Что не умеет учитель

Труп проклятия истлевает медленнее чем обычно. Вместо быстрого испарения, этот тлеет фиолетовыми хлопьями уже больше четверти часа. Годжо начал скучающе слоняться по опушке уже через минут пять. — Оно точно мертво! — Годжо отвечает даже на те вопросы, что Мегуми не озвучивал. Отвечает не глядя, горланит через плечо, потому что Мегуми продолжает следить за проклятием, вскопавшим траншею между деревьев, пока Годжо прыгающим шагом шурует к кострищу. — Просто содержит много проклятой энергии. Ты молодчина, Мегуми. Если бы промешкал... Прибавилось бы Идзити работы. — Как вообще можно было скопить столько проклятой энергии в такой глуши? На озвученные вопросы Годжо отвечает выборочно. Мегуми следит, как он надрывает хрустящую крафт-бумагу пачки с углём, как щедро сыпет его в кострище, заставляя огонь взметнуться над поваленными для сидения брёвнами и выплюнуть кружок дыма. Фиолетовый пар поднимается в небо параллельно дыму от костра. Копится под завесой, коптит изнутри, заставляя Мегуми раздражённо сощуриться от того, как странно черно через такую призму выглядит солнце. Годжо же уже зарылся в оставшиеся от туристов рюкзаки, вызывая у Мегуми тщательно подавляемый внутри приступ гнева. Оставалось надеяться, что проклятие напугало туристов достаточно сильно, чтобы они и не подумали заволноваться об утраченном имуществе. Мегуми бы следовало отправиться их искать, но ещё пару раз попинав проклятие, не думающее никуда исчезать, он лишь призвал Нуэ, надеясь убрать устроенный беспорядок. Годжо сидит перед разожжённым костром и дожаривает оставшиеся у огня колбаски. Вся опушка залита фиолетовой кровью, деревья грубыми шипастыми пнями ограждают её на подобие кольев, но плед на бревне у кострища, небольшая сумка с продовольствием и пара раскладных стульев стояли в таком порядке, будто вокруг не происходило никакой схватки. — Народ не потеряется, не переживай. Помощники перехватят, или мы отыщем на обратном пути. Мегуми, а ведь мы с тобой никогда ходил в кемпинг вместе! Наколотые на шпашку колбаски шипят жиром. Годжо не снимает маску, но и без того видно, с каким увлечением и детским восторгом он за этим наблюдает. Нуэ уносит последние переломанные стволы в кучу на краю поляны. Без дела послонявшись около неё и поправив покосившуюся палатку на лагерной площадке, Мегуми окончательно оставляет идею пойти в тихо и прохладно дышащий лес. — Может, тут кого-то убили? Или здесь находится древнее кладбище? У такого проклятия обязан быть источник. Годжо его игнорирует, одновременно активно подзывая к себе рукой. — Погляди, какая корочка! Даже прощу им отсутствие маршмэллоу. Я и тебе пожарил, иди скорее! Годжо мычит от жара колбаски, но продолжает есть, облизывая пальцы и рот от потёкшего, слишком аппетитно пахнущего после боя, сока. Кусает сразу половину, жуёт, нормально не прожёвывая, и сразу доедает оставшееся. Стонет сыто. Мегуми наблюдает за каждым укусом и разве что не считает смыкание челюстей на каждой стороне. Шее, нет, всему телу под тесной формой, жарко. Годжо наконец доедает свои колбаски. Удивлённо смотрит сначала на всё ещё протянутую к Мегуми шпажку, а после и на него самого, не притронувшегося к еде. — Не любишь копчённое? — Не люблю брать чужое. — Брось. Эти ребята так испугались, что даже если вернутся, и куска в себя впихнуть не смогут. Иногда не критично нарушать правила! Он снова облизывает губы. Они всё ещё немного жирные, пламя играет в этих уляпанных уголках, как обычно любое светило играет на гладкой плёнке бальзама. Во рту Мегуми становится мокро. План действий для таких экстренных ситуаций прост: опустить взгляд, принять нейтрально-недовольную позу, заговорить о работе. Годжо продолжает смотреть на него и улыбаться, намеренно ничего не замечая. — Мегуми, ты такой строгий. — Потому что вы слишком расхлябаны. — А если скажу, что спланировал эту миссию за две недели, сводя твоё расписание со своими командировками, чтобы поговорить именно в такой романтичной обстановке? С громким чавком Годжо доедает предназначавшиеся Мегуми колбаски. Даёт ученику время осознать, но он, вновь, может только холодно пялиться на то, как Годжо по кругу облизывает губы. Мегуми выпускает вздох после долгих десятков секунд, когда вообще не дышал. — О чём вы хотели поговорить? — держать холодный тон сложнее всего. Делать вид, что не интересны чужие глаза, чужой рот и чужие поступки — Мегуми настолько профессионал в этом, что начинает сомневаться в собственной компетентности. Годжо откидывается на стул. Хрупкие металлические ножки скрепят друг о друга и проваливаются в рыхлую землю, но Годжо без труда удерживает равновесие. Держать лицо, когда Годжо тоже так откровенно на него пялится — задание, которое Мегуми ни разу не проваливал. Успех? А может, стагнация? — В этом весь Мегуми. — Годжо глубоко вздыхает. Мегуми не чудится, он точно знает, что в этом вздохе нечто наиболее близкое к разочарованию. — У меня нехорошее предчувствие в последние дни. Я уже слетал к Юте-куну, чтобы предупредить его, теперь пришло время тебя. А то ещё начнут говорить, что я тебя не выделяю. За воротником проступает пот. Он жарит прямо под колкими, холодными от опустившегося на лес вечера мурашками, которые Мегуми впустую пытается прогнать, сжав кулаки. Нужно дышать. Но воздух с трудом проталкивается в горло. За все годы накопилось слишком много всего, о чём Мегуми требовалось предупредить, так что теперь им трудно говорить, всего этого не задевая. Годжо роется в карманах, а потом довольно хмыкает, разворачивая новенькую пачку жвачки и забрасывая в рот сразу половину подушечек. Мегуми успевает определиться с вопросом. Годжо не понравится его выбор, но Мегуми не самоубийца спрашивать остальное. — Раз вам потребовался Оккоцу, дело совсем плохо? — Может, да, а может я просто решил навестить ученика. — Годжо равнодушно пожимает плечами и поднимает глаза к небу. Мегуми не ведётся. Пользуется свободой от его взгляда, чтобы самому впиться глазами в его лицо. Такое же как обычно: расслабленное, наглое… Задумчивое? — Юта стал таким странным. Спросил, не из-за проблем ли с девушкой я прилетел его просить за всеми присмотреть. И в кого у него такое ужасное чувство юмора? — Риторический вопрос, я надеюсь. Мегуми отворачивается к огню. Годжо жуёт свою жвачку с совершенно отвратительным звуком, от которого Мегуми лишь сильнее думает о его губах, зубах и слюне, хотя должен думать о надвигающейся опасности. — С нами может случиться что угодно, но не с вами. То есть, теоретически это, наверное, возможно, но поверить в такое трудно. — бормочет он спустя так много времени, что небо успевает стать на тон темнее. Годжо перестаёт жевать. Уголёк в кострище растрескивается и подаёт столб искр, раскрашивающий тишину. Годжо бросает жвачку на только что расколовшееся место, заставляя её оглушительно шипеть, и смеётся сам: коротко и неискренне. Мегуми просто рад, что не видит этого движения, потому что зажмуривается, как распоследний трус. — Забудьте. Просто дурная мысль вслух. — А мне понравилось. Кажется, я наконец понял, почему Мегуми так любит работу. Годжо стягивает маску. В жёлтом свете его глаза странно зеленоватые, будто зеркалом отразили радужку Мегуми. Этим они похожи. Этими въедливыми взглядами только друг на друга. Тело проклятия вдруг издаёт протяжное сипение. Завеса трескается и спадает одновременно с тем, как окончательно выдохшийся проклятый труп растворяется в воздухе. Вместе с тем на поляну возвращаются звуки леса, и Мегуми осознаёт, как неестественно тихо было до этого. — Миссия выполнена. — сухо констатирует Мегуми и направляет затёкшие от стояния ноги в сторону леса. — Нам нужно найти пострадавших... Не успевает сделать и шагу. Годжо перехватывает его за спинку пиджака, тут же отпуская, когда Мегуми поворачивается, чтобы оттолкнуть его руки. — Со мной много что случается. — Годжо не договаривает. Сверлит взглядом, ловит паузой, как удавкой. Сдаётся не сразу, поправляет собственноручно сбитый пиджак на теле Мегуми, чтобы он не топорщился над ремнём. Закончив, не убирает руки. Мегуми горит похлеще углей, всё ещё краснеющих в подступающем вечере. — А романтическая обстановка только всё это подстёгивает, знаешь ли. Что тут ответить? Куда ещё спрятаться? В глазах Годжо отражаются лес, небо и Мегуми. Мегуми его целует. Притягивает к себе, заставляет замолкнуть. Под пальцами тугой, но гладкий по ткани, воротник, в суставах — пульс, резонирующий от адреналина. Губы у Годжо прохладные, со вкусом жвачки, которую он только что сжевал. А у Мегуми все руки занемели от прошедшего от этого простого касания тока. Он отстраняется. Просто отпускает чужую форму и стирает фантомное прикосновение со своих губ, едва не промахиваясь пальцем. Случайно оцарапывает губу ногтем, но не чувствует жжения. — Самое время сказать, что вы имели в виду не это. — Пытается быть независимым, казаться опытным, потому что Годжо безусловно такой. Но когда смотрит на учителя, тот трогает свои губы пальцами в крайнем изумлении. Глаза раскрыты с любопытством и удивлением. Ни капли смущения, но и не капли самодовольства, будто он сам не знал, на что Мегуми толкает, но ни о чём не жалеет. — Так вот как это, — наконец бормочет Сатору и, вздёрнув на Мегуми взгляд, улыбается так, будто Мегуми показал ему сейчас нечто крайне занимательное. — А я думал, это не отличается от прикосновения к коже. У Мегуми занимается головная боль. Раздражение колется под черепушкой, будто весь адреналин разом обратился в гнев и озноб. — Прекратите паясничать. — Мегуми на треть зол, на треть смущён, поэтому повышает голос. — Ещё скажите, что никогда ни с кем не целовались. — Если скажу, не поверишь? — Конечно же, нет! Вы взрослый, вы же по улице не можете пройти, чтобы вам не пытались втюхать номер! Это-то с вами случалось! Годжо невинно склоняет голову. Смотрит на Мегуми щенячьими глазами, и тот выходит из себя, цыкает, плотно сжав руки на груди и отвернувшись в пол оборота. Это невыносимо. Он всё ещё чувствует фантомное, зацикленное на бесконечный повтор давление на губах, и этого мало. Как подсмотреть в замочную скважину. Слишком мало деталей для губ, которые он сжирал глазами так долго. Годжо осторожно берёт Мегуми за край формы, дёргает его, привлекает внимание. — Мегуми, твой пиджак такими темпами порвётся. — Так не дёргайте его. — Как я могу, вдруг Мегуми бросит меня посреди урока? Мегуми не выдерживает. Эмоции переполняют, сбоят программу. Без нежности и прелюдии, он вытягивает Годжо из кресла, прижимая к себе и целует, ломясь в наконец замолчавший рот. Его губы прохладные. Упругие. От кожи Годжо исходит сладковатый, сложный запах. Чужие губы не открываются, лишь легонько прижимаются, едва уловимо порхая вокруг его языка. Руки колятся, обнимая чужое лицо. Спина ощущается затёкшим монолитом, пока потянувшиеся к нему руки Годжо обтекают его плечи, как ласкающие волны. Мегуми на мгновение открывает глаза. Не зря у переносицы давило: Годжо так и не прикрыл веки, и в его окаймившимся легчайшим румянцем взгляде читается восторг вперемешку со смятением. — Глаза, сенсей, — шепчет Мегуми почти не своим голосом: низким, вкрадчивым и направляющим. И едва не задыхается прямо ему в рот, когда Годжо послушно их закрывает, мгновенно прижимаясь ближе телом. — Откройте рот. Не так широко… Годжо хихикает, и Мегуми торопится нырнуть во влажную мягкость. Обвести язык, изнанку губ, пройтись по уздечке, ловя миг, когда лопатки Годжо вздрагивают и сводятся к позвоночнику. — Повторяйте, — направляет без особой нужды, скорее чтобы перевести дыхание. Годжо повторяет манёвр, жмётся ближе, вплетая руки в волосы, а другой продавливая линии талии Мегуми. Способный ученик. — Так? — его голос звучит восхитительно, когда он шепчет на грани сбитого дыхания. Не отвечая, Мегуми хватает его подбородок и направляет к себе ближе. Годжо постанывает от всех манипуляций так ясно и бесхитростно, что Мегуми ощущает уходящую из под ног землю. Годжо быстро смелеет. Стоит Мегуми чуть задействовать зубы, и в следующий миг Годжо уже оттягивает его нижнюю губу, едва не прокусывая плоть. Стоит начать игру языками — и он подхватывает, вламываясь в его рот с удвоенной силой, ластясь везде, куда умудряется дотянуться. Мегуми уже собирается отстраниться, когда Годжо плотным кольцом сжимает губы вокруг его языка. Обцеловывает не торопясь, посасывает нежно и настойчиво. Монолит в спине сменяет ярким и плавким уколом удовольствия, и Мегуми выдыхает на грани стона, до боли волосы на затылке сжимает, отдаваясь удовольствию. Наконец отстраняется, тяжело дыша. Годжо тут же открывает игривые глаза, облизывает губы. Наелся? Мегуми бы смутиться, разозлиться или хотя бы стушеваться. Но вместо этого он берёт лицо Годжо обеими ладонями, и мокро чмокнув распухшие их стараниями губы, низко бормочет: — Отлично, сенсей. А теперь не смейте повторять этого ни с кем, кроме меня. Это ваша плата за обучение. — Продешевил, Гуми. Мог бы потребовать куда больше.