Мы не кричим, мы просто есть

Где другие строят стены,

Мы построили мосты.

Есть в году одна проблема –

Август – это ты

⌀⌀⌀

— Мне кажется, я скоро просто начну орать во всю глотку, – запыхавшимся голосом заверяет Антон тушу, лежащую рядом. Кожу мурашит остывающий пот, будто они не таскались по очереди в душ час назад, стреляя предвкушающими глазками друг в друга, как дураки, на потолке ничего нет, но даже это «ничего» на него немыслимым образом давит. Мысли, которых не было пять минут назад, пока он мерно двигался в чужом теле, почти бессознательно шепча свое вечное Арс-Арс-Арс, и сцеловывал с губ вариации своего имени и всякую нежную чушь, от которой мозг предательски покрывался волнами восторга и отключался, заставляя облепляться неровными пятнами смущения, снова возвращаются в голову если не вихрем, то мерзкой такой, нестройной струйкой из пробитой прямо в центре плотины. Он должен быть в восторге, должен быть счастлив, бегать по дому, визжать и думать «А вот я, а вот тогда, а вот потом!..», пытаться не задушить в объятиях Арсения и научиться жить с всеобъемлющим восторгом. Но пока он только ловит панички, отжимает ладони в простынь (из-за частоты сего действия иначе это не назвать) и заверяет все понимающего Арсения, что он просто двухметровый истерящий пиздюк – Арс на этот оксюморон только закатывает глаза – и ничего он такого не надумал себе. — Мы не кричим, Шаст, – кивает Попов, вытирая живот и выкидывая в сторону мусорки влажную салфетку, переворачивается на бок, собираясь вытащить из-под туши номер два одеяло. — Мы стонем? – Антон играет бровями, по-старчески кряхтит, когда его пихают в бок, наконец вытягивая одеяло, но все равно ржет, – На второй круг собрались, Арсень Сергеич? — Я хотел сказать, мы просто есть, но это будет второй правильный ответ, – он накидывает и на Антона одеяло, подползает ближе и кладет острый подбородок ему на плечо, – Как думаешь... — Все будет охуенно, Арс, – от напыщенности, хоть и честной, последний почти ржет. — Дурачина, я хотел спросить, заказывать ли завтрак сюда или лучше заедем куда-нибудь, – он хихикает, отказываясь слезать с чужой конечности, для верности облепляет его рукой поперек груди и цепляет своей ногой чужую, будто торгуясь: вот эта половина мне, а вот эта тебе, должно хватить – там аж два метра, что тебе, жалко что ли, мне очень надо, оно все во мне одном не умещается, и что, у тебя тоже мало места?.. Но Антон прерывает его достаточно забавные мысли, подкапывая рукой под чужим боком и дотягивается аж до ягодицы, цепляя одну в мягкий захват, – Это что, переговорщик с вашей территории? Хорошо, что он, а не соседский шланг. Антон закидывает назад голову, смеясь, но жопу принципиально продолжает держать. — Ты шо, дурак, какой шланг? Скорее обломанная ручка от детской лопаты, – зачем он это говорит своим запрещенным трескающимся лицом, Арсений не ведает, но не улыбаться в ответ не может – хоть отвлекся все-таки. — Я чего-то не знаю? – он поднимает одеяло и делает вид, что пытается что-то разглядеть в темноте, – Кто обломал? Бабка с соседнего участка, да? Антон снова заливисто смеется, пытаясь свернуться в креветку сквозь законы физики, но получается только подтянуть колени с одеялом, завалиться на бок в сторону Арсения, превращаясь в человеческую многоножку, и обхватить чужое лицо руками, в каком-то своеобразном порыве целуя в лоб. — Я тоже не бабка еще, – пыхтит он, но не выворачивается. В последние дни в Антоне запредельное количество нежности, но оно и понятно – раздельный отпуск, смешные попытки в конспирацию – бороду состриг, но якобы не расстался с ней. А Арсений, делающий вид, что вообще одним днем отдых пролетел и ни разу он не бухтел в трубку, что можно было и пораньше прилететь, смиренно принимает удар судьбы и довольно мурлычет, цепляясь руками за нежную и горячо любимую кожу на бочках. — Конечно, бабки меня не интересуют, только доллары и один дед, – фырчит Шаст и продолжает выцеловывать чужое лицо, специально каждый раз возвращаясь ко лбу, чтобы побесить, на что Арс только смеется и щиплет за бок. Антон цепляет зубами нижнюю губу и присасывается к ней, как пиявка, лезет в рот языком и ему ожидаемо отвечают, чуть поворачивая голову и неожиданно напирая, – Хочу еще, – уже ниже говорит он и липнет обратно – наговорятся они в офисе, насмотрятся около любой снимающей камеры, а в полумраке квартиры положено много целоваться и пытаться не произнести вслух, что он себя отдельно уже и не представляет. Завтра явно наступит конец света.

⌀⌀⌀

— Пи-да-ра-сы! – очень громко, но почему-то даже радостно оповещает всех Сережа, влетающий в гримерку. Несколько человек из команды непонятливо оборачиваются, переглядываются в поисках ответа, но его не получают и, сохраняя легкую подозрительность, возвращаются к работе. Дима хмыкает, не отрываясь от телефона, а Стас не двигает ни одной мышцей лица, на котором любой из них четверых все равно считает «Добейте меня, но не добивайте». — Своих кличешь? – хихикает Антон, заходя следом. Конечно, будь сегодня любой другой день, он бы пообещал выйти на сцену с транспарантом «ШАСТУН ГЕЙ» – потому что в последнее время уточнять и приписывать второго не нужно, но юбилей делает всех добрыми. А кого-то и охуевшими, – Не бесись, Серень, я любя. Шаст хлопает последнего по плечу и излишне сильно шатает за него, заставляя немного мотыляться вперед-назад. — Сам знаешь кого люби, а не мне мозги, – не унимается он, но позволяет себя мотылять. Это парадоксально успокаивает. В гримерку заходит привычный радостный и немного взбудораженный Арсений, почти подскакивая тянется обнять Матвиенко в приветствии, но тот все еще ищет устойчивое положение в качке, отчего на них обращает внимание Поз. — Барбарисыч, они все-таки втянули тебя в свои игры? – интересуется он, впрочем не отлипая от экрана. Судя по нахмуренному лицу, он либо что-то считает, либо порнуху смотрит, хотя первое было бы странным, – Ты ори, если че. Шаст отпускает чужое плечо, позволяя друзьям обняться, нарочито важно пожимает руку Арсения и скашивает глаза на Матвиенко, все еще буравящего его взглядом. Арсений его, проходящего мимо, не видел, когда стоял в обнимку с Шастом, опирающимся жопой на свое Тахо, перекладывал чужие ладони себе на ягодицы и тянул за шею, целуя. Не видел, как его взгляд цеплял не близорукий Антон и играл бровями, мол, да, и что, чувак? Тошнота до сих пор немного подкатывает к горлу, но в глубине души он за них радуется, хоть и их лобызания он видит крайне редко, ловя исключительно возвышенные дистанционные проявления – как только ухитрились за столько лет – в то время как у Димы почему-то оказывается картотека таких моментов, о чем он ни раз шутил, но никогда не кривился и не выказывал особого недовольства. — Шаст, ты чего? – замечает их переглядки Арсений, не понимая, в чем дело. «Да, давай, побудь на моем месте» – думает Матвиенко, пожимает плечами и плюхается на диван к Позу – через пятнадцать минут прическа и грим, а они не успели поперекидываться приколами, среди которых проскользнет взаимное поздравление и что-нибудь неожиданно сентиментальное – в чатах-то все уже всех и все поздравили. Антон же, как предательский предатель, что-то говорит на ухо Арсению, от чего тот немного краснеет и зыркает на игнорирующего их Сережу удивленно, что-то переспрашивает, пожимает плечами неопределенно и уходит докапываться до Стаса об оставшемся времени. А вот это Антону уже не под руку.

⌀⌀⌀

— Помнишь, да? Он в конце такой, да, со своим этим, а тут свет, и я... – Антон теряется в мыслях, пытается встряхнуть волосы, от которых пока только выжженный газон ростков, обкусывает губы, хватает Стаса за локоть, что-то все пытаясь повторить, и практически срывается на истерический скулеж – водки ему выпить не дали, только жвачку. Тьфу ты. — Антон, все уже повторяли, все будет. Лишних ушей нет, все готовы. Шаст смотрит на него с сомнением, прокручивает на пальце кольцо, вздыхая, и пытается поймать чужое настроение – спокойствие Стаса иногда его тоже приводит в чувство. У них всего пара минут, потом он уйдет проверять последние "штрихи", а Антон делать вид перед Арсением, что он нервничает из-за праздника. — Очень хочу, чтоб все было хорошо, – доверительно шепчет он и неожиданно ловит искреннюю радость в чужом взгляде. Конечно, такого количества стресса тот натерпелся, что имеет право психовать, но, судя по всему, даже такие люди, как Стас, могут с годами меняться и принимать чужой, хоть и не до конца понятный ему, выбор. Иначе бы он на эту авантюру не соглашался, конечно. — А будет замечательно, – спокойно говорит Шеминов, будто обсуждают они новый проект с ним в роли ведущего. Еще бы самому не поехать кукухой в этой какафонии чужих планов.

⌀⌀⌀

Первый час проходит как в тумане. Арсений паникует из-за цепочки, будто это то, о чем стоит волноваться, сыпется с поздравлений родителей, внутренне конечно выдыхая, что они не увидят воочию того, что точно стрельнет парой инфарктов наотмашь, и думает-думает о том, как близка сейчас эта метафорическая черта, которая останется в памяти еще не на одно десятилетие, а, если быть честным с самим собой, и на всю оставшуюся жизнь. Но потом его отпускает. Тахикардия отступает и нервный тремор заменяется трепетной нежностью, которая покалывает на пальцах. Они шли к этому сколько, около семи с половиной лет¹? Когда попали в свой август, нырнули в чувства с остервенением, которого от себя не ожидали, ругались, пытались разойтись, мирились и тонули друг в друге так просто и открыто, что сил окрещать это неправильным просто не было. Они любили все эти года, по-разному, с неравномерной силой и из разных концов планеты, и продолжат и дальше, с пометкой «пока смерть не... — Арсений, – окликает Стас, вытягивая его из вязких мыслей. — Да, – прокашливается и садится ровнее, поправляя пиджак на талии. Взглядом стреляет в Шаста, ловя все его нервные жесты, собравшиеся в одну трансформера-панику, и направляет взгляд в ожидающий зал, – Я хотел кое-что сказать. И если до этого были какие-то голоса, то сейчас люди удивленно затихают и ловят переменившееся настроение. Арсений пытается поймать ощущение собственного пульса в грудине или руках, но оно начинает стучать во всем теле, отбивая кажущийся рваным ритм. Чувств от нужного и желанного шага внутри столько же, сколько к этому стриженному чуду, разделяющему сейчас весь этот спектр. И раз говорить решил он, пусть за него немного поволнуется Шаст. Вдох. Выдох. — Не пугайтесь, никто не умер и ничего страшного не случилось, – издалека начинает он, но реакцию светлой макушки, знающей, что произойдет дальше, не успокоить такими словами, да и себя тоже, – Что ж, пусть это будет отрезком, после которого описание меня как скрытного человека вовсе перестанет существовать. Матвиенко и Позов переглядываются, начиная что-то подозревать, кидают взгляд на Стаса, но тот только неопределенно пожимает плечами, мол, я не в курсе, пацаны, но пиздеж они раскусывают, как только он открывает рот: — Да ладно, давай, встань в центр, – он немного отодвигает свое кресло назад, следит за тем, как Арсений, переборов панику, поднимается и встает перед столом, кивает судорожно перебирающим предположения коротышкам, чтобы те встали сбоку, и медленно моргает, как бы давая добро. — У нас с вами сегодня серьезная дата, юбилей, – Арсений снова кидает взгляд на Антона, и тот выглядит со своими светлыми волосами чуть ли не того же цвета, но мелко дышит и чуть ли не готовится прыгать с места – так сильно заведен. Что ж, Арсений сам вызвался сделать все сам, – И вы нам дали за это время многое. Дали то, что есть у многих фандомов, но в меньших масштабах – любовь, которую вы не боитесь проявлять, которая вдохновляет вас на жизнь и творчество, заставляет чувствовать и дышать полной грудью, и, что самое главное, принимать друг друга такими, какие мы есть. Ценнее искренней любви ничего нет, и это главная причина, почему мы все еще на этой сцене, – Арсений сглатывает, переводя дух – благо, слова он выучил заранее, чтобы ничего не пропустить, – За это время мы прошли многое, и оно нас связало безвозвратно, дало вторую семью, и я хочу, чтобы наше всеобъемлющее счастье не было сковано этим залом, я хочу, чтобы оно было повсюду и вселяло в вас веру в то, что все невозможное возможно. Мы не кричим, – он оборачивается на поднимающегося Антона и старается напрячь связки, чтобы общий нарастающий гул не успел его заглушить и заставить голос дрогнуть, – Мы просто есть. Я хочу, чтобы вы знали, – Антон цепляет его мизинцем за мизинец и шкодливо улыбается – о причинах можно лишь догадываться. Но только он открывает рот, чтобы произнести самое главное, в зале вырубается весь свет, моргает экран, а руку Арсения перехватывают полноценно, цепляя в замок и отводя медленно в сторону, полубоком к экрану. — Ой бля, – слышится из колонок немного тревожный голос Антона и проявляется видео – оно снималось вчера, видимо – Арсений узнает одежду, в которой тот уезжал по делам и впадает в ступор, – Все, записывается? – видимо, Стас, за экраном угукает и Шастун переводит взгляд в камеру. От того, каким он взъерошенным выглядит, как блестят лихорадочно глаза и дергаются никуда не пристраиваемые руки, хочется бесконечно умиляться, – О Господи, я точно облажаюсь. Короче, – он старательно трет лицо и оно краснеет еще сильнее, – Текст я не писал, мне показалось, что это будет не так искренне. Так что... Арс, – мягко говорит он, и в зал возвращается часть освещения, оповещая людей в зале, о том, что тот тоже начал краснеть и крутить головой с экрана на стоящего рядом Антона и обратно, пока, тот одними губами не просит послушать, – Я думаю, будет нечестно, если это скажешь ты, потому что ты никогда ничего не скрывал и был намного честнее, чем многим казалось, врать приходилось мне, – зал заметно оживает второй раз, но сдерживается, пытаясь ничего не пропустить, – Я уже говорил это и скажу потом, что тогда, в две тысячи шестнадцатом, моя жизнь поделилась на до и после. Я встретил пацанов, я обрел какую-то цель в жизни, получил славу... Но самое главное, то без чего это все не имело бы смысл – я встретил тебя. Конечно, первая встреча была не прыжком с обрыва, а чем-то типа краткого тизера, все было неловко и несмело, мы тоже боялись, тоже не хотели навредить, но мы смогли, Арс. Мы это преодолели. Люди вокруг нас все видят, все чувствуют и знают, их не обмануть. Ты правда был для меня далекой планетой, где все непонятно, необыкновенным и удивительным, единственным и неповторимым. Я до тебя... Бля, Арс, никогда так не было, я не думал, что я так сильно и хорошо умею чувствовать, что ты будешь чувствовать ко мне то же самое... Мне кажется, что сейчас, оглядываясь назад, я точно могу сказать, что я к этой планете приблизился. Я точно где-то ошибаюсь, думая, что знаю тебя как облупленного, точно до чего-то еще не дошел, но основное – то, что делает тебя счастливым, я знаю и постараюсь, чтобы так и было, буду избегать того, что делает тебе больно и не дам никому другому твоему миру навредить. Я хочу, чтобы эту планету видели все, чтобы все на нее смотрели и восхищались, но чтобы только я знал, какой там воздух, кто прячется в кустах и сколько там хранится хрупкого и волшебного, и чтобы все знали, что она принадлежит только тебе и мне. Я. Тебя. Очень. Сильно. Люблю. Арсений, вытирая накатывающие слезы, поворачивается на отпустившего его руку Антона и пытается дышать, когда тот тянется в карман брюк и сгибает одну ногу в колене, почти наверняка зная, что будет дальше. Зал скулит и надрывается, сердце снова бьет в грудную клетку как сумасшедшее, и мир сужается до чужих глаз и трепетных слов, отражающихся от колонок настроенного звука. — Арс, мне кажется, моя фамилия тебе идет больше, – когда в руке мелькает бархатная коробка и поблескивает драгоценный металл, воздух в легких кончается, а зал, наполненный криками и слезами, тонет в его чувствах, – Ты будешь моим мужем? Как он кивает и повторяет дрожащим голосом «да, да, конечно да», он не помнит. Как ему на руку надевают кольцо и притягивают к себе, тоже смутно – первое, что он ощущает, немного приходя в себя – то, как его целует Антон, отчаянно прижимая к себе и тоже, кажется, шмыгая вечно заложенным носом. Радостные слезы с их щек цепляются друг за друга, и в сознание возвращаются звуки. Зал натурально умирает, несколько человек явно срывают голос, телефоны даже перестают прятаться, но на это становится так глубоко плевать. — Шаст, подожди, я... Арсений отлипает от него, все-таки смотря на кольцо, мысленно скулит от контраста, к которому только получил доступ, и делает то же, что минутой назад Антон – похожее кольцо из белого золота оказывается в его руке, и Арсений не отказывает себе в ответном жесте, поняв, что даже тут они синхронизировались – что ж, возможно, Антон прав про их планету. — Давай сойдемся на том, что фамилии будут через дефис? – говорит он с глупой счастливой улыбкой, смотрит доверчиво-открыто снизу вверх, не сдерживает рваного вздоха от того, как удивляется и радуется Антон, тянет его за руку наверх, кивает, жмурясь и цепляясь за чужие руки от изобилия эмоций, и думает, что счастливее, чем сейчас, они уже не будут никогда – это просто физически невозможно. Остается только верить, что это счастье никогда не истончится, потому что их жизни не просто случайно зацепились – Они однажды стали одним целым.

⌀⌀⌀

— Нет!.. – крик разрезает ночную комнату и будит напуганную шумом Дарину. — Опять кошмары? – хрипло говорит она, протирая глаза, и участливо гладит по спине почти трясущегося Стаса. — Нет-нет-нет, никакого признания, они были в Тае, есть гетероотчеты, еще на дне рождения будут, и еще надо... — Все-все, давай ложиться, – успокаивающе шепчет Дарина и все-таки укладывает обратно психующего мужа, – Ирон канон, слышишь? Чш-ш-ш... На его телефон приходит сообщение, но к этому моменту он уже погружается обратно в сон:

«Стас, мы с Арсом все решили, нам нужно с тобой кое-что обсудить»