Моя личная муза

Юн Чон У.

Я рассматривал одно и то же сообщение, отправленное Мун Чжо в ответ на мои слова, и внутри что-то неприятно сжималось. Все та же фраза. Все в порядке. Чтобы не беспокоился. Забота и напоминание о пище, звучащая как попытка закрыться. Что-то, творящееся внутри него, снова выталкивало меня наружу и запрещало видеть. А я, как глупый крот, пытался обнаружить его руку в темноте, чтобы опереться и не падать в неизвестность, пугающую сильнее всякого знания. «Где ты? Что с тобой? Тебе нужна поддержка? Мун Чжо, ты мне не врешь? С тобой правда все в порядке или ты просто хочешь успокоить меня? Давай поговорим. Давай решим все вместе, хорошо? Я могу прийти туда, где ты, хочешь?» Лапуля, 11:32 Семь сообщений. Семь без ответа, без прочтения. Ожидание, превращающееся в муку. Раздражение, удушающее потоки всякой логики и любви. Он снова сомневается. В том, что я выдержу. В том, что останусь. В том, что мы должны преодолевать все вместе. Снова оставляет нас разъединенными, сколько бы я ни просил не отдаляться. И даже если судьба жестока к людям, то в первую очередь это они жестоки к своим близким, когда останавливаются на своей травме, не замечая чужой и убежденно помышляя, что только их искаженная пластинка жизни верна. К сожалению, я сейчас тоже так ошибался. Но ничего не мог изменить. Потому что ничего не знал. Потому что он не пришел. Не ответил. Не сказал. Потому что оставил меня одного. Не ответил ни через час, ни через два, ни через день. После всего, что с нами было, испарился. После раменов по вечерам, шуток, флирта, поцелуев, признаний, доверия, любви. После нашего вечера. После того момента, когда я поверил, что это навсегда, что я достоин, что меня не бросят, не будет больше обстоятельств, которые поставят меня на второе место. Я ошибался. Видимо, мы все еще не столь близки, чтобы я верил. Видимо, надежда слишком хрупка, чтобы у меня был шанс ее запечатлеть. Она ломается спустя один проведенный вместе вечер. Спустя одну близость. Спустя рай, длившийся мгновение, я вернулся туда же, где был до Мун Чжо. В пустоту. Но теперь это было не из-за проблем, не из-за того, что мне нужно было разобраться. А потому что он сам меня выбросил от себя. Сказал, что любит. Сказал, чтобы я поел. Сказал, что все в порядке. Сказал, что скоро вернется. И бросил. Ушел. Оставил. Вот так просто, без ответа. Как будто я никогда ничего не значил. Как будто я и правда слишком плох, чтобы быть достойным стабильности и тем более любви. Я обнимал подушку, лежа в темноте, рассматривал его фото, кидал какие-то пикчи с котиками, мемы. Звонил пару раз. Но он даже в сеть не заходил. «Смотри, какие милые котики! Как ты. Люблю тебя» Лапуля, 13:30 Контакт «Сосо Муна Чжоклажан» был в сети в 11:25. «Хочу обнять тебя так же, как эти хомячки друг друга!» Лапуля, 14:40 Контакт «Сосо Муна Чжоклажан» был в сети в 11:25. «Как ты? Не забываешь есть? Если что, я с тобой. Пиши, не бойся. Вместе мы сильнее» Лапуля, 15:50 Контакт «Сосо Муна Чжоклажан» был в сети в 11:25. «Скучаю. Но я буду ждать тебя. Люблю» Лапуля, 16:00 Контакт «Сосо Муна Чжоклажан» был в сети в 11:25. «Спокойной ночи. Не засиживайся допоздна» Лапуля, 20:00 Контакт «Сосо Муна Чжоклажан» был в сети в 11:25. 11:25. Чертово время. Почему ты не в сети так долго? Ты не доверяешь мне или хочешь защитить? От чего? От себя? От боли? От жизни? Проблемы неизбежны. А ты вгоняешь нас обоих в боль, приправленную словами “Все в порядке”. Если ты в порядке, то я - нет. Я ни черта не в порядке. Я не могу уснуть из-за тебя, переживаю, страдаю, жду с моря погоды. А ты просто молчишь. Как всегда. Снова. В окне узоры ночи накрывают мир. Ледяные звезды помогают своей луне освещать округу. Желтые фонари мигают из раза в раз. Машина где-то завывает мотором. А я лежу в постели и прислушиваюсь, присматриваюсь, лишь бы не думать. Спать не получается. Смотреть ничего не хочется. Писать - тоже. Мне ничего не хочется. Хотя я и писатель. Хотя психологи и говорят «Перерабатывайте боль в текст, попробуйте написать письмо обидчику, от отправляя его». Только на кого обижаться? На себя, вечно обвиняющего себя и свою никчемность, сестру, семью, Мун Чжо? Кого? Мы все - плоды нашей боли. Как можно винить того, кто падает в бездну рядом с тобой? Вы просто не держитесь за руки. Но падаете вместе. Синхронно. Ежедневно. Иногда всплываете со дна, чтобы потом полететь обратно. Бесконечный цикл. Цикл, в котором нет победителей, проигравших, жертв или убийц. Есть просто боль. Бесконечная, надвигающаяся, как серая плотная туча. Как белая стена в психбольнице. Как веревка на шее, трущая кожу и сжимающая сильнее. Написать письмо боли? Но виновата ли она в том, что мы ее порождаем в себе? Виновата ли, что мы позволяем ей проникнуть глубже, что не умеем говорить и доверять? Если я и должен написать письмо, то только не о том, что виню. Мое письмо только о том, что я люблю. Я люблю тебя, сестра. За то, что доверилась и спустя много лет дала мне шанс стать для тебя кем-то важным. Мне было больно, и бесследным прошлое не осталось, но разве бывают идеальными отношения между людьми? Это как черновик истории - можно бесконечно что-то менять, и никогда не будешь доволен полностью. Я люблю вас, моя семья. Даже если вы никогда не умели любить меня здорово в ответ. Делали больно, срывались, кричали, называли идиотом, обвиняли во всех грехах мира. Люблю, даже если те осколки вазы, разбитые сестрой, все еще оставили шрамы на моей душе фрагментом, где вы чуть не выгнали меня из дома, потому что я всегда все делаю не так, все ломаю, не ценю данное и не помню, как мы бедны, как дорога была эта ваза. Как ценно все, и как я - в последнюю очередь. Я люблю тебя, Юн Чон У. Даже если ты и правда ничего не достоин. Если ты - ничтожество, не умеющее ждать и верить, что ты нужен, не умеющее думать ни о чем, кроме своей боли. Я люблю тебя, Мун Чжо. Даже если ты меня никогда не услышишь. И даже если это письмо пропитано ненавистью к каким-то моментам, это правда. Я люблю вас. Потому что ты, сестра, всегда говоришь правильно и умеешь искренне радоваться за меня. Мама и папа, вы всегда обнимали меня и заботились, когда я болел, тратили последние деньги на лекарства. Чон У, ты не сдавался и всегда всех старался понять. Неудивительно, что тебе было обидно, когда тебя не понимали. Потому что ты бы хотел, чтобы другие умели как ты - верить и любить тонко, глубоко, так, чтобы злость становилась ничтожной в сравнении с другими эмоциями. Мун Чжо, я люблю тебя. Потому что ты всегда принимал меня таким, какой я есть. И потому что ты есть. Потому что я готов принять тебя любым. Готов ждать. Готов ненавидеть себя, умирать каждую ночь, проведенную без тебя. Я не хочу тебя терять. Пожалуйста, вернись. Если сможешь. Нет, когда сможешь. Но я люблю тебя. Помни. И сердце надломилось, хрустнуло где-то в груди тоскливо, когда я отстранился от блокнота. По щеке покатилась слеза, показавшаяся такой неправильной, ненужной сейчас. Почему я чувствую себя так плохо? Почему мне так хочется, чтобы он это услышал, увидел, прочитал? Ты не плохой. Не раздолбай. Не козел. Ты - всего лишь тот, кто не идеален. И это нормально. Ты - тот, кого не слишком много. Тот, кого вполне достаточно, Мун Чжо. Всегда. Услышь меня. Молю тебя. Потому что если ты не услышишь, то даже если я буду кричать, это будет криком в пустоту, в космос, который и без меня полон страдающими голосами. Боли достаточно. Не хватает только любви. Тебя рядом. Сна. Спокойного такого, теплого, чтобы лежать в объятьях друг у друга. Вернись. Я умоляю. Дыхание участилось. Я склонился над написанным текстом, откинул ручку и закрыл лицо руками, судорожно выдыхая. Ужасное чувство: одновременное желание спать, боль в голове и комок в горле. Тревога в груди, учащенное сердцебиение. Что-то наподобие, когда ложишься в постель, закрываешь глаза, и тело очень бы хотело отдохнуть, но все так горит и дрожит изнутри, что ты не можешь расслабиться, как бы ни хотел. Тогда я хватаю телефон в руки снова. Хватаю и начинаю звонить. Бесконечно много. Один раз, два, три, четыре, пять. Еле держусь, чтобы не ударить смартфон об стену, когда автоответчик выдает «Простите, но абонент занят. Если хотите ему что-то передать, пожалуйста, позвоните позже». Шесть, семь, восемь, девять… все то же самое. Только по коже пробегает холодок. Это слишком подозрительно. Как тогда с тетей Бок Сун. Так подозрительно, что пугающе. Сильнее, тревожнее, чем я воспринимал до. Поэтому, не удержавшись, я все-таки пишу еще одно сообщение, хоть и без надежды на ответ: «Если ты не поговоришь со мной, я завтра сам приду к тебе. Я знаю твой адрес. А если тебя не будет дома, я все равно тебя найду. Не заставляй меня искать тебя. Я переживаю. Я очень переживаю, Мун Чжо» Лапуля, 02:00 И как же я поражаюсь, когда он заходит в сеть после такого сообщения. Словно только и ждал, когда надавят, заставят ответить. Но его сообщение не успокоило меня, а только сильнее добило своей безжизненностью и отстраненностью. «Я очень устал и не могу сейчас говорить. Я понимаю, что заставляю тебя переживать, но не хочу наговорить лишнего и сделать хуже. Это не случай как с тетей Бок Сун. Это другой случай. И я правда могу сделать тебе больно. Но я не хочу этого, да и не имею права, потому что ты заслуживаешь лучшего. Я люблю тебя, Чон У» Сосо Муна Чжоклажан, 02:03 «Ты уже делаешь мне больно. Сколько еще будешь ждать и молчать? Это как раз как с тетей Бок Сун. Ты всегда боишься подпускать к себе, когда тебе плохо. Но я тысячу раз сказал, что неизвестность хуже. Давай поговорим. Хватит бояться. Будет только хуже, если ты оставишь это в себе» Лапуля, 02:04 Он завис на пару мгновений, ничего не печатая. Мое сердце замерло, перечитывая свои же слова. Я сглотнул. Слишком давлю… не нужно, Чон У. Хватит. Захочет - расскажет. Хватит умолять. Сделаешь только хуже. «Ладно, прости. Наверное, перебарщиваю. Но если что, я рядом. Просто могу маленько свихнуться, пока ты будешь все пытаться решить один» Лапуля, 02:05 А потом - вновь тишина. Тишина, длящаяся минут тридцать. По ощущениям - вечность. И дальше еще хуже. «Прости» Сосо Муна Чжоклажан, 02:36 Просто извинение. Неясно, за что конкретно. Без объяснений. Без признаний в любви. Просто пустое, холодное и скользкое «Прости». Такое, что хочется удалить его из списка контактов, заблокировать и отдалиться. Но я не могу. Потому что даже если он этой ночью вздумал меня разлюбить, я ещё здесь. Мои чувства живы. Живы, черт возьми. «Мне не нужны извинения. Я хочу видеть тебя живым и моим. Неважно, в каком состоянии. Но моим. И даже если ты не хочешь ни о чем говорить, я мог бы хотя бы просто приехать и позаботиться о тебе. Разве я не могу сделать хотя бы это? Если тебе нужно личное пространство, то так и скажи. Просто я не понимаю, в чем причина. В том, что ты меня больше не любишь, или в том, что правда что-то случилось?» Лапуля, 02:37 Минута. Вторая. Как очередная вечность. Потом «Печатает». И быстрый, резкий ответ: «Еду. И люблю. Если так не можешь жить без моих соплей, то наслаждайся. Только сомневаюсь, что ты будешь счастливее, видя меня таким. Я сейчас слабый. А ты заставляешь показывать это, как достопримечательность. Мол, “Да, смотрите, какое я ничтожество”. Не знаю, чем это легче неизвестности» Сосо Муна Чжоклажан, 02:38 И на душе наконец отлегло. Не на максимум, но на ту небольшую ниточку, насколько могло. Он любит. Он чувствует. Он злится. Он не пустой, а что-то способен выдать. Не вечно сдержанный, а мой. «Ты не ничтожество. Ты - одно сплошное чтожество. Мой человек. Тот, кем я дорожу. И даже если ты будешь рыдать при мне или рассыпаться, я проживу это с тобой и не унижу. Потому что твоя боль - это так же важно, как и радость. Потому что это имеет право быть экспонатом. Это моя выставка. Я вижу в этом красоту. И хочу вкладывать в это свою любовь. Даже если ты меня за это возненавидишь. Пора нарушить границы друг друга, Мун Чжо. Хватит думать о моем комфорте. Подумай уже о себе хоть раз в жизни» Лапуля, 02:41 «Я еду. Жди» Сосо Муна Чжоклажан, 02:42 Улыбка, резко появившаяся на лице. Реальное облегчение. Спад напряжения и тут же появление нового, какого-то не менее тяжелого - что-то случилось. Но я смогу повлиять на это, поддержать его, значит, все решаемо? Все наладится? Он расскажет?

***

Через тридцать минут Со оказывается в моей квартире. Растрепанный, уставший. Валится с ног. Но стоит. Как всегда. Привык. Увидев его состояние, я практически сразу взял его за руку и потащил за собой. — Пойдем полежим, нечего стоять, — строго и холодно, но все же с любовью выдаю я, на что он не отвечает. Удивительно мрачный. Да, я знал, что ему плохо, и вряд ли он пришел бы сюда счастливым. Но это выглядело печальнее, чем я ожидал. Словно какая-то внутренняя лампочка в моем лисе погасла, не давая ему больше светить. Он плелся следом молча. Рука - холодная, не греющая. Зайдя в комнату, я уложил его на постель парой рывков и сел рядом. Он все еще молчал. Смотрел в стену, будто там нашел бы какой-то ответ. — Поговорим? — нарушил я тишину, чем, впрочем, вызвал у него только убийственно безразличный взгляд, обращенный на меня. Такой колючий, ледяной, как Снежная Королева смотрела на Кая через окно. С болью. Так, будто он умер сегодня. — Или… завтра? Может, поспишь немного? — Нет. Не хочу спать. И говорить тоже не хочу. Ни о чем, — наконец сосредоточился на ответе мне брюнет, но от его полураздраженного тона по телу разошелся разряд тока. — У меня нет на это сил. Я предупреждал, что не могу быть в таком состоянии заботливым, хорошим и уж тем более говорящим красиво. Я приехал, потому что люблю тебя. Но мне нечего ответить больше. Если правда хочешь меня успокоить, просто забей на меня. Забудь о моем существовании на пару дней. Может, мне и полегчает. Каждое слово - как новый нож, вставляющийся в грудь. Фразы. А особенно - тон, которым он это говорит. Апатично и утомленно, как будто лучше бы я и правда оставил его. Как будто лучшее, что я мог сделать - уйти. Но ему больно. И я не собираюсь оставлять его с этим. Потому что тоже люблю. И тоже упрямый псих. — Я не собираюсь на тебя забивать. Я буду рядом всегда. И когда ты к этому привыкнешь, станет легче. Если не хочешь говорить, то давай просто поспим вместе. Без обязательств что-то объяснять. Просто хочу знать, что ты жив. Что ты со мной. Не хочу сходить с ума от незнания, где ты. Если не можешь сказать, как ты и почему, то давай дадим друг другу хотя бы это: стабильность. — Стабильность? А как эта жизнь вообще может быть стабильной, если то, что тебе казалось нерушимым, в другой день кажется чертовым фарфором, который можно сломать сиюминутно? — как будто прорывает с моего последнего слова Мун Чжо. Его глаза темнеют сильнее обычного и в отблеске луны кажутся страшными. Готовыми сломать. Только не меня, а себя. Потому что меня он любит. А себя сломать всегда легче, чем разделить боль с другим. — Как мы можем быть уверены в чем-либо, Чон У? Это не история из книги. Это жизнь. Здесь все ломается без спроса и чинится не по щелчку пальцев. — А я люблю тебя. И ты меня любишь. Этого недостаточно для стабильности? Если весь мир будет рушиться, если начнется цунами, скажи мне, что ты сделаешь? Оттолкнешь меня от себя или наоборот возьмешь за руку? И что изменится от твоего решения, если в итоге мы все равно умрем? Так вот, разница есть, даже если нет выхода: мы умрем либо вместе, либо по отдельности. Как бы ты хотел? Его челюсть напрягается, глаза бегают по моему лицу, будто пытается сформулировать ответ как-то помягче, но не справляется с этим и выливает то, что сидит внутри: — Я бы не оттолкнул. Я бы закрыл тебя собой и надеялся бы, что ты выживешь. Потому что мне все равно, что будет со мной. Но я не хочу, чтобы ты однажды сгорел из-за жизни, которая не спрашивает, когда делать больно. Но какая разница, что я бы выбрал закрыть тебя собой, если в итоге, даже выжив, ты бы остался один? Я никогда не смогу защищать тебя до конца. Даже если очень хочу. Я не способен помочь себе и мечусь между отчаянием и надеждой. Веду себя в двадцать семь лет как пятилетний мальчик, неспособный определиться. Незрелый и травмированный, невыносимый человек. Я делаю слишком много ошибок. Потом вываливаю слишком много чувств. Навязываюсь. Люблю. А потом отталкиваю, потому что я не умею фильтровать свои чувства так хорошо, как ты. Я не писатель, который составит правильные фразы. Не сдержанный, не шутник. Все мои идеальности - только попытка быть удобным. Потому что я не хочу делать тебе больно. Потому что люблю. Потому что не хочу, чтобы меня было слишком много. Не хочу, чтобы ты стоял перед выборами, которые не должен выбирать. Не хочу, чтобы страдал из-за меня. Я хочу, чтобы ты верил в стабильность. В то, что жизнь безопасна. Что я всегда буду надежен. Но я не могу этого обещать, значит, я не могу гарантировать ничего. И мне стыдно. Чудовищно стыдно от этого. Потому что я люблю, но не могу быть для тебя стеной от проблем, как все эти прекрасные герои из историй. Я никогда не стану идеальным или тем, кто нормален. Я вот такой. А затем - тишина. Такая тягучая и обжигающая, как расплавленный клей. Я впервые столкнулся с этой частью его. С моим Мун Чжо. Только раненым. Таким, какой он там, внутри, пока снаружи кидается шутками и заботой. Изувеченный. Дышащий на ладан. Считающий, что достоин жить только в этом состоянии, что другое недоступно, невозможно, незаслуженно. Что он недостаточен для выздоровления и избыточен для принятия. На душе становится так студено, как рукам без перчаток при сильном морозе. Все как-то горит, рвется наружу, но сказать ничего не могу. Хотя и писатель. Хотя и должен уметь. Видя мою растерянность, он только кивает и поджимает губы, натягивая короткую, усталую улыбку. — Прости… не бери в голову. Просто ложись рядом. Можем поспать. Все в по… — Нет, не в порядке, — резко перебиваю его я, наваливаясь сверху, неожиданно и уверенно для самого себя. Смотрю так злобно, как будто хочу укусить. — Ни черта у тебя не в порядке! Не смей вообще эту фразу говорить, понял? Иначе я тебя заткну. Поцелую. И опять докажу, что ты не “недостаточно” и не “слишком”. Ты - ровно столько, сколько мне нужно. И хоть всю мебель мне обдери от злости, хоть обожги меня утюгом или охлади водой из проруби, я не отпущу тебя. Я нашел его руку, сплел со своей накрепко, уверенно, и продолжил говорить, пока он не перебил меня очередными аргументами, что лучше мне про него забыть. — Не смей уходить, отдаляться и говорить, что ты не достоин или что ты слишком много чувствуешь. Потому что я выдержу все. Не из-за дюже большой жертвенности, а потому что хочу и принимаю тебя. Хочу тебя таким, какой ты есть. Всегда. И пятилетним, и двадцатисемилетним, и хоть столетним - плевать. Я тебя любым приму. Мне не нужно защит и стен. Я сильный мальчик и сам могу за себя постоять. Для начала спаси себя. И научись любить свою жизнь. Иначе… я буду каждый день заставлять тебя себя любить. Буду говорить тебе правду. Говорить, как я тебя люблю. Поставлю на твой будильник свой голос с напоминалкой, что ты - тот, кто мне нужен, кого я выбрал. И ты никуда от меня не денешься, не уйдешь, не сбежишь. Я буду с тобой. Каждую секунду. Как сейчас. Как у реанимационной. И когда-то ты всё равно расколешься, расскажешь, что случилось. Даже если нет - все равно останешься. Потому что ты мой. Это для меня и есть главная ценность, Мун Чжо. То, что ты мой. Ты выбираешь меня. Всегда. Пока я говорил, его зрачки от нашей близости расширялись. И в этой ночи, пропахшей болью, появилось что-то родное, сильнее переживаний. Наше. Выслушав меня, Со больше не стал спорить, брыкаться. Даже его взгляд наполнился каким-то теплом, словно я вернул ему ту важную лампочку света. Он не плакал. Не любовался пустотой. Просто смотрел на меня и молчал. А потом резко обнял, тяжело выдыхая. — Спасибо, что ты такой упрямый, лапуля. Спасибо, — и поцеловал в шею. — Странный комплимент, но спасибо тоже, — тут и я выдохнул. О проблемах как-то уже не хотелось думать. Слишком много эмоций на сегодня. Не потому что Мун Чжо “слишком”, а потому что я очень себя привык нагружать. От этой привычки, кстати, тоже пора отучиваться. Беречь бы себя не помешало нам обоим, а то и до инфаркта недалеко. — Теперь хочешь спать? Или поговорим еще? Можешь рассказать, что произошло, или… И он снова помрачнел. — Ладно-ладно, я не заставляю… можешь не говорить. Все в по… ой, блин, и сам эту злополучную фразу использую. Но сейчас все действительно в порядке. И спасибо, что доверяешь. А затем - короткий поцелуй. И он снова тает, как будто расслабился, но я знаю, что внутри себя Со еще не до конца успокоился, поэтому жмусь ближе. — В любом случае, я тебя люблю. И я с тобой. — Я тоже… давай правда спать. Устал думать. Проблемы будем решать завтра. В конце концов, еще не цунами. Время на мысли есть. Я улыбнулся. — Хорошо. Спокойной ночи. Теперь правда спокойной. Без тревоги и сомнений. Наша любовь не погибла. Просто нужно время. Я думал, что теперь все наладится. Но судьба волнообразна: как только покажется, что проблема не так страшна, как нахлынет новая. И подозрений накинет. А потом - взрыв. Раскол или жизнь? Если цунами настанет завтра, мы правда останемся вместе? «Привет, братик! Может, встретимся сегодня днем? Я соскучилась, а еще у меня отгул, хочу отдохнуть от работы. Была бы рада встретиться» Мин Джи Ын, 6:00