Смерть луны

— Поздравляю тебя, Гоголь. С чем его поздравляют? Николай не может понять. Этот Дазай говорит что-то ещё, но блондин его совершенно не слышит. Словно он под толщей ледяной воды. Она заливается в уши, давление сдавливает барабанные перепонки, в голове тяжелым обухом разливается свинец. Взгляд цепляется за какую-то тряпку, которую игрушечный детектив держит в руках. Она грязная и оборванная, отчего то выглядит смутно знакомой. Будто бы Гоголь видел её уже тысячу раз, но не в таком обличии. Кусок некогда целостного полотна никак не сходится, а шатен уже почти закончил предложение. Бог знает, о чём он там треплется. О, они в этом очень похожи — в тяге к бесконечной болтовне. На этот раз главный талант подводит, Николай бездумно кивает в ответ. А Дазай подходит всё ближе, чуть позади него плетется рыжий коротышка и буравит взглядом то спину бывшего-настоящего напарника, то самого блондина. Нет, не так, они движутся навстречу друг другу, такая же бездумная механическая походка, как и предыдущий жест. Парень её не замечал, ноги сами по себе делали маленькие нетвердые шаги вперед. Без прыжков и петляний, чётко навстречу. Теперь Гоголь видит, что тряпка — лишь обертка, внутри неё что-то ещё. Важнее, гораздо важнее. Николая подташнивает. Привычный побочный эффект от путешествий с помощью его способности. Белый плащ немного подрагивает при ходьбе и легко ударяется о спину. У парадного входа в самую охраняемую тюрьму для эсперов совершенно никогда не бывает ветра, дождя, снега, солнечных бликов на парапете. Вечное ничего, такое пустое и серое, свободное от погодных колебаний, сдерживаемое экспериментальной сингулярностью. Мерсо — не тюрьма, склеп для особо провинившихся, фундаментальный гарант безопасности для мира, обещание спокойного сна для необремененных даром людей. Охрана интересов большинства взамен на скромный процент навсегда похороненных здесь нарушителей правопорядка. Неприступные стены были обыграны трижды за столь смешной промежуток времени. Дазай, попавший сюда по своей воле. Его правительственная погремушка Сакагучи на связи и карманный Бог в рукаве. Мог без труда выбраться в любой момент и сделал это, как только появился шанс. Очень интересный человек, с ним было приятно вести игру. Возможно, в других обстоятельствах Гоголь пригласил бы его на партию в карты на нейтральных территориях воздушного казино. Сам Николай проник в Мерсо без особого труда. Даже заскучал по ходу действия, но задумка продолжала бить ключом, подталкивая исполнителя к её осуществлению. Договориться тут, поугрожать здесь, рутина. В конце то концов, даже в таком месте основным звеном как ни крути являются самые обычные люди из плоти и крови. Блондин умеет вести переговоры. К тому же при проникновении на охраняемую территорию сильно помогают телепорты, скрытые в складках плаща. И, наконец, он, попавший сюда в своих интересах, направляя чужую руку для имитации насильственного заключения под стражу. Фёдор был великолепен, как и всегда. Играть с ним было поистине прекрасно, пусть даже всё пошло не по изначальному плану Гоголя, в этом и была вся суть. Его было не предугадать, не победить. Выступить против всегда означало неминуемое поражение. Что ж, в таком случае Николаю и не потребуется выступать на какой-либо стороне. Организатор, он же судья. Лицо непричастное к основным действиям, но наслаждающееся ими больше участников. Наблюдатель. Творец. Создатель всех условий. Бог этой небольшой битвы умов, с улыбкой созерцающий искры, высеченные скрещенными клинками разумов. Он отлучился ненадолго, сменил ракурс, позволил дуэли закончится без его участия. Тем интереснее предсказуемый результат, ведь Достоевского не победить. Гоголь нахмурился и принялся вглядываться в антураж подъездной дорожки. Где же он? Куда запропастился? Неужели Феденька успел покинуть сцену до финальных аплодисментов? Светлая радужка вновь обращается к ноше Дазая. О… Бледные пальцы с расковырянными в моменты раздумий заусенцами выглядывают из-под обрывка грязной робы безвольно свисают, чуть согнувшись по узловатым фалангам. Мир снова разразился гулом, звуки сбивают с толку и врезаются в черепную коробку, запоздало донося свой смысл. Николай слышит стук подошв собственных вычурных красных ботинок, скрежет маленьких камешков под ними, тяжелое дыхание коротышки, шорохи складок одежды. Николай наконец уловил мысль, слетающую с губ шатена напротив. Он говорит так легко, без обиняков или угроз. А ведь Гоголь фактически попытался отправить его к праотцам. Между ними не больше двух метров. — Ты ведь хотел его убить, правда? Хотел убить? Нет-нет-нет. Это чушь, бесконечная ложь. Гоголь не может о таком желать, он замирает в недоумении. Как Дазай вообще додумался до подобного бреда? — Нет, не так… — Николай всё ещё смотрит на кусок плоти в руках у собеседника. Никчемный аксессуар, совершенно не подходит к образу Дазая. Он должен его немедленно выбросить. Точно, избавиться как можно скорее. О чём это они? Достоевский. Хотел его убить? Если бы действительно не хотел, стал бы рисковать его жизнью забавы ради? Наверное нет, люди ведь так не поступают. Гоголь абсолютно точно человек, а следовательно… Хотел убить? Мечтал о смерти Фёдора, сковавшего его крылья колючей проволокой. Что есть свобода, когда Николай готов на всё, лишь бы Достоевский не отпускал его руку? Не стала ли любовь самыми главными оковами, мешающими наконец достигнуть конечной цели? Любовь, привязанность, чувства. Самый классический сценарий, первый пункт в нормах общества, от которых Гоголь так старательно открещивался. Принеся в жертву своего ненаглядного, он точно раз и навсегда освободился бы. Стал по-настоящему счастлив. Да, кажется, так всё и есть. — Нет, всё же верно. Губы совсем пересохли, расходятся на маленькие трещинки. Совсем чуть-чуть и начнут кровоточить. Слова причиняют едкую боль, на которую Гоголь не обращает совершенно никакого внимания. Ладони в тугих перчатках принимают сверток. Держат бережно, словно младенца, но пока не находят в себе сил притянуть. Ноша тяжелая и холодная, но это ничего, у Феди руки всегда ледяные. Он постоянно мерз, так хотелось его согреть, накинуть собственный плащ на острые плечи. Хотя ему совершенно не шёл белый, было пыткой видеть его в тюремной робе. Гоголь давно ему говорил сменить костюмчик, не к лицу же. Другое дело фиолетовый, черный, если уж так угодно. И теперь… Плеч в белоснежном облачении больше нет. Достоевского больше нет. Пуф, фокус, растворился в темноте. Исчез так просто, будто бы никогда и не был Демоном, пожирающим Колино сердце. Осталось оборванное предплечье и это хорошо, правда, ведь могло не остаться вообще ничего, что можно было бы похоронить. Только не на японской земле, Федя её терпеть не мог. Здесь всё неправильно, радикально иначе. Дома было хорошо, Гоголь должен сопроводить ненаглядного на родину. Нервный смех ползет по гортани, цепляет трахею и падает в легкие сухими листьями. Их края царапают и надламываются где-то внутри, плывут дальше, подлетают и летят прямиком до черепной коробки, раздирая на пути все преграды. Это не похоже на эйфорию освобождения. Скорее на… скорбь. — Дос-кун был прав. Я боролся за то, чтобы забыть себя. — хриплый шепот вываливается изо рта на головы стоящих напротив. — И вот теперь это случилось. Гоголь знает, что его буравят изучающими взглядами, но это уже не важно. Целый мир в одно мгновение потерял свой смысл. Какая теперь разница? Он отныне свободен, ни скован ничем. Должен быть, должен чувствовать опьяняющую легкость во всем теле и разуме, он представлял этот момент бесчисленное множество раз. В какой-то момент всё пошло не так, Николай даже точно знает в какой именно. Это было в России, в Петербурге. Золотая осень культурной столицы, мощеные мостовые и чашка терпкого чая. Столярный переулок, дом номер 14. Эта квартирка стала для них своего рода Бейкер стрит, там жил Достоевский, там они писали тогда ещё совсем сырую смету плана по уничтожению эсперов. Это место может по праву считаться родиной для смерти небожителей. Для них. Совершенно родное, изученное вплоть до каждой трещинки на полу, каждого скола штукатурки, каждой царапины на массивном темном комоде с резными дверцами. Несмотря на несколько переездов и парочку обителей, которые были после, эта квартира была особенной. Несравненной, ни Греческий проспект, ни тем более штаб-квартира в Йокогаме не вызывали таких теплых воспоминаний, хотя тоже ими полнились. Начало всегда запоминается лучше всего. Эта квартира стала предисловием для их истории, она изменила всё. У Коли волосы были чуть ниже плеч, белоснежным вихрем разметавшиеся по лицу, он и Гоголем тогда ещё не был. Яновский, только и всего. Не было Гоголя и в другом смысле: никаких карт и красных помпонов, черно-белых плащей и цилиндров. Обычный парень, блондин с разноцветными глазами. Неприглядные домашние штаны с пятнами чая и растянутая розовая футболка с мелкой россыпью котов. И Федя. Он примерно в том же самом, что-то бесформенное и застиранное мешком свисает с плеч и сползает с тонкой талии, цепляясь за выпирающие тазовые кости. Достоевский по сути своей никак не менялся, разве что одежду стал выбирать по презентабельное, в отличии от друга. Они битый час не могли придумать название организации. С Крысами было проще, они будто бы сами просились стать символом, маячили своими лысыми хвостами перед лицом, вгрызались в барабанные перепонки тонким писком. С новой же вдохновения не было вообще. Смешно, но самая простая часть никак не давалась. Всё остальное было готово, запущены первые приготовления, в следующем месяце молодые люди вылетают в Токио по поддельным паспортам, а дальше садятся на скоростной поезд и ещё час трясутся в вагоне до Йокогамы. Фёдор сидит на темном бархате дивана, подтянув к себе коленки, трёт виски и вздыхает. Он в таком положении уже несколько часов. Иногда он открывает рот, чтобы озвучить вариант, но не успев сказать и слова мотает головой и погружается в раздумья вновь. Яновскому это надоело, он тоже соображал, без умолку перебирал комбинации слов, но не получал обратной связи. Парень знал, его слушают, просто не имеют ресурса ответить. Он измерил шагами всю квартиру, их и соседскую, потому что бабуля, проживающая этажом выше, сейчас трудилась на даче и просила молодых людей кормить её кошку. Милое создание, Коля её временно приватизировал в терапевтических целях. Обязательно вернет на место в понедельник, но пока Муся нужна здесь. — Смени положение, смотреть на тебя уже тошно. — Сам не мельтеши, сбиваешь. — По рукам, давай со мной. Блондин одним махом сдернул белую скатерть со стола, словно фокусник, ни уронив при этом ни единой крошки с нагромождения тарелок на темном дереве. Один момент и ткань оказывается у него на плечах, следующий — Коля падает из чернеющей дыры портала и плюхается рядом головой вниз. Светлые пряди касаются пола, разноцветные глаза лукаво изучают лицо напротив. — Не стесняйся, Феденька, это полезно. Кровь к голове приливает, способствует мыслительному процессу. — Чушь, ну и что с того? Иначе друг мумифицируется в своем исходном положении и никакого избавления мира от эсперов уже точно не будет. А это было бы не кстати, банально жаль потраченного времени, нервов и ресурсов. — Как скажешь. — Достоевский нахмурился. Действительно, всё затекло, суставы отдают легкой болью, а поясница так вообще одеревенела. Голова слегка кружится, а в глазах темнеет, когда теперь уже и чёрные пряди свисают над деревянным настилом. Фёдор лениво моргает, изучая потолок. Лепнина посерела, никто её не мыл бесчисленное количество лет, да и не станет уже. После их перелёта квартира останется в вечном запустении. Жаль конечно, хорошее место. Кровь перетекает к вискам, вспоминается одна из пыток, которую Достоевскому не посчастливилось опробовать на собственной шкуре с пару веков назад. Пытка… Неплохое слово, нужно взять на заметку. Как оно там по-японски? Гомон. Нет, не то. — Лжец и пакостник. — теперь стало тошно, по нейронным связям течёт свинец. Фёдор приподнимается на локтях, дабы капитулировать из позиции вверх тормашками, но тут же на его плечи ложатся горячие пальцы. Их тепло чувствуется даже сквозь ткань футболки. Стряхнуть их нет никакой возможности, собственные руки заняты борьбой за горизонтальное положение. Тут то он и совершает ошибку, начинает ерзать в попытке высвободиться из цепкой хватки, но Колины ладони цепляются всё крепче, отказываясь выпускать. Случается то, чего следовало ожидать. Под раскатистый смех, больше похожий на гарканье чаек, оба парня кубарем шлепаются на пол, в довесок ко всему путаются в хлопковой скатерти. Часть её придавлена Яновским, другая легла на спину Достоевского. Блондин всё ещё улыбается. Он успел притянуть друга к себе до их встречи с полом, чтобы его смягчить его падение, в котором Коля вообще-то и был виноват. Его ладони лежат у друга на лопатках. Они такие острые, Яновский чувствует каждую косточку этого худого тела. Откормить его что ли, а то страх не внушает, разве что переживания за его здоровье. Дыхание перехватывает от долгого смеха, парень пытается отдышаться, но получается с трудом. У Феди такое лицо забавное, будто у котенка, которого за шкирку окунули в воду с вонючим раствором для протравки подвальных блох. Николай поджимает губы, норовящие снова расползтись в ухмылке. Достоевский разглядывает веселящееся лицо. На него разом накатывает смертельная усталость, будто бы все прожитые годы разом опустились на плечи, вжимая его в подтянутое тело. В объятиях блондина тепло и уютно, словно в большом мягком коконе. По полу тянется подсвеченный выглянувшим солнцем блик. Он аккуратно ложится на Колины глаза, раскрывая светом их глубину, подчеркивая различая. Один голубой, как ясное летнее небо, второй ярко-зеленый, как крона берез на окраине леса. Щеки Яновского тронул легкий румянец, удачно придавая ещё больше жизни бледному лицу. Такой он весь свободный и прекрасный, казачья кровь с молоком. Сын бушующих порогов Дона, бескрайней степи и шального ветра. Его горячее дыхание разбивается о лицо, хочется приоткрыть губы и вдохнуть жаркое бедствие целиком, слиться с этой душой. Это было некстати. Так ужасно не вовремя… — Хээй, ну ты чего? Обиделся что ли? — Николай склонил голову к плечу, заискивающе глядя в пурпурную радужку. — На обиженных воду возят. Яновский чувствует, как колотится Федино сердце. Тук-тук, сбивает ритм на полтакта, перебивает его собственное. Не очень-то похоже на реакцию униженного и оскорбленного гения, по вине шута распластавшегося на чужой тушке. Достоевский молчит, его искусанные губы чуть приоткрыты, он почему-то тоже запыхался, это очень странно, ведь он не проронил ни слова, ни приглушенного смешка. Теперь улыбка сползает и с Колиного лица, плавно тает до момента, пока мышцы не расслабляются полностью. Становится жарко, он весь горит, а холод Фединого тела совсем не остужает, напротив, распаляет сильнее. Полуденные лучи слепят, выжигают сетчатку, но он продолжает смотреть. Черные локоны теперь нависают прямо над ним, щекочут зардевшиеся скулы. Достоевский слишком близко, непозволительно настолько, что парень может уловить легкий флёр лавандового мыла, исходящего от мертвецки бледной кожи, разглядеть неровный узор в его радужке. — Ты моя погибель, Коля. — голос хриплый, надломленный, шепчет в самые губы. — Смерть… Яновский ловит окончание фразы губами, перебивает самую суть влажным поцелуем. Мягко ведет по точеным скулам пальцами одной руки, а другой отталкивается от пола, провоцируя их сесть. Знает, как неудобно Феде лёжа сверху. Аккуратно усаживает к себе на колеи и чуть прикусывает тонкую нижнюю губу, робко просит разрешения. Достоевский откликается, шире приоткрывает рот и обманчиво отпускает контроль, позволяет блондину думать, будто бы главенствует он. Это вовсе не так. Стоит ему расслабиться, Фёдор запускает пальцы в белоснежную копну и оттягивает волосы у корней, выбивая из парня липкий стон. Демона пробирает дрожь. Он обхватывает Колино лицо обеими руками, держит крепко, так, чтобы никуда не делся, углубляет поцелуй, сильнее вжимается в крепкий торс. Яновский отстраняется, пытается отдышаться, но у Фёдора другие планы. Он переходит ниже, по скулам, прокладывает вязкую дорожку к шее. Втягивает кожу и слегка прикусывает, оставляя алеющее отметины, руками тянет пряди на затылке, заставляет запрокинуть голову, открывая себе большее пространство для творчества. Николай тоже не сидит без дела, его ладони давно забрались под растянутую футболку, гуляют по чужой спине и вжимаются в выпирающее ребра, стоит Феде поерзать чуть усерднее, чем случайное движение. Внизу живота завязывается тугой узел, когда он чувствует явное возбуждение, упирающееся ему в живот. Перед глазами двоится, когда Достоевский чуть привстаёт и резко падает обратно. Демон. Слюна во рту вязкая, Яновский пытается её сглотнуть, что не остается незамеченным. Кадык перекатывается под кожей, Фёдор вновь припадает к губам. — Смерть небожителей. — на выдохе шепчет он. — Тендзин госуи.

***

В тот осенний день началась их история. Не Крыс мертвого дома, не Смерти небожителей, только их двоих. Гоголю не хотелось верить, будто бы она может закончится здесь, нагло прерванная самовлюбленными японцами. Без эпилога и прощальных глав финал выглядит тускло и оборвано, будто бы автор устал от них, решив прервать на самом интересном месте. Это не могло быть правдой, просто не могло. Николая потряхивает. Он прижимает к себе руку Достоевского и закрывает глаза. Жмурится до пляшущих перед глазами красных точек, представляет Фёдора. Будто бы тот стоит напротив и самостоятельно дотрагивается до его груди. Не выходит. Слишком тихо. Его близость всегда была звучной. Хриплый низкий шепот или властный командный тон, прерывистые вздохи или едва различимое клацанье зубов, уродующих кутикулу. То, что осталось от Феди им не было и никогда не станет. Этот кусок плоти выглядел также, источал тот же горьковатый лавандовый запах, въевшийся в эпидермис, но не был Достоевским. Сторонние наблюдатели отошли и принялись разговаривать в пол тона, размеренно пройдя к телу Сигмы. Он вроде ещё дышит, наверное, спит. Умаялся ребёнок, бывает. У Гоголя с появлением этого человека начали проявляться какие-то извращенные родительские замашки. Федя над ним смеялся. «— Он взрослый мальчик, я прописал ему сознание практически твоего ровесника. Перестань вести себя как наседка, Сигма тебя боится» «— Он нам как сын, мы его сотворили. Разве ты не чувствуешь эту ответственность? Как мать, создающая новую жизнь. — Николай драматично развёл руками. — Хорошо, пусть будет в роли домашнего питомца. Мопс или вроде того. Хэй, прекрати уже надо мной смеяться, я тебе что, клоун?» Гоголь тускло улыбнулся. Сигма действительно ему не сын и не собачонка. Оказалось, ему нравилось не представлять себя отцом, а чувствовать себя накрепко связанным с Достоевским их маленькой ответственностью. Не планом поджога мира, не общими тайнами. Необходимостью заботится о ком-то. Без Фёдора это потеряло всю привлекательность. Коле всё равно что там с Сигмой, не важна ему больше и судьба эсперов. Сейчас у него была последняя причина продолжать дышать. Проводить ненаглядного в ад как полагается. Что будет после? Гоголь понятия не имел. Его луна развалилась на части, солнце не сможет в одиночку справится с задачей. Вся жизнь на планете зависела от неё, вся стабильность и предсказуемость жизни канула в Лету. Если с Достоевским бытие было одним сплошным хаосом, страшно было представлять, что же случится после его кончины. Возможно, Николай вернется на Столярный, выпьет чашку крепкого чая с выцветшими ярлычками на пакетиках и останется сидеть там, вдыхая пыль, пока не умрёт или не сойдёт с ума достаточно, чтобы ему начало чудиться Федино присутствие. Жаль, что его тело из-за дара более стойкое, чем у обычных людей. Приближение к сумасшествию или смерти займёт куда больше времени, а хотелось побыстрее. Сразу после последнего глотка дешевой терпкой жижи. Сделать всё сам он не сможет, духу не хватит. Выстрел в висок или полёт с крыши, всё это не для него. Другое дело заставить организм сдаться, вывесить белый флаг и капитулировать. Выходит, осталось лишь ждать, когда всё закончится. Смотреть на часы, до тех пор, пока в небо не поднимутся первые самолёты. Без Достоевского весь его план рухнет в одночасье. Вампиры более ему неподвластны, Фукучи непременно сломается под гнетом проповеди старого друга, а всем остальным займется Порт и игрушечные детективы при поддержке правительства. Гражданская авиация восстановится от силы через месяц, но Гоголю без надобности лететь до родины бизнес-классом. У него есть все средства для аренды частного джета. Они получат разрешение на взлёт гораздо раньше. Увы, преступный сегмент для Николая закрыт. Все ангары принадлежат мафии или сотрудничают с ней, его убьют, стоит Гоголю лишь подумать о проникновении на их территорию. Умирать ещё рано, а в Йокогаму вернуться необходимо. Сейчас же. Там осталось кое-что важное. Нельзя, чтобы победители разграбили их святую обитель. Голова идёт кругом, плечо разрывает адская боль. Осталось всего ничего, каких-то пару раз провернуть излюбленный трюк. Желудок сжался до размера стопки. Его рвало желчью с десяток раз, горло саднило, на глаза навернулись слёзы. Путь из Мерсо до Йокогамы совсем не близкий, особенно если туда нужно успеть быстрее, чем Рампо задумается о предположительном расположении укрытия. Этот детектив был настоящим, в отличии от своих коллег. Он редко ошибался и всегда смотрел в корень своими миндалевидными зелёными глазами. Рампо значился номером два в списке потенциальных вредителей плана. Первым был Дазай, но он слишком далеко и слишком занят рыжим коротышкой и Сигмой. Обогнать человека, которого с точкой назначения разделяли всего несколько десятков километров и парочка правильных мыслей, находясь на другом конце света, непросто, почти невозможно. Почти. Гоголь обессилено рухнул на колени и зарылся пальцами в длинный бордовый ворс ковра штаб-квартиры. Волосы липнут к взмокшему лицу, лезут в рот. Пот стекает меж лопаток. Это было самое отвратительное путешествие за всю его жизнь, но… Успел. Он знает, что нужно поторапливаться, но мышцы одеревенели и пульсировали режущей болью. Пару мгновений отдыха, нужно просто не отключаться и всё будет в порядке. Он примерит на себя личину лавочника и умотает в Осаку, там затеряется в толпе и дождется первых самолётов. Не сложно, Николай умеет играть в маленьких пьесах эпизодические роли, справится и с массовкой. Штаб-квартира в запустении. Они жили здесь втроём: Достоевский, Гончаров и он сам. Ивана отослали за ненадобностью в Сурибачи, он там вполне неплохо освоился, а если возникнет необходимость его легко вернуть в игру. Просторное помещение из пяти комнат не обременяло жителей информацией о времени суток. Окон в катакомбах не было. Здесь сыро, периодически забредают крысы. За время отсутствия прибирающегося Гончарова они здесь заселились на ПМЖ, прогрызая матрасы и гадя в антресоли. Плесень по углам расползлась, утратив былую скромность вместе с паутиной. Больше вся картина напоминала склеп. Николаю это место претило, он его терпеть не мог, если уж совсем точно выразиться. Но такова плата за скрытность. Нужно было куда-то подоткнуть огромные серверные, чтобы резкое изменение объёма потребляемого электричества было незаметно. Решили подключить напрямую к электрогенерирующей станции. Отличные условия, только шумновато было по первости. Обшили стены и потолки звукоизолирующими панелями и стало терпимо. Антураж оставлял желать лучшего. Сколько бы Иван не старался, едва ли смог придать штаб-квартире уюта. Ковры, резная мебель, статуэтки и фарфоровый сервиз. Всё красивое и почти родное, прямиком из России, но… Выглядело оно чужеродно, словно сама Йокогамская земля отвергала вмешательство. Имитация, жалкая подделка, декорация. Не одному Гоголю так казалось. В последний раз, когда Гончаров припёр очередное блюдечко с золотистой каймой, Достоевский с размаху впечатал её в стену. Посудина звонко разлетелась на мелкие осколки, а скупщик барахла был переведён в неблагоприятный район. Куски фарфора так никто и не убрал. Сейчас они всё также валяются, прикрытые наброшенным поверх полотенцем, чтобы ненароком не наступить. Дыхание раздирает глотку, слёзы на глазах ещё не высохли, даже намочили карту. Гоголь сдернул её с лица и откинул настолько далеко, насколько вообще может улететь бумага. Сантиметров на десять. Парень гулко застонал и предпринял попытку подняться. Шло тяжело донельзя, однако он справился, ухватившись за ближайший дверной косяк. Каждый шаг отдавался болью по всему телу, Николаю стало казаться, что он вот-вот умрёт. Тысячи километров, разделяющие Мерсо и Йокогаму один за одним острыми шипами впивались в правую руку. Она безвольно повисла и заходилась крупной дрожью каждый раз, стоило блондину попробовать пошевелить пальцами. Весь его дальнейший путь ему суждено будет пройти на своих двоих, что крайне вредно для конспирации. Кто в своём уме станет выходить на улицу в гребаный вампирский апокалипсис не зная, что он закончился? Не важно, он что-нибудь сообразит по ходу дела. Экспромт был его дорогим другом всю жизнь, пусть так и остаётся. По стенке, шаг за шагом Гоголь добирается до спальни. Их спальни. Она совсем тусклая. Стол, две заваленные барахлом тумбочки, комод и кровать. Даже стула не было, Федя просто сдвинул всё таким образом, чтобы можно было писать свои заметки, не поднимаясь с постели. Николай наклоняется к кровати. Господи ты блять прости, непрошенные слезы снова брызгают из глаз. Поясница горит огнём, он падает на светлые простыни не сумев удержать равновесия. Голову кружит аромат лаванды, тянущийся за Федей абсолютно везде, будто бы тот был его продолжением. Сколько не три кожу, а он всё равно останется при нём. Коля проверял под злобное шипение ненаглядного, противящегося такому нажиму мочалкой. Теперь уже подтянулись и воспоминания, мелькая перед глазами на манер кинопленки. Вот Достоевский спит, вороновы пряди разметались по подушке. Гоголь наклоняется и нежно целует его в макушку перед тем, как снова отправится претворяться помощником Тонана в департаменте. Дальше: Фёдор наматывает его косу на кулак и оттягивает, пока раскатистый стон ударяется в Колино плечо. Ещё дальше: Николай на пару с Иваном ползают по ковру на коленях и собирают мелкие блестки из фольги под строгий взгляд Достоевского. Это было первое апреля и чудесная красочная хлопушка. И так вереницей, одно за другим. Гоголь задыхается, никак не может впустить в легкие достаточно кислорода. Бетонные стены сдавливают виски, а смятая белоснежная простынь душит своим запахом. Он кричит до тех пор, пока изодранная гортань не перестает издавать ни звука. Рывком садится, шипит от боли и меланхолично оглядывает маленькую комнатушку. Быстрее забрать и наконец покинуть это чертово место. Только бы найти… Ну конечно, вот оно. На покосившейся полке единственная книга — «Откровения Иоана Богослова». Никогда не изменяет себе. Николай сует ладонь в маленький искрящийся портал и перетаскивает искомый предмет. Легко трясёт на проверку, навряд ли то, что нужно, находится меж страниц. Слишком банально. Из-под переплета слышится легкий перезвон. Парень с чувством ударяет писание о тумбочку, нечто вылетает из книги, как картечь из пушки. Дрожащими пальцами Гоголь поддевает тонкую серебристую цепочку нательного крестика. Смотреть на неё тошно. Достоевский его никогда не носил, даже при себе не держал. Боялся, что навлечет на всю затею гнев Божий, стоит Демону коснуться святого символа. Крестик насквозь пропах стариной, настоящий антиквариат. Цепочка относительно новая, сотня лет, не больше. Фёдор назвал его семейной реликвией, что странно, ибо он сохранился в идеальном состоянии. Едва ли его резные концы прошли больше одной-двух пар рук. Цепочка так вообще нетронутая. При постоянном ношении, которое предполагается подобным символом, драгоценный металл начинает активно окисляться, разрушаться и в целом приходить в негодность. Но это всё не важно. Чем дольше Гоголь разглядывает находку, тем сильнее заходятся пальцы. Он почти роняет крестик на простыни, но вовремя берет себя в руки и нежно, но уверенно сжимает тонкую грань. Оттягивает ворот черно-белой жилетки, ставшей по большей части серой, и аккуратно укладывает его в маленький внутренний карман. Николаю начинает казаться, будто серебро принялось прожигать кожу сквозь ткань, будто бы он нечисть, случайно попавшая под брызги метелки священника. Возможно, Федя чувствовал тоже самое, оттого и запрятал крест подальше. Достоевский прагматично подходил к собственной смерти, рассматривая все исходы развития событий в Йокогаме заранее, как и всегда. Ещё в квартирке на Греческом проспекте он вдруг обеспокоился этим вопросом и кратко в устной форме изложил свои пожелания. « — Упокой мою душу в России. Не оставляй меня там. — Достоевский с серьезным видом чуть отпрянул от Гоголя, чтобы острый взгляд пурпурных глаз приходился прямиком чужие разноцветные. — Тихвинское кладбище. У меня там уже есть место. Назовешь мою фамилию, тебя проведут.» « — Ты чего это, помирать собрался? Даже не надейся, одного не пущу. В аду, говорят, прохладно. Замерзнешь же.» « — И положи со мной крестик. — он устало вздохнул. — Коль, пообещай мне, что всё сделаешь.» Гоголь дал слово, которое намеревается сдержать до последней буквы, чего бы ему это не стоило, ведь самое ценное он уже потерял. Снова тяжелый подъем, обухом бьющий по затылку. Почти ползком Николай добирается до главной комнаты, цепляясь пальцами за шершавые стены. Наугад роется в Гончаровской аптечке. Куча бинтов, транквилизаторы, крысиный яд… Всё не то. Последнее конечно выглядит заманчиво, но ещё рано. Птичке в оковах черепной коробки придется пробыть взаперти гаснущего на глазах сознания до последнего слова заупокойной молитвы. — Ну же. Хренов ты осёл, куда их дел? Гоголевская рука уже по локоть в громоздком ящике. Он шипит сквозь зубы проклятия в сторону Ивана на всех языках, до которых способен дотянуться. Горло саднит от разъедающей поднявшейся по пищеводу желчи, взгляд плывёт от боли, сковавшей тело от груди до поясницы, обматывая парня в тугой кокон. Вспышки в правом плече не утихают, напротив, становятся всё яростней. Бренная тушка сигнализирует о необходимом отдыхе и угрожает скорым отключением, если командный центр немедленно не прислушается. Кончик пальца наконец нащупывает на самом дне остриё. Шприц легко ложится в руку. Николай зубами закатывает фонарный рукав кружевной рубашки и втыкает иглу внутримышечно в правую дельту. Стискивает челюсти от нового удара по нервам, резко вдыхает и ждёт томительные секунды, разделяющие настоящее от начала действия обезболивающих. На пробу шевелит одеревеневшими пальцами. Неприятно, но заметно лучше, чем было до. Холодный пот струями стекает по лбу. Тело успокоили, пора что-то делать с разорванной на мелкие части душой и уматывать как можно дальше из проклятого города. Через пятнадцать минут Гоголь был почти готов. Черная бандана поверх собранных в тугой пучок волос, неприметная кофта и маскировочные штаны. На лице толстый слой грима, перекрывающий протяжный шрам и нездоровый румянец, пятнами расходящийся по щекам. При нем небольшой рюкзак. Только самое необходимое: запасной плащ, наличные, фальшивые документы, пистолет, два шприца с обезболивающими и кусок бледной плоти любимого человека, завёрнутый в плотный целлофановый пакет. Потрясающий набор. Николай в последний раз оглядывает штаб-квартиру. Паршивое место стало только хуже, как заброшенная сцена погоревшего театра. Актеры в спешке покинули площадку, декорации отсырели и насквозь провоняли копотью. Пропади она пропадом. У него в руках пульт удаленной детонации увесистой кладки взрывчатки, вшитой в стены. Согласно плану Достоевского, всё должно быть уничтожено после финального акта, каким бы он не был. Блондин бы ещё и пожог всё напоследок, но не располагал достаточным количеством времени для того, чтобы утопить катакомбы в бензине.

Трр-тррр…

Гоголь вздрогнул и нахмурился. Его слегка вело от действия лекарств, мысли заторможено перетекали по нейронным связям. Что издаёт пронзительный треск, эхом отскакивающий от бетонных стен?

Трр-тррр…

На маленьком столике с изогнутыми ножками заходился в вопле телефон. Старая стационарная модель, такая, у которой трубка проводом присоединена к основанию, а номер набирается с помощью прокручивания колеса. Очередной декоративный элемент от Гончарова. Николай даже не знал, что он действительно работоспособен и подключен к сети, вообще никогда об этом не задумывался.

Трр-тррр…

Ладно, хорошо. Кто бы там не пытался достучаться до него, упорства ему явно не занимать. Пусть хоть кто-то получит награду за свои старания. Даже если детективы проверяют катакомбы на наличия жителей, то и славно. При входе их будет ждать отличный пороховой сюрприз. Трубка неприятно холодит кожу и издаёт предупреждающий звон. — Дом танцующих африканских слонов, меня зовут Каролина, слушаю. — без энтузиазма тараторит Гоголь, на всякий случай, не выпуская из рук детонатор. — Достоевский жив, но это ненадолго. — знакомый голос доносится с того конца провода. — Аэропорт Ханэда. — … — сердце пропускает удар. — Не смешно, Дазай-кун. — Не удивительно, я ведь не шучу. Поторопись. Послышались гудки прерванного вызова. И где хваленая японская вежливость, спрашивается? С одной стороны это ловушка, с другой… вообще-то тоже. Не станет же впрямь враг и извечный соперник переживать за душевное равновесие члена Смерти небожителей. Трубка со злостью опускается обратно на станцию, пронзительно звеня. Его пытаются поймать, сыграть на больном. Но… вдруг всё же… Гоголь сидит у Достоевского на огромной стальной цепи. Один лишь призрачный шанс заставляет немеющее тело перейти в движение. Йокогамский аэропорт совсем недалеко, пару сотен раз переместиться. Это ничто по сравнению с проделанным давеча путешествием из Мерсо. Он не грянет в эпицентр бури, только лишь посмотрит одним глазком. Если Дазай обманул и Фёдора там нет, он уйдёт также незаметно, как и появится. Ловким движением руки из-под капюшона куртки вываливается белый плащ. Николай отчётливо понимает, что будет жалеть до конца жизни, если не узнает наверняка. Шаг в пустоту и легкое подташнивание, подступающее к горлу. Палец опускается на кнопку. Вместе с Гоголем перемещаются и осколки разлетевшихся в труху катакомб. Последний рывок дается тяжелее всего. Технически Николай уже находится на территории аэропорта, но ему нужен конкретный угол обзора, чтобы одним взглядом прошерстить сразу всю местность. Правая рука перестала двигаться и повисла чуть ниже плечевой кости примерно на тридцать втором открытии портала. С этого момента парень перестал её чувствовать совсем. Ни боли, ни тянущей усталости. Она будто исчезла, оставленная далеко позади. Гоголя больше не рвало — нечем. Все остатки пищи покинули желудок ещё на пути из Мерсо, сейчас в нём не осталось даже желчи. Горло просто сводило от болезненных спазмом, скручивающих внутренности. Левую дельту свело четырежды, теперь и её мышцы горели адским пламенем, не заглушаемым даже спасительным шприцом. Обессиленный парень заваливается набок, в очередной раз показываясь из чернеющей пустоты плаща. Это даже к лучшему, лёжа он будет незаметнее. Ханэда сильно преобразился с последнего Колиного визита. Везде царила разруха. Асфальт взлетной полосы полностью разрушен, кое где валяется кусками, кое где попросту отсутствует. Мерзкий металлический запах Гоголь приметил ещё давно. Он расходился на множество километров вдаль, подхваченный беспокойным ветром. Воздух искрился от способностей, наперебой звенящих со всех сторон. Он наэлектризован настолько, что становится трудно дышать. Тройная сингулярность разодрала границы мира в клочья, оставила свой отпечаток на каждой пылинке подобно радиации с трагично известной атомной станции. Слишком далеко от края, почти ничего не видно. Гоголь ползёт ближе. Звуки разверзнувшейся битвы оглушают, по шее стекает что-то горячее. Всё-таки задело осколками взрыва катакомб. Но это ничего, не смертельно. Он игнорирует отвратительных зубастых уродов, пролетевших под самым небесным куполом. В голове лишь одна мысль. Она циркулирует по черепной коробке, вытесняя собой всю боль и страх. «Если всё до сих пор не кончилось, значит он правда может быть жив.» Она давала стимул и силы ползти дальше, в кровь сдирая ногти подтягиваться по усыпанной осколками крыше ангара. Когда он добирается до края и глядит вниз, все звуки затихают в одно мгновение. Это никогда не сулит ничего хорошего на поле брани. Глаза меланхолично просматривают каждый угол. Спотыкаются о сотрудников Отдела, членов Гильдии, руководство Порта, сцепившихся в какой-то собственной конфронтации Ищеек. Агентство. Раз-два-три… Гоголь усилием воли цепляется за цифры. Недостаёт троих. За вычетом директора и Дазая, продолжающего прохлаждаться у Мерсо, одного. Накаджимы. — Где же, где же ты, маленький тигрёнок? Раскатистый хрип встаёт комом, мешает вдохнуть. Федя здесь. Без единой конечности прибит за оставшуюся плоть кусками арматуры к складскому помещению. Кровью, запачкавшей бетон, можно было бы перекрасить всё здание в алый цвет. Но он жив, улыбается в лица двух самонадеянных подростков, распявших Демона. Желудок снова сводит, Гоголь рефлекторно открывает рот зная, что ничего не произойдёт. У него текут слёзы, капают на непричастный настил перемешиваясь с вязкой слюной. Шею сдавливают сухие хрипы, глаза застилает пелена. Николай наскоро стирает её, трёт до одури, пока не посыпались первые выдранные ресницы. Меланхолично раздумывает над планом действий. Он вовсе не дурак, но Гоголь измотан до предела, против него сильнейшие соперники и Достоевский не может дать ключевую правку. Николай не успеет утянуть Фёдора в портал, пока вокруг собрана вся боевая мощь Японии. Попросту не справится, похоронив разом и себя, и ненаглядного в почве сраной страны восходящего солнца. Проходит всего секунда прежде, чем с северо-востока свистит пуля, размозжившая Достоевскому череп. Гоголь оборачивается скорее инстинктивно, чем действительно из желания взглянуть на убийцу. Снайпер удобно устроился, высунувшись из окна аэропортового отеля. Николай его знает. Это человек из шестерок Крыс мертвого дома. Предатель? Нет-нет, Федя промыл мозги каждому до основания. Не может быть. Чем дольше Николай всматривается в лицо человека, тем больше его черты начинают казаться ему смутно знакомыми. Точеные скулы, усталый взгляд, потрескавшиеся тонкие губы. С каждым мгновением короткостриженные волосы всё ближе к образу вороновых прядей. Николай заходится в истерическом смехе. Он и впрямь сошёл с ума. Вероятно, Достоевского никогда здесь и не было, ведь фигуры приобретают его лик прямо на глазах. Ха-ха, только что шестерка стала Фёдором, ха-ха-ха… он проделал весь путь зря, ведь сам видел, как ненаглядный отдал душу Богу в Мерсо. Самым краем утекающего сквозь пальцы сознания, он улавливает проклятия, полетевшие со всех сторон. Они кричат что-то о Демоне, о Достоевском. Ха-ха-ха, он же умер, как не стыдно вам такое про него говорить? Ха-ха. С разных сторон вновь засвистели пули. На вскидку из арсенала всё тех же Крысиных складов. Тяжело разобрать сквозь собственные хрипы. Маленькая догадка, просто крошечная, но, прости Господи, вполне возможная. Только бы собраться с силами и взглянуть ещё раз. Федя тоже был эспером, это факт. Следующий факт — Гоголь понятия не имел, какая при нём была способность. И последний — дары могут быть самыми разными, попросту невообразимый диапазон. Николай видел, на что был способен Шибусава, с помощью случайной сингулярности остававшийся жив после физической смерти. Что, если способность Достоевского тоже заключалась в обмане старухи с косой? Преступление и наказание, так он о ней говорил. Ха-ха… В таком случае Демон и впрямь до сих пор жив. Сердце замерло, когда и в новое воплощение ненаглядного прилетела пуля. Уже снизу, из подъехавшей тонированной машины. Точно Крысы, этот номер Гоголь сам придумывал. Снова черные пряди удлинились и разметались по бледному лицу. Учащённое дыхание бьёт по вискам. Живой. Такой грациозный и пафосный, чёрт бы его побрал. Шайка снизу мечется из угла в угол, пытается поймать до того, как очередной снайпер утянет Фёдора в своё тело, но их слишком много. Хвостатые вестники чумы повылезали изо всех щелей, сотни людей и винтовок, полная дезориентация для оппонента. В Гоголя будто вдохнули жизнь. Адреналин хлещет через край, он рывком подскакивает на ноги, больше не переживая о конспирации. Белоснежная коса выбилась из-под банданы, грим слез со взмокшего лица. Он заворожено смотрит на побег Демона, улыбается по-настоящему. Бурлящий мыслями котелок сознания прояснился. Парень убедится, что Фёдор покинет аэропорт, и последует за ним. Нужно как-то предупредить о штаб-квартире, но это позже, не сейчас. У Фёдора раскалывается голова. Фигурально, конечно, но не так далеко от истины, как хотелось бы. Увы, умирать — чертовски неприятно, даже если всего на долю секунды. Лоб саднит от вереницы пуль, хочется его потереть, разогнать кровь и избавится от вязкого ощущения свинца в черепе. Но нельзя, такие простые человеческие жесты собьют всю спесь с образа и разрушат произведенный эффект. После такой яркой демонстрации его способности, оппоненты часто забывают, что борются не с Демоном и не с Богом, а лишь с таким же конструктором из крови, плоти и нейронных связей, как и они сами. Их сковывает страх, они заведомо ставят себя ниже в пищевой цепи, Достоевскому это только на руку. Холодная улыбка ложится на губы, когда зрение улавливает очередной патрон, летящий в череп. Он ещё немного позлорадствует, уж извините за такую вольность, и ретируется. Краем пурпурных глаз замечает движение на одной из крыш ангаров. Там никого быть не должно, Фёдор прекрасно помнит расположение каждого снайпера. Что за незваный гость пожаловал? Щурится, солнце слепит и прожигает черные ободки зрачков. Приложить бы козырёк из ладоней, но вновь нельзя, собьёт ещё снайпера ненароком. Белую косу треплет ветер, словно специально подаёт нуждающемуся подсказки. Коля. Что он здесь делает? Гоголь должен быть у Мерсо, в крайнем случае рыскать где-то по углам Европы в поисках подходящего транспорта. Достоевский знал, на что идёт, устраивая спектакль с вертолётом, понимал, какие чувства вызовет его фальшивая смерть. Это было необходимостью во благо. Он бы обязательно вернулся в штаб-квартиру, связался бы с Колей и всё бы рассказал. Был даже готов получить крепкую заслуженную затрещину. Однако… Он здесь. Смотрит своими вечно-смеющимися глазами, в которых бушуют пороги Дона и перешептывается крона деревьев. Слишком далеко, Достоевский не может разглядеть его лица, но знает, что тот улыбается. Чувствует кожей этот заостренный изгиб губ. Засматривается на маленькую фигурку у самого горизонта, выделяющуюся на фоне зардевшегося заката. Гоголь ему машет и что-то кричит, не разобрать слов. Фёдор слышит лишь обрывок фразы с угадывающейся русской речью, но голова гудит и не позволяет понять. Не важно, пуля в сантиметрах от его лица, Достоевский постарается узнать, что Гоголь пытается до него донести уже в новом теле, а пока… — ФЕДЯ, БЕГИ! Вспышка рези сразила совершенно другой участок кожи. Острие клинка в руках закалённого боями воина не боялось преград в виде шейных позвонков, рассекая их, словно подтаявшее масло. Рация в руках Фукучи пронзительно трещит, из неё разносится ледяной голос, сообщающий, что всё кончено. Очи вонзает меч в свое тело, пронзая его насквозь, с отвратительным хлюпаньем прокручивает против часовой стрелки, перемешивая уцелевшие органы в кашу. Гоголь понял замысел, как только приметил отсутствие командира Ищеек в рядах погибших. До этого он считал, будто бы существует всего два способа навсегда избавится от Демона. Первый: он самостоятельно сведёт счёты с жизнью, второй: его убьёт Дазай Осаму. Однако, вглядываясь в мельтешащие внизу точки, Николай осознал, что существует третий, по сути являющий комбинацию из первых двух. Увы, Неполноценный человек додумался до этого гораздо раньше. Скорее всего ещё до того, как позвонить в штаб-квартиру и заготовить для Гоголя мышеловку с Достоевским в качестве приманки. Фёдор был ещё жив, когда его голова покатилась по бетонным плитам. Способность делала своего носителя более стойким к телесному повреждению. Рядовой человек остается в сознании после отделения головы от тела в течении примерно четырёх секунд. У Достоевского всё было куда сложнее. По опыту он знал, у него в запасе целых 15 после того, как умрёт Фукучи. Это не первый прецедент его обезглавливания, однако, судя по всему, последний. Теперь ясно. Чёртов Дазай привёл Гоголя сюда. Они единственная слабость друг у друга, таким образом он отвлёк Фёдора и очень удобно подтянул Николая поближе к скоплению союзников, чтобы упростить его поимку. Наглец отнял у них последнее желание, теперь останки создателей Смерти небожителей никогда не будут похоронены по всем правилам, а души обречены вечно скитаться на Йокогамской пустоши. Жестоко. Не более, чем сотворил сам Достоевский, он прекрасно понимает, сколько жизней костями полегло во имя его цели, однако одно дело лишить жизни и совершенно другое осквернить последний путь. Смерть Коли не была обязательной, он не представляет никакой угрозы сам по себе. Это лишь желание Дазая. Чтобы Фёдор знал, что в чистилище сегодня отправится не один, что не смог сохранить ту душу, которой придавал значения гораздо большее, нежели своей. Закатное солнце окрасило небо в багряные тона. Почти как рябиновые листья в осеннем Петербурге. Он смотрит высоко вдаль. Над ним ни облачка, ни птички. Вся природа в ужасе расступилась, лицезря кошмар сингулярности. Достоевский не может найти в себе сил в последний раз взглянуть на Гоголя. Но он не печалится. Это был долгий путь длинною в десятки веков, если честно, он устал до одури. Коля был его отдушиной, ею и останется в самом конце. Скоро они встретятся по ту сторону, где нет эсперов, Японии, боли и страха. Только вдвоём в персональном котле преисподней. Пошёл к херам Дазай Осаму, детективное агентство, мафия, ищейки и кого они там ещё притащили. Будет слишком скучно, Фёдор сообразит, как подцепить их души и с того света. Пусть и не думают сомневаться в его силах.

***

В Гоголе больше не осталось ни единой эмоции. Он совершенно пуст, словно чистый лист. Возможно это и есть та самая свобода, о которой он так грезил. Если так, то он положил пол жизни на какую то, прости Господи, хуйню. Эта мысль немного смешила, механически кончики губ дернулись вверх, но тут же опустились. Вообще-то было совершенно не весело, даже не забавно. Никак. На подобии погоды в окрестностях Мерсо. Остекленевшие глаза буравили небо взглядом, бездумно пробегались по полутонам алого свода. Его душа словно отделилась от тела, не было боли, не было и переживаний за будущее, сожалений о прошлом. Настоящее волновало едва ли. Он пытался припомнить, о чём думал до того, как узнал о том, что Федя жив. Тихвинское кладбище, точно. Значит… Да, нужно в Петербург. Гоголь сморгнул наваждение и легко кивнул, закрепляя мысль. Нетвердыми шагами он побрёл к аварийному выходу с крыши. Рюкзак тянул плечи, хотелось его оставить, но он был нужен. Николай не помнил почему. Там лежало что-то очень важное, но что… Самая суть ускользала сквозь пальцы. На лестнице его ждали. Идентифицировать личность блондину не удалось. Даже не из-за неожиданных брешей в памяти, он попросту не был знаком с этим человеком, хотя тот и кое кого напоминал. Дорогой светлый костюм был безупречен, словно молодые люди не стояли на пепелище великой битвы. Наверное, его послал кто-то из правительства, чтобы арестовать Гоголя. Однако, вопреки ожиданием, мужчина легко приподнял шляпу в приветственном жесте и заговорил с явным акцентом. Тут до Николая дошло, что тот, вообще-то, имеет вполне себе классическую европейскую внешность. Неожиданного собеседника можно было, не кривя душой, даже назвать красивым. Разве что в нём не хватало… Души, да, на язык просился именно этот недостаток. Оттого весь его образ отливал невысказанной угрозой. — Поль Верлен, рад знакомству. — Гоголь. — блондин сухо кивнул. — Руки по средам не жму, уж прости. — Как скажешь. — назвавшийся Верленом пожал плечами и убрал протянутую ладонь в карман отглаженного пиджака. — Через четыре минуты и двадцать секунд босс отдаст приказ взять тебя живым или мёртвым. Я бы мог исполнить его авансом, однако мне плевать на премии и прочие бесполезные бонусы. Я даю тебе фору. Беги. — Почему? — Уважаю твою потерю и понимаю ваше с Демоном отвращение к мысли быть погребенными здесь. — Поль глубоко вздохнул и сверился с часами. — Три минуты. Николай не стал задерживаться и испытывать судьбу в очередной раз. Ему и так сделали огромное одолжение, позволив сбежать. Отчего то у него промелькнула нотка сочувствия к Верлену. Вероятно от того, что подобный щедрый жест может оказать лишь тот, кто не сумел исполнить последнее желание своей луны.