрожать Адом и прочими небесными карами — это очень предсказуемая реакция человеческой психики. Толстая пачка купюр, которую запинающаяся (Уолтер почти слышал, как эта бойкая на язык и колкости девушка спотыкается на каждом слове) Интегра пытается сердечным жестом передать в руки вдове, оказывается брошена леди Хеллсинг в лицо. Хозяйка Чудовища каменеет, но даже слова выговорить не может. — Когда?! Когда это закончится?! Когда ты уже напьешься нашей крови, тварь?! — и Уолтер знает, что Интегра не сопротивлялась бы, даже если бы беременная бабенка повалила бы ее на землю и упоенно валяла в грязи, пиная ногами (если смогла бы в ее состоянии, конечно). Из принципа. Интегра стерпела первый тычок в плечо, второй — обеими руками. А третьего не случилось. — На улице холодно, госпожа, — появившийся в прямом смысле слова из ниоткуда Алукард уводит Интегру из-под града ударов легким скользящим па, принимая все тычки в собственную спину. Одного ленивого оборота немертвого хватает, чтобы женщина вдруг осеклась и обмякла, обвиснув на собственном скелете всей беременной тушей. Наклонилась, взяла оброненную пачку денег, побрела в сторону выхода с территории. — Никогда, — спокойно отвечает Алукард, глядя поверх головы Интегры. Этого Уолтер уже не слышит — и никогда не догадается. В мыслях Шинигами будущее без вампиров возможно, если постараться — для этого просто нужно стать одним из них. Первые шаги к потере человечности он уже сделал. Интегра и Алукард, мыслящие в унисон, понимают, что мира без теней не существует. И у каждого на шахматной доске своя сторона, которую покидать нельзя. Так Интегра никогда не сойдет с белой клетки, а Алукард намертво всеми грехами пригвожден к черной. 16 июня 2006 года — Мисс Хеллсинг, поймите, что ваша анкета не так идеальна, как может показаться. — Ну почему? — Потому, что вы незамужняя. К большому сожалению, мы не можем выдать вам разрешения. — Ну почему?! — Мисс Хеллсинг, вы одиноки, вы занимаете высокую должность, но она сопряжена с огромным риском. Вы руководите военной организацией, постоянно находитесь в разъездах, у вас за последние пять лет слишком много визитов к психоаналитику. — Но мой совокупный доход… — Это не имеет значения. На данный момент времени вы не способны заботиться о ребенке, тем более о новорожденном. — Я готова взять годовалого! — И на подобное я тоже не могу вам выдать разрешение. — Но… — До свидания, мисс Хеллсинг. Луиза с сожалением опустила трубку на рычаг. Не говорить же несчастной, что матери-одиночки по статусу еще ниже, чем неблагополучные семьи. К тому же все соцработники прекрасно знали, чем занимается знаменитая Хеллсинг. И можно было бы даже наплевать на статус незамужней одинокой женщины и под вспышки фотокамер, под заголовком, скажем, «Наследник Второй Леди Британии» выдать ей самого очаровательного и здорового из отказников. Вот только приказ сверху не обойдешь — дело Интегры Хеллсинг курировалось лично Его Величеством. Тому же, судя по всему, отрывающих от работы факторов в жизни Железной Леди было не нужно. Интегра гладит подошедшего Алу по загривку, машинально, зная, что в последнее время, если не считать алкоголя, ее мог успокоить только пес. «Не знаю, готова ли ты к тому, чтобы родить полукровку». Одиночество наваливается на Интегру с новой силой, руки бессильно провисают. Тридцать лет — это граница, это время, когда нужно что-то решать. Лишившись тепла и заботы семь лет назад, Интегра не приобрела даже малой их части за прошедший немалый срок. И понимает, что вряд ли уже приобретет его снова. Ребенок был бы счастьем. Он был бы тем, кто любил ее беззаветно — просто за то, что она его мать, давшая жизнь. Интегра уверена, что смогла бы воспитать своего сына именно так. И это был бы именно сын. Светловолосый голубоглазый мальчик. Такой хороший, такой заранее любимый, что она не может позволить себе омрачить его жизнь вечными перепалками и скандалами с нелюбимым мужем. Что мужа она никогда не полюбит, Интегра тоже знает заранее. — Виктория! — шепот-крик. Замена ребенка, щедрый подарок от ее слуги на прощание, у нее уже есть. Взрослый, который не испачкает пеленок и не расплачется среди ночи, но который сможет смотреть на нее влюбленными глазами и повторять из раза в раз, какая она, леди Хеллсинг, хорошая. Но это суррогат, которым можно давиться лишь временно, ей очень хочется уже получить собственного, пока не ушло время. Время? Пока что от «дочери» Интегре надо лишь услышать, что… — Он обязательно вернется. 22 июня 1998 года Две липкие ладошки одновременно шлепнули по белоснежным брюкам, оставив на них потные отпечатки. Интегра посмотрела вниз удивленно и одновременно немного брезгливо — косо ставящий ножки… мальчик? Девочка? Штаны зеленые, кофточка желтая. Хоть бы по цветам их одевали. Ребенок пришлепал к ней из дальнего угла просторной комнаты. Интегра лишь удивленно вскинула брови — такие маленькие пальцы. Да и сам ребенок едва доставал ей до колена головой. Малыш посмотрел на леди Хеллсинг и неожиданно широко улыбнулся, продемонстрировав два одиноких зуба в пухлогубом ротике. И закапал колени слюнями. Интегра улыбнулась в ответ — не столько обрадовавшись, сколько из вежливости, доведенной до автоматизма. Радоваться-то как раз было нечему — лучшие брюки из чистейшего льна испорчены, пусть и не безнадежно. Ребенку и этого показалось мало — воспользовавшись тем, что девушка его не прогоняет, он решил попробовать коленки интересной тетеньки на вкус. После этого Интегра начала нервно озираться по сторонам — страннее всего то, что женщина, не боявшаяся кровососущих гуманоидных тварей, безумно боялась просто отстранить от себя одного «человеческого детеныша». Он выглядел таким крохотным и ломким, что… — Амелия! Не мешай леди Хеллсинг, — кудахтающий голос заморенной женщины прозвучал в опасной близости над ухом. Интегра едва не поморщилась, но сдержалась — неужели ребенку место в кабинете директора? — Вы нас извините, она случайно, — ломая пальцы и явно угадав, что гостья не в восторге, проблеяла смущенно заведующая детским домом, передав девочку кому-то за дверью, — маленькая, а уже такая шустрая, она умеет открывать двери, включать свет и… — А пальцы в розетку она совать не умеет? — мрачно прервала усиленно нахваливавшую «товар» воспитательницу и директора в одном лице Интегра, закидывая ногу на ногу и брезгливо морщась от влажности штанины. — Нет, — растерянно пробормотала мисс Агнесс, выдавив из себя улыбку. Про себя Интегра уже знала, что жизнь этой женщины — типичный шаблон любой неудачницы. Пробовала достичь больших успехов в социологии, но все, на что сгодилась, это рулить захудалым детским домом, про который даже власти благополучно забыли. А еще она одинока, не замужем, не высыпается, скоро начнет заикаться. А, еще одно — она по восхитительной наивности считала, что леди Хеллсинг приехала к ней за ребенком. — Мисс Агнесс, — холодно выговорила Интегра, прикуривая и не обращая внимания на отсутствие пепельницы, — перейдем сразу к делу. Я на виду у огромного количества людей, которые ждут от меня человеколюбия, — девушка наклонила голову и сплюнула струйкой дыма, предупредительно вскинув руку на порывистое движение директора к ней всем телом, — но это не значит, что я возьму одного из этих больных отказников, в перспективе — наркоманов, воров, неудачливых проституток, родившихся от жалких отбросов общества, передавших им «восхитительные» в своем разнообразии гены, — мисс Агнесс побледнела, Интегра продолжила. — Но тем, кто за мной смотрит, безумно хочется, чтобы эти отбросы общества выросли, научившись читать, писать и фасовать продукты, чтобы они потом могли обслуживать общественные туалеты и подметать улицы. Я зависима от мнения большинства. А посему я не знаю, что вы должны сделать, — Интегра легким движением вытащила чековую книжку, стремительно заполняя графы, — но постарайтесь оформить все за меня. Я выбрала вас, зная, что вы жалкая неудачница, которой не хватило смелости брать взятки на предыдущей работе, а уж тем более обворовывать государство, — припечатала Интегра, пригвоздив указательным пальцем чек к столу, — так что за эту сумму я спокойна. Оформите все от моего имени. Через пару дней к вам могут зайти представители прессы — не удивляйтесь. И, я думаю, вам не нужно объяснять, — Интегра насмешливо посмотрела на растерянно мечущуюся между яростью, испугом и огромным удивлением женщину, ошарашено смотревшую на огромную выписанную сумму, — что именно вы должны им сказать, — леди Хеллсинг встала и вышла. Следом за ней, качнувшись и не удостоив мисс Агнесс даже взглядом, вышел и высокий промолчавший весь их короткий разговор мужчина. — Не слишком ли резко, госпожа? — полюбопытствовал вампир. — Отчего же ты так завистливо смотришь на племянника своей лучшей подруги? Ты же так не думаешь, — бархатно не спросил даже — констатировал он. Интегра ничего не ответила. — Мисс Хеллсинг, — уже успевшая снять маску стервы Интегра вздрогнула, когда в спину догнал голос одной из нянечек, — обязательно приходите к нам еще! И Интегра почти видела, нервно отпирая машину, как полная смешливая девушка держит на руках очаровательного младенца и усиленно машет его ручкой ей вслед. Если лисица не может достать виноград, ей остается только обплевывать его издалека и шипеть снисходительно, что тот еще зеленый. — Мне рано заводить детей, — Интегра даже не попыталась сыграть спокойный голос. На этот раз промолчал Алукард. 17 ноября 2009 года Теперь, когда рядом никого не осталось, Интегра почувствовала, как захлестывающее отчаянье с силой ударило ее по коленям до почти реальной боли. Женщина осела на пол, вцепившись ногтями в губы. Если бы не плотная ткань перчаток, то на лице остались бы кровавые вмятины. В комнате не осталось никого — ни следователя, ни многочисленных служащих Хеллсинга, ни бледно-серого дворецкого принесшего злополучную корзину. Интегра пыталась думать о чем-нибудь другом. О том, что теперь ей придется переезжать в другой кабинет. О том, что ремонтные работы придется вести долго, потому что стены изрешечены осколками. О том, что портрет неприметного мужчины нужно будет составить со слов как минимум шестерых свидетелей. О том, кто мог это сделать. Все эти вопросы практические, они костяшками ложатся на мысленные счеты, холодно щелкая при соприкосновении друг с другом: найти-уничтожить, найти-уничтожить, найти-уничтожить. Интегра точно знала, что далеко не вся Британия считает ее героиней и по-своему мученицей, искалеченной в войне. Всегда находились те, кто считал, будто не могла выжить простая женщина в эпицентре взрыва. Письма, глумливо призывавшие «клычки показать», она выбрасывала, не вскрывая. Вопросы, наполненные ехидством, игнорировала с царственным величием. Но никогда не думала, что кто-то… воспоминания холодно стегнули Интегру между лопаток, женщина вздрогнула, теперь уже впившись ногтям в веки: когда больно смотреть, лучше оставаться без глаз. — Алу, — прошептала Интегра, провсхлипывав имя того единственного существа, которое любило ее больше, чем себя. Корзину с пошло алыми розами доставили в полдень — время, когда в организации все служащие не столько ходили, сколько ползали. Через десять минут из-за одного нерадивого идиота-дворецкого, который уже сегодня сможет подыскивать себе вакансию дворника в Ист-Энде, корзина попала на ее стол. Еще через три почти потерявший от старости нюх Алу в последний раз помог своей хозяйке и спас ее жизнь, попытавшись распотрошить «подарок» и случайно выдернув подарочную карточку, соединенную проволокой с чекой гранаты Ф1. 10 июля 1998 года — Кто? — нет, это было не царственное величие — просто на большее ее губы были не способны. Короткий выдох был превращен в слово, чтобы не превратиться в дикий полный ужаса крик, который наверняка спровоцировал бы киллера. Мужчина в черном не торопился, насмешливо созерцая ее в прорези маски-шапки. Пистолет у него в руках не дрожал. — Ничего личного. Интегра просчитывала варианты — молниеносно, сухо, холодно. Даже если бы она могла вспомнить хотя бы строчку из «Отче Наш», леди Хеллсинг не смогла бы молиться, до последнего цепляясь за жизнь. Она на больничной койке с чудом не отбитыми окончательно в автомобильной аварии почками. Зато теперь понятно, что то столкновение на перекрестке было неслучайным, а винить нужно не халатных специалистов в техническом отделе, пропустивших таинственным образом дыру в тормозном шланге. Даже если бы она могла вскочить, то прятаться можно лишь в туалете. Для пистолета с глушителем снести замок — дело нескольких секунд. Звать на помощь — значит обречь на смерть еще и дежурную медсестру. Бесполезно. У нее даже нет вазы с цветами, которую можно было бы опустить на голову незадачливому киллеру, предварительно махнув рукой и выкрикнув что-то типа: «Ух ты, смотри, какая штука!» А до судна слишком далеко тянуться. Ах да, еще у нее в руке игла капельницы, так что изображать Зену она не сможет в любом случае. У Интегры едва хватало сил, чтобы ровно сидеть и держать книгу — какая уж тут эквилибристика. Но она все еще жива. Почему? Быстро открыть дверь и пустить ей пулю в лоб было бы проще простого. Не сводя с Интегры несуразно большого дула пистолета, мужчина спокойно подвинул к двери стул, подперев им ручку. Леди Хеллсинг оценила маневр — больницу охраняет всего три человека, она на первом этаже, а в заборе, скорее всего, есть дыра. Рядом же, скорее всего, зеленый или светло-голубой седан без примет, сточная канава или просто большая лужа, куда и отправится после одного выстрела новенький пистолет. Хитро. — Я передумал, — глухо заявил совершенно неуловимый голос — может быть и женским, и мужским, а если обладатель сильно постарается, то и за детский сойдет. — Сядь спиной к изножью. Живо. Желая оттянуть время, Интегра вылезла из-под одеяла, невольно поежившись от взгляда, которым окинул ее киллер. Дурное предчувствие охватило ее, но было безжалостно отброшено — они не в дурной мелодраме и не в плохом боевике, сейчас ее просто будут убивать как-то иначе. — Накинь одеяло на голову, медленно, — Интегра окаменела, поняв, что угодила все-таки в плохой боевик, — ну? Руки на спинку, чтобы я видел! Вот так, умница, крошка, — когда мир из пусть и тусклого, но разноцветного, стал монотонно-белым, а последний услышанный ею звук безразлично протрещал расстегиваемым ремнем, леди Хеллсинг неожиданно заколотило в ознобе. Когда же простенькие пижамные брюки бесцеремонно сдернули до щиколоток… — Тихо! А ну тихо! — тычок рукояткой пистолета в лицо рассек губу, почти выбил зуб и едва не сломал нос, одеяло свалилось, тайное стало явным слишком быстро. Кричать Интегра не смогла после того, как горло ей сдавила крепкая и явно натренированная рука. Уж лучше бы сразу убил. Мутно глядя на все пытающегося пристроиться между раздвинутыми ногами упрямо брыкающейся жертвы киллера, леди Хеллсинг понимала, что постепенно теряет сознание. И еще очень сильно удивилась, слабо трепыхнувшись в последний раз, что крохотные глаза наемного убийцы неожиданно стали огромными, а из его груди неожиданно появилась прямая ладонь. В белой перчатке. Пока Интегра пыталась откашляться и справиться с накатившей болью в почках, вампир беззастенчиво доедал у нее на глазах незадачливого убийцу, все пытавшегося вскрикнуть, да только свистевшего пробитыми насквозь легкими. Шок пришел потом, отправив в нокдаун на подушку как раз в тот момент, когда леди Хеллсинг судорожно пыталась вернуть на место разорванное нижнее белье и натянуть обратно штаны. Попытка выдавить из себя что-то связное окончилась истерическим смехом, попытка ровно сесть — новой вспышкой боли в спине, от которой в глазах потемнело. В ту же секунду, пока она хихикала, несмотря на катящиеся из глаз слезы и перекошенное гримасой страха лицо, подрагивающими и перепачканными в крови руками на ней было расправлено одеяло. Лица Интегры коснулась и тут же отдернулась ладонь в бурой перчатке, оставив размазанный след, прикрывший синяк. — Как?.. — снова из легких смогло выйти лишь одно слово, пока его обладательница начинала икать от отступающего смеха, грозящегося смениться бурными рыданиями. — Тебе не всегда нужно звать меня, чтобы я пришел, — сила, с которой Интегра ткнулась в плечо вампира, могла бы сломать человеку ключицу. Но какая разница, что было бы с человеком? Вампир же механически притянул хозяйку к себе, лишь бы та не смотрела в озверевшие и полные собственнической ярости глаза. 13 мая 2012 года — Милая Инти, ну зачем ты так его балуешь? Это что, еще одна игрушка? — Это набор юного химика, зачем твоему сыну игрушки, верно, Роберт? — Ты посмотри, как зарделся! А кто не так давно получил собственную кобылу? — А разве он этого не заслужил? У тебя такой замечательный ребенок. Самый лучший мальчик в мире. Парнишка с темными вьющимися волосами благодарно смотрит на старую подругу матери — еще по школе, в которой Катерина Стоукс и Интегра Хеллсинг делили одну комнату на двоих. Мальчик проходит европейское воспитание, учится в лучшей школе для мальчиков, в свои тринадцать лет очень серьезен и вдумчив, рассудителен, отлично учится и прекрасно играет на фортепиано — у Роберта-младшего великолепный слух, в точности как у отца. Интегра любит его как родного племянника, а к матери относится почти как к сестре. Во многом именно благодаря ей эта семья и выжила — если бы тогда, перед отправкой в штаб к сэру Пенвуду, она не улучила бы минуту на один телефонный звонок… Особняк в Кенсингтоне всегда встречает ее просторным светлым холлом, приветливым старым дворецким — еще очень бойким старичком, которого она впервые встретила импозантным седеющим джентльменом. Для нее дом Стоуксов — маленький островок Идеальности. Катерина умела устроить свою жизнь, Интегра готова поклясться, что даже за Ла-Манш после ее звонка они выезжали чинно, по плану, с необходимым и весьма компактным минимумом. Интегра хочет, чтобы и ее дом однажды стал именно таким — уютным, несмотря на все передряги, светлым, несмотря на старость и грозный внешний вид. И почему дом Стоуксов, хотя он гораздо больше похож на «замок с привидениями», внутри настолько… счастливый? Быть может, потому что его владелица и его сердце не была с тринадцати лет отравлена паранойей и постоянным стремлением обернуться через плечо? — Спасибо, милая Интегра, — мальчик прекрасно изучил не только этикет: он уже давно знает, что можно позволить себе, если рядом мисс Хеллсинг. Когда ее щеки касаются сухие застенчивые губы, Интегра не выдерживает. Катерина смотрит, как ее старая подруга обнимает мальчика, зарывается носом в его волосы и улыбается, посмеиваясь и говоря что-то очень ласковое, касаясь пальцем кончика носа Роберта. Ни Катерина, ни Роберт, конечно, не угадают за светлой улыбкой нескончаемую грусть о несбывшемся. 13 августа 1998 года — Ты могла бы хоть попытаться быть счастливой? Интегра волшебно смотрится в платьях. В платьях, в юбках, в свободных блузах и даже в шортах — в любой неформальной одежде эта девушка, закованная в сбрую собственных принципов и мужских костюмов, неожиданно размякает. Фигура утрачивает острые углы и перестает огораживаться от мира ребрами, жесты становятся плавными, мягкими. Тело леди Хеллсинг в совершенстве изучило науку соблазнения. Не похабными жестами, не зазывными взглядами и многообещающей улыбкой — запахами, наклоном головы, осанкой и мнимой хрупкостью запястий, которые хочется взять в ладони и долго касаться губами нервно бьющейся тонкой жилки. Интегра не умеет скрывать свою внутреннюю Женщину, она рвется наружу, то и дело заставляя свою хозяйку, даже в мужском костюме, говорить, смотреть и улыбаться чуть иначе, на йоту, на градус теплее. Когда же леди Хеллсинг в смятении теряет над собой контроль, Женщина заполняет собой все пространство, где обычно не дремлет Разум и стоит на страже стальная Воля. Женщина же заставляет тело Интегры каждым изгибом и каждой черточкой просить о помощи, которую она никогда не примет в здравом уме. В голубом платье подружки невесты, в перчатках до локтя, с причудливо уложенной прической — она очень похожа на розу со сломанной ножкой. Словно в довершении картины роза эта сидит, подобрав пышную юбку, на крышке унитаза в общем туалете и судорожно курит, почти роняя сигарету. В воздушной тафте платья уже появилась одна дырочка. — Счастливой? — Интегра дергано попыталась растянуть губы в насмешливой улыбке. У нее почти получилось. — Конечно, мне очень легко быть счастливой, Алукард. Месяца не прошло с тех пор, как меня дважды пытались убить, единожды — изнасиловать, бесчисленное количество раз меня кололи всякой дрянью… — И ты поэтому куришь? — перебил Алукард, приближаясь и готовясь к самому рискованному в своей жизни маневру — вытаскиванию из пальцев Интегры зажженной сигареты. — Мне надо успокоиться. — А что тебя нервирует? Интегра стряхивает пепел на пол и досадливо морщится на осторожный стук в дверь общего туалета. — Занято! — сердито рявкнула она, кисло покосившись на прошедшего сквозь дверь Алукарда. — Атмосфера меня раздражает. Платье, корсет, шарики, рис воздушный, моя совсем рехнувшаяся на фоне любви и беременности подружка, торт с бисквитом, который я ненавижу, необходимость все время улыбаться… — И то, что это все происходит не с тобой, — спокойно произносит Алукард, опускаясь на корточки. Он все равно выше своей госпожи, так что даже в такой нелепой позе продолжает смотреть на нее сверху. — Такому не завидуют, — сердито ответила Интегра, испытав острое желание притушить сигарету о руку или хотя бы плечо Алукарда. Или о нос, если получится. — Ты поэтому весь вечер усиленно флиртуешь со всеми мужчинами, которые к тебе подходят? — логики в его словах как раз хватит на свинец, из которого можно отлить пулю, а та угодит точнехонько Интегре в лоб. Шах? — Я пытаюсь «быть счастливой», — криво усмехается она. — А мне так не кажется, — лицо Алукарда оказывается слишком…. Почему, когда он оказывается рядом, всего слишком много? Слишком много крови, слишком много вопросов… но слишком мало ответов. — В этом здании десять туалетов, все совершенно одинаковые. Во всех есть, например, вот тот замечательный пуфик в центре комнаты. И я не поверю, что для сотни гостей этого будет мало. Но один высокий джентльмен с усиками продолжает ломиться сюда с завидным… — Ему просто приспичило, — нервно отмахивается Интегра. И почти не замечает, как ее запястье оказывается в обманчиво-ласковой руке. — … упрямством, потому что ему одному из тех пятнадцати, что роились сегодня вокруг прекрасной голубой розы, перепало приглашение на «свидание», — усмехнулся вампир, наморщив нос на не стихающий стук в дверь. — И пуфик в его планы входит, не так ли? — последнюю фразу вампир не столько говорит, сколько шипит, вздергивая Интегру за запястье с места и вставая сам. — Ты же совершенно трезва для подобных глупостей! — Пусти, — выговаривает Интегра, почти не разжимая губ. — Белая фата, шлейф, речь священника — тебе этого нужно? Приди на любой маскарад в платье невесты — «священника» тебе точно найдут и «выдадут» за какого-нибудь «принца». — Пусти. — Хочешь сделать непростительную ошибку? Зачем? Чтобы иметь возможность вот так выскочить за «человека чести»? — Пусти. — Кто он? Слизняк из высшего общества? Другого ты бы себе не выбрала. Будет ходить по твоей указке и даже девственности лишит не так, как хочет, а по твоей команде в нужном положении. — Пусти! — Чтобы ты забыла о нем на следующий день после брачной ночи? Чтобы всю жизнь ненавидела несчастного, которому просто захотелось на твои ножки без чулок поглазеть? Чтобы иметь возможность пожалеть себя еще больше? Зачем тебе это?! — Я хочу жить! Они оба замирают на секунду, глядя друг на друга почти испуганно. И у каждого для страха свои причины. Интегра теряет момент, когда оказывается к вампиру еще ближе, чем раньше. Даже слова «слишком» мало, чтобы охватить всю широту очередной ее глупости, коих было немало за короткую авантюрную жизнь аристократки. Разве что теперь эта глупость обоюдная. Он целует ее, забирая остатки собственных желаний — таких непреклонных еще десять минут назад. Интегра чувствует только движения его губ и прикосновения языка — скользящие, дразнящие, от которых щекотка по всему телу. Он целует ее — она закрывает глаза, потому что Разум еще не в состоянии осознать масштабов приключившейся катастрофы, а Женщина прикосновениями пальцев смыкает веки, нашептывая, что именно так ей, Интегре, должно поступить. Ощущения не обостряются — они уходят вовсе, сбегаясь тысячами импульсов к ее губам. Пальцы вампира зарываются в ее волосы, прижимая ее голову еще ближе к его губам. Алукард неуверенно пытается завоевать крепость, на которую доселе боялся покушаться. Если бы он сам искал себе метафору, то сказал бы, что похож на крестьянина, кинувшегося на экипаж прекрасной дамы с вилами, лишь бы забрать в свое распоряжение женщину, на секунду мелькнувшую за шторкой кареты. Поцелуй влажный, липкий, опытно-неумелый. Интегра представляла себе все иначе, и уж точно в этих фантазиях не было клейкой ниточки слюны, сбегающей по ее подбородку на шею и попыток «не». Не раствориться, не размякнуть, не простонать, не расслабиться, не потерять сознание. Вампир с каждой ее отчаянной попыткой вдохнуть воздух выпивает ее способность мыслить, ее потаенные желания и… ее страхи. Интегре просто хорошо. Хорошо не на уровне механики и прикосновений языка к нёбу — гораздо лучше. Интегре почти спокойно — в ее жизни это гораздо важнее любого удовольствия. Только после этой расслабленной мысли вампир от нее отрывается, тяжело выдыхая и скользящим движением пальца проводя по приоткрытым влажным губам. Алукарду хочется еще, но… — Не делай глупостей, госпожа, — он звучит почти отечески, вытирая пальцами ее щеку и касаясь губами лба. Алукард смотрит на Интегру совершенно ясным взглядом. Вампир всегда боялся потерять свою не-свободу, в которой и был смысл его существования. Одного поцелуя и одного десятка мыслей Алукарду хватило, чтобы удовлетворенно улыбнуться — вампир спокоен. Он знает, что ему нужно делать. В душе Интегры снова воцаряется смятение — Алукарду было достаточно просто исчезнуть. Одно она знает точно — из туалета можно выходить, с той стороны ее уже никто не поджидает для «свидания». 27 июля 2016 года — Перед вами уникальный лот, впервые выставляющийся на продажу в Европе: дамский перстень с сапфиром в изящной оправе из серебра. Предположительно датируется пятнадцатым веком, предположительно принадлежал фаворитке французского короля, широко известной в узких кругах. Украшен узором в форме лепестка лилии. Время не коснулось этого шедевра ювелирной мысли. Стартовая цена лота — пятьдесят тысяч фунтов стерлингов. Удар молотка. У женщины в первом ряду невольно дернулась бровь и зачастил пульс — ошибки быть не может. — Двести пятьдесят. После этой спокойно произнесенной суммы зал на некоторое время затих, порядком удивленный таким началом торгов. Назначить сумму в пять раз?.. — Двести шестьдесят. — Триста, — Интегра и не двинулась с места, загипнотизированная тусклыми бликами на синей поверхности камня. Тот, казалось, щурился на нее — пытался признать. — Триста десять. — Триста пятьдесят, — попытки торговаться вяло стихли. Может, и шедевр ювелирной мысли. Но разве настолько шедевр? — Триста пятьдесят — раз. Триста пятьдесят — два. Триста пятьдесят — три. Продано. В ее жизни было крайне мало моментов, когда она испытывала такое же по силе облегчение. Ошибки действительно не было. Интегра еще долго смотрела на перстень, уже дома, сидя в кресле. Вертела в пальцах, взвешивала на ладони, знакомилась с украшением, которое было почти живым. Интегра знала, что ведущий торгов порядком ошибся: не лепесток лилии. Видимо, рисунок не смогли опознать — тот затерся со временем, стал мало узнаваем. Если бы… Рука Интегры спешно нырнула за воротник рубашки и с силой потянула за серебрёную цепочку. Массивный перстень сваливался со всех пальцев, включая большой — некогда он принадлежал мужчине с крепкими сильными и надежными руками, в которых ее собственная могла бы легко утонуть. Время и смерть эту ладонь истончили, сделали аристократически узкой и по-паучьи подвижной, однако Интегра почти наверняка знала, что перстень послушно занял бы место на пальце своего владельца — украшение помнило свою «первую» руку. На ладони Интегры лежало два перстня, похожих и не похожих одновременно — один с сапфиром, а второй с изумрудом. Два хитроумно отлитых из «лунного металла» дракона, оплетающих палец. Работа столь тонкая, что сложно заметить сразу, особенно если учесть, что дракон на дамском перстне, более гибкий и подвижный, «женский», поистерся. Не заметила этого дракона и старушка-дворянка, доживающая свои дни в нищете, а потому решившаяся продать «семейную реликвию». Интересно, заметил ли дракона тот монах, который в спешке закапывал «труп» господаря Валахии, когда тайком умыкнул украшение? Леди Хеллсинг колебалась недолго. — Вот и подарок на сорокалетие, — произнесла она в пустоту, когда дракон с сапфиром скользнул по безымянному пальцу, легко обхватив его. Мужской перстень на цепочке был водружен на место — ждать возвращения хозяина. 13 октября 1998 года — Как это понимать?! — если бы вампир рискнул прикоснуться к Интегре, то почти наверняка ожегся бы, так сильно покраснела его госпожа в приступе неконтролируемого бешенства. — Я просто вернул свое… и принес подарок, — развел руками вампир, не рискуя приближаться. Интегра судорожно вздохнула, зашарив по столу в поисках сигариллы. Подцепила, закурила, по ошибке глотнула дыма, закашлявшись и прослезившись от неожиданно едкого царапнувшего гортань дыма. — Сперва ты месяц не попадаешься мне на глаза, — перемежая короткий сухой кашель заядлой курильщицы с ядовитыми фразами, леди Хеллсинг утерла глаза, — потом заявляешься среди ночи с украденными драгоценностями?! — Много времени ушло на поиски, — виновато произнес Алукард, потупившись. — Время хорошо заметает даже самые надежные следы, а я почти не знал, где мне надо искать. Но теперь нашел. Интегра дернула щекой, подбирая словцо покрепче. Но на перстень, величественно возлежавший на белой ткани перчаток, не могла не смотреть. Массивное черненое серебро, гладкие линии, странно перемежающиеся с щетинистыми выступами, и огромная капля зеленого цвета на верхушке. Украшение должно было бы выглядеть пошлым или по-мещански помпезным, но не выглядело — молча гордилось всем богатством, которое в себе несло. — Зачем ты искал этот перстень? — не отрывая взгляда от кольца, нервно затянулась девушка. И снова неудачно — закашлялась вторично, посчитав, что по непонятной причине разучилась правильно курить. Алукард не спешил с ответом. — Хотите я расскажу вам сказку, госпожа? — из кармана красного плаща появилась длинная и хитроумно сплетенная цепочка. — Однажды одного не в меру ретиво защищавшего свою страну воина обвинили в предательстве и сдали врагу, который жестоко поглумился над храбрым защитником маленькой неприметной страны, которая отчего-то безумно привлекала всякое воронье. Этот враг сначала очень долго пытал храброго воина, а потом прилюдно казнил его, когда тот отказался унижаться перед смертью, — у Интегры от спокойного напевного говора вампира, понижающегося в шепот, неожиданно пересохло во рту, тот же и вовсе не изменился в лице. — И храбрый воин погиб на плахе — его голова как спелый кочан капусты покатилась по земле. То есть, так подумал коварный враг, — серебристая цепочка скользнула в перстень, тот закружился на своей новой «привязи», разбросав в стороны зеленые искры. — На самом деле воин не умер, он просто не мог встать и отомстить, но видел он все. Его тело и голову отдали мирным служителям Господа, чтобы те предали его земле. А храбрый воин все смотрел и смотрел, как его тело, измученное пытками одевали в дорогие одежды три монаха, и чувствовал, как постепенно к нему возвращаются силы. Малые силы, их хватило бы только на то, чтобы подняться. И один из монахов, самый толстый, ушел первым, пожаловавшись, что забыл свечу, а без нее хоронить несподручно. Уходя за свечой, этот монах унес с собой два перстня. Свечу своим братьям он так и не принес — смекнул, что драгоценные украшения сослужат ему верную службу. Камней, которые украшали его, хватило бы на покупку дома и трех лошадей. Потому монах вскочил на самую быструю из всех кляч на подворье и унесся, куда глаза глядят. И ему повезло — как раз когда его оставшиеся товарищи закончили с переодеванием тела в погребальные одежды, воин неожиданно открыл глаза и схватил одного из монахов за воротник ледяной цепкой рукой. Одного из них, с которым он был одинакового роста, воин переодел в свой шитый сафьяновый кафтан, нацепил ему на бок саблю и бросил в могилу. Второго же храбрый воин съел с потрохами, не пролив и капли крови. Но тут, — неожиданно широко улыбнулся Алукард, — начинается совсем другая история, в которой храброго воина нет, а есть существо менее достойное и благородное. Некоторое время они молчали. Алукард неспешно крутанул подвешенный на цепочку перстень, плескавшийся при слабом свете настолько лампы всеми оттенками зеленого. Когда же Интегра собралась с духом, чтобы ответить Алукарду, тот неожиданно продолжил: — С тех пор камень обошел не одни руки, побывал и во Франции, и в Италии. На нем не лежало никаких проклятий, его владельцы, напротив, жили долгой счастливой жизнью без забот и болезней, передавая его внукам. А все потому, что у перстня есть один маленький секрет, который знал только его первый обладатель. Но этот секрет я вам не скажу, — неожиданно перешел вампир с мечтательного тона на обычный. — Почему? — только и смогла выдавить Интегра. — Потому что этот секрет, — носферату подошел почти вплотную, — доступен только тому, кто владеет этим сокровищем. Так что узнать его вы сможете, только если примете этот подарок. Тот самый воин его вам передать, к сожалению, не может. Считайте, что один валашский князь делает вам сквозь века подарок через меня. Вы принимаете его? После всего услышанного Интегра чувствовала, что смотрит на живое существо, уж никак не на простое украшение. Перстень щурился на нее крохотными вырезанными в серебре глазками, кажется, еще немного — взмахнет кожистыми крыльями, расправившись во весь свой малый рост, а потом рванется к ней, чтобы познакомиться, усесться на нос и опалить его огненным дыханием, да вот только цепочка его не пустит. Леди Хеллсинг кивнула быстрее, чем успела подумать, что за тайну может нести с собой перстень, принадлежавший когда-то… да понятно кому. — На самом деле, — руки вампира сошлись за шеей Интегры, застегивая цепочку, — у этого перстня два секрета. Я расскажу вам один — монах украл не абы какие кольца, а парные. Люди назвали бы их обручальными. Второй перстень вы узнаете очень легко — он не похож на мужской, массивный, неповоротливый. Старый. Но любому будет понятно, что их лили в одной мастерской. И украшал их один мастер. Доброй ночи, госпожа, — неожиданно скомкал разговор вампир, спешно поклонившись и сбежав в тени. Далеко не сразу Интегра поняла, что перед своим очередным побегом вампир успел поцеловать ее. Коротко, бегло, но гораздо глубже, чем в губы. 17 ноября 2019 года — …тысячи человек собралось в этот трагический для всей нашей славной нации день у монумента в центре Лондона, чтобы почтить память полутора миллионов погибших в ту ужасную для всей нашей Родины ночь. Сегодня утром Его Величество принял звонок от канцлера Германии, выразившего свои соболезнования… Щелчок кнопки пульта. Экран телевизора гаснет. Интегра Хеллсинг знает, что сегодняшний день будет единственным в году, когда она не выйдет за пределы кабинета. Так случилось, что все события в ее жизни преследовали ее именно в этот день, от которого она пыталась сбежать, но неизменно натыкалась на одну и ту же фигуру Судьбы, подбрасывавшую все новые и новые сюрпризы. Двадцать пять лет назад она поехала бы на кладбище — искать забвения и спокойствия в своей скорби. Двадцать один год назад она не заметила бы даты на календаре, упиваясь впервые за столько лет полученным счастьем. Двадцать лет назад… Интегра Хеллсинг упирает локти в колени, прячась за начавшим дряхлеть совершенно спокойным лицом. Она знает, что давным-давно пошла дорогой, ведущей только к скорби. Тупик, лишенный выхода, замкнутый круг самобичевания и противнейшей жалости к себе, которой сильный человек будет стыдиться, но от которой никогда не сможет избавиться — жалость к себе выходит через слезы, выплаканные в жилетку другому человеку. Интегра Хеллсинг о себе плачет лишь в одиночестве. 17 ноября 1998 года Топить горе в алкоголе — хватит. Погрязать в саможалении — хватит. Убиваться над прошлым — хватит, хватит, хватит… Интегра стискивает зубы, перехватывая удила и посылая гунтера через поваленный ствол дуба. Впереди маячит спина пикера, позади раздается топот десятков копыт. Морозный ветер бьет в щеки, давно уже сорвав с цилиндра вуаль и унеся ее куда-то. Рыжая запятая мечущейся лисицы петляет недалеко, буквально в десятке метров, спиной Интегра чувствует жар, исходящий от лошади ее главного соперника, записного вояки и полковника в отставке, седоусого, тонкого как жердь, мужчины с десятком булавок в шляпе. Интегра стискивает зубы и ожаривает коня стеком — непросто же так она за неделю гона сменила шесть лошадей! Ну же! Земля мелькает под ногами, конь несется почти на полном аллюре, остальным всадникам остается только удивляться тому, как женщина, сидящая амазонкой, еще не свалилась с него после первого же препятствия. Кочка, натянутые удила, тяжелое приземление копытами вперед, мощная работа вздувшихся и бугрящихся под кожей лошадиных мышц. Овраг, удар стеком, прыжок, почти срыв — конь тяжело загребает задними ногами землю, мотает головой и разбрасывает клочья пены, но выбирается, не дожидаясь соперников, перебирающихся по дну. Интегра в этом лихом прыжке почти теряет шляпку, но лишь подстегивает лошадь по бокам с новой силой. Поле с перепаханной землей, по-ноябрьски стылая и твердая. Даже опытный наездник может сверзиться с коня и сломать себе руку, ребро, а то и шею. Интегра успевает схватиться за гриву, заплетенную в косички, в последний момент, резко побледнев, но выравнивается, чувствуя, что ее гунтер взбешен такой новой болью, не ударом по крупу, стрелой несется вперед, на заливистый лай пущенных по следу фоксхаундов. — Победитель этого заезда — леди Интегра Хеллсинг! — десяток радостных воплей и столько же разочарованных. Интегра смотрит на растерзанную лисицу, клочок шерсти которой зажат у нее в кулаке. Ее тошнит. — Ты ведь хотела умереть, — голос вампира, его руки, его прикосновения на красном обветрившемся лице повсюду, его жаркий шепот, его сумасшедшие поцелуи. Интегра сбита с толку и ничего не понимает. Стоило только остановиться на секунду, как тяжелые мысли, почти выветрившиеся из ее головы встречным ветром, наваливаются с новой силой. Ее место не здесь, она должна была сегодня вновь поехать на кладбище, но не смогла отказаться от приглашения — она же хочет жить. Сказка закончилась, Интегра снова умирает, понимая, к чему возвращается. Леди Хеллсинг давно знает, что не умеет быть счастливой. Ей нельзя быть счастливой — счастливый человек быстро сойдет с ума и погибнет, занимая ее должность. Интегре Хеллсинг положено себя ненавидеть — за то, что ей приходится просить помощи у того, кого она должна убивать, командовать тем, кто не против закусить человеком, принимать его подарки и не_ненавидеть его при этом. Интегра Хеллсинг давно поражена страхом — ко всему на свете. Она боится спать без ночника, потому что знает, что под кроватью и в тенях за шкафом действительно может водиться страшный монстр. Она боится темноты больше всего на свете, а потому доводит себя до изнеможения, прежде чем засыпает — без слов, без чувств, без эмоций. Она боится холода, потому что он — синоним слова «могила». Она боится предательства — от всех, всегда, на каждом шагу. Но доверяется тому, кого боятся все в организации. За его спиной шепчутся, от его клыков отшатываются, от его взгляда впадают в оцепенение. Интегра же знает, что только преданный самим собой этот мужчина будет ей верен до конца. Он будет за спиной, за плечом. Он может отвести любую опасность. Он может убивать и калечить — только ради нее. Он стал незаметно частью ее самой — воплощением ее уснувшего бесстрашия. Он мог почти все — не мог только по-человечески согреть. Кажется, в последнем она ошибалась. Охотничий «домик» — для избранных персон. Эти персоны жили здесь шесть ночей, завтра поутру они снимут цилиндры и шлемы из пробкового дерева, передав их на руки умелым слугам, которые развезут по питомникам своры собак и по конюшням редких лошадей. Из охотников, ловких и неловких, они снова станут скучными чиновниками. Кроме нее, давно уже заменившей жизнь постоянной погоней за чем-то призрачным и настоящим. Призрак счастливой жизни, дымкой ускользавший между пальцами, начинал виться осязаемо только сейчас — пылкими поцелуями в ладони. — Не смей думать о смерти. Почему? — Живи, живи, Интегра. Зачем? — Ты мне нужна. — И ты мне тоже. Девять лет жизнь бок о бок с общими кошмарами и одиночеством рушатся — от прикосновений к стеклянной перегородке большого мира, которого Интегра совсем-совсем не знает, навечно запертая отцом, дядей, Королевой и всеми теми тварями, что окружают ее, в шарике со снегом. Только внутри него — не рождественская пастораль, а кровавые хлопья отнятых жизней. Интегра изгой в нормальном обществе. Она давно смотрит на людей как на тела, которые ей нужно защищать, но не как на думающих и чувствующих существ. Ее чувства постоянно сковываются льдом, оттаивают и вновь замерзают, причиняя хозяйке страшную боль. Интегра боится мира, она боится всех ощущений, что он с собой несет, боится, но страшно желает. Она никогда не примет ни одного из тех подарков, которая жизнь сама дарит любому простому человеку, от счастья и до тепла. Принять их она может только из рук того, кто точно такой же изгой, как она сама, едва ли более счастливый. Внизу пируют, произносят тосты за здоровье Ее Величества, а сморщенная старушка, горделиво восседающая во главе стола в охотничьем платье, счастливо и довольно улыбается. Люди живут и радуются, многие из их сбросили тяжкий груз заботы о собственной безопасности на хрупкие плечи одной девушки. Эти же плечи спешно освобождают от бархатного платья руки, затянутые в белые перчатки. Он целует ее — снова, так, как она хочет, но пока еще немного дичится. Он рядом, он близко — он снова слишком близко от нее. И ей этого хочется. Скользит губами по груди, по плечам, задыхается от жара ее тела, упивается поцелуями в ее шею — вампиру действительно немного нужно, чтобы чувствовать себя счастливым. Он готов упиваться ею до рассвета, но времени у них чудовищно мало. И ни звука — чтобы не выдать. Ее тело на нейтрально-белых безликих простынях кажется прекрасной картиной — стыдливо прикрывшаяся руками и изо всех сил отводящая глаза, она — сама Невинность. Подарок от судьбы тому, кто уже давно ни во что не верит. Алукард обхватывает ее щеки ладонями, склоняясь к самому смуглому лицу: — Просто живи, — прежде чем следует долгий медленный выматывающий поцелуй. Быть рядом? Это очень просто, очень просто быть близкими и нужными, когда больше некому довериться. Ей будет хорошо, когда он опустится поцелуями вдоль груди, бесстыдно медленно проведет языком по ее соску, лаская бедра ладонями, опустится ниже — по трепетно подрагивающему животику. Ей будет так хорошо, когда он впервые коснется ее, что она не сможет дышать. Но будет закрывать глаза рукой, кусать губы, выгибаться навстречу уверенному языку бедрами и шипеть, зарываясь в его волосы рукой и царапая его шею. Интегре будет хорошо — не только физически. Она знает, что несколько минут спустя, когда возбуждение, охватившее ее, хоть немного схлынет — будет еще и больно. И есть боль — извечная, от которой ни одна женщина не сможет уйти. Простыня окрашивается алыми каплями, она задыхается ему в плечо, кусая его и расцарапывая белоснежную кожу, чтобы смешать кровь вампира со своей так причудливо. Интегре больно, но… хорошо. Они не уснут. Ни в этот час — ни до самого утра. Интегра будет стонать вполголоса, задыхаться, шептать его имя, слыша, как он отвечает ей тем же, впервые не чувствуя страха от того, что тень на стене может приобрести явную форму. Она знает, что так будет до конца — всегда, пока он рядом с ней. Она не будет жалеть о своем решении, стыдливо прятаться и убегать подальше от его всевидящего взгляда, не будет в ярости — решение принималось на свежую голову. Она не будет плакать, шмыгать носом, желая вернуть свою девственность. Она… Два изгоя могут обрести счастье только в объятиях друг друга. 31 декабря 2020 года Перстень на пальце тускло поблескивает, когда Интегра остается в комнате одна. В его гранях — больше, чем история одной любви. Смотря вглубь голубого камня-капли, Интегра видит две неспокойные тени, стремящиеся слиться воедино. Интегра знает, что в ее жизни был всего один счастливый год. Год, когда они касались друг друга украдкой и почти явно. Год полунамеков и улыбок из-под прикрытых век. Год поцелуев, ласки и… любви. Год, когда Интегра ненадолго поверила в жизнь. Стареющая женщина с повязкой на глазу, лицо которой мелькает быстро на поверхности камня, не верит уже ни во что. Кроме, разве что, одной легенды. Смуглый палец, стертый о ручку и спусковой крючок, неуверенно касается почти стершейся мордочки дракона. — Я хочу… 12 июня 1999 года — А теперь, слуга, тебе придется все рассказать. Алукард улыбается. Веревки, которыми он привязан к кровати — это ерунда по сравнению с удовольствием, которое он получает от этой милейшей игры в «допрос». Интегра светится счастьем — это замечают многие, кто случайно с ней сталкивается. Она помолодела еще сильнее, не выглядит даже на свои двадцать три. Она много и часто улыбается. У нее разгладились наметившиеся от постоянной нахмуренности морщинки. Ее внутренняя Женщина взяла окончательный верх в борьбе за свою территорию. И теперь Алукарду остается пожинать посеянные им же плоды, дивные, сладкие, как ее губы, терпкие, как ее аромат. Которыми невозможно насытиться, как ею самой. Интегра сидит на нем верхом, вооруженная… пером. Длинным гусиным пером, которым с коварной улыбкой водит по его груди, дразнит соски, шею, скользит подмышку и… — Это ход на грани фола! — расхохотался Алукард, задергавшись всем телом. Но непросто же так леди Хеллсинг была прекрасной наездницей — удержавшись на своем слуге, она с ехидной улыбкой добавила к перу еще и нежные быстрые пальчики. — Сдаюсь! Сдаюсь! Сдаюсь-сдаюсь! — А не врешь? — наклонила Интегра голову набок, пощекотав волосами бледный живот. — Или мне тебя еще… помучить? — лукаво предложила она, быстро наклонившись и начав покрывать быстрыми поцелуями живот вампира. — Не спать! — сердито шлепнула девушка мужчину по груди, заметив, что тот разомлел. — С тебя еще исповедь. Рассказывай. — Раз уже леди так хочет сказку… — хмыкнул носферату, легко, словно его руки были ниткой связаны, разорвав веревку и опустив почти задумчиво ладони на бедра своей возлюбленной госпожи. — То я расскажу ее до конца. Каждое из двух колец может исполнить желание, — мимоходом коснулся он подвески, которую Интегра никогда не снимала. — Для этого нужно коснуться мордочки дракона и загадать его. — Желание? — удивленно покосилась леди Хеллсинг на цепочку. — Желание, — подтвердил вампир, бегло коснувшись поцелуем соблазнительной шейки. — Но только одно за всю жизнь каждого владельца. Больше нельзя. Зато сбывается всегда. Интегра неожиданно замирает и смотрит на вампира слишком серьезно для постельной игры. — А чего пожелал ты? — руки вампира замирают на полпути к груди девушки. — Это неважно, — отвечает Алукард, неожиданно насупившись. — И на свойства кольца не влияет никак. — Тогда, — леди Хеллсинг задумывается и неожиданно широко улыбается. — Я желаю, — и моментально становится серьезной, — я желаю однажды увидеть храброго воина из первой сказки, — вампир улыбается — грустно. — Это как вам будет угодно, моя леди, — их губы снова сливаются в поцелуе. Не в первом и не в последнем. Но для них двоих впоследствии этих поцелуев будет все равно слишком мало. 17 ноября 1999 года — С возвращением, Граф. — Спасибо, Графиня. «Лучше бы это желание не исполнялось». 31 декабря 2020 года — …чтобы он вернулся ко мне, пока я жива. Ей остается только ждать и верить, что второе кольцо тоже волшебное. Вера может оставить. Надежда может подвести. Любовь не может умереть — лишь ненадолго уснуть. Интегра Хеллсинг слишком хорошо знает, что Бога нет, зато есть Дьявол, к которому все однажды попадут, а потому — все должны жить. Но сама она уже не может — незачем. Для таких людей, на кого не действуют обычные людские сказки, остается только одно — вечное ожидание и боязнь чужого разочарования. Вот только застывшую у окна женщину это совершенно не тревожит. В размытом рисунке облаков ей мерещатся два неспокойных силуэта. Два изгоя. А в тот день, когда вампир встретит свою дряхлеющую госпожу, будет идти дождь. И они снова не будут плакать. Как всегда.