Санаторий

Прошло 14 дней.

На обещанные мне воспитателями выходные, в которые мои родители должны были приехать, они не приехали. С моим братом в одну группу меня тоже поместить не получилось из-за возраста. Мне приходилось выживать среди настоящих психов. Без родителей ребёнок беспокоится, думает, что становится брошен, и я боялась, что мы с братом тоже оказались на неопределённый срок брошены. Я не знала, что такое неделя, что значит "ещё неделю, и всё закончится"? Просто доживала свой срок, стараясь не закрыться. С каждым днём в старшей группе прибавлялось детей, и в один такой злосчастный, прибыли двое детей 12 лет — брат и сестра. У них на двоих был кнопочный телефон, который они прятали от воспитателей. И почему-то именно я им и не пригляделась среди остальных сверстников, хотя, какие мы сверстники, когда они на мой возраст старше меня. Эти двое меня дразнили, толкали, обзывали, чаще всего пацан, но его сестра не пыталась меня защитить. Однажды он напугал меня серёжкой от ольхи, и сказал, что это червяк. Ребёнок чаще поверит старшему, чтобы он ни сказал, тем более, что я не знала, что такое эта пушистая серёжка. Он кидал мне эти штуки за шиворот, в капюшон, в волосы, а на мои визги и вопли воспитатели лишь шыкали на меня, и наказывали, ставили в угол. Почему я всегда становилась крайней? Я так же, как и все, подчинялась режиму, старалась ничем не выделяться, ни с кем не дружила, не общалась, могла за себя постоять, но всё равно, чем-то цепляла остальных. Старшики меня не оставляли, они ставили мне подножки, как и поносяший мальчик, они смеялись над моей семьёй, надо мной. Это невыносимо.. Я всё чаще засматривалась на дырку в заборе из металлических прутьев. Однажды, на прогулке, за одной девочкой пришёл её папа, и после разговора с воспитателем, он вышел с этой самой девочкой через эту дыру. Я клянусь, я уже надумала сбежать туда же. Я сидела за тем большим дубом, о который прижала Сашу, и из раза в раз смотрела на эту дыру, и куда ведёт дорога за ней. Вокруг лес, деревья, но.. Мои родители?.. Они ведь будут меня искать. Нет, не могу... Не могу только из-за них, и они ведь сказали, что это не на долго, только глазом моргну, и они уже здесь.. Никто из детей со мной не играл, никто на меня не смотрел, и я нашла свой укромный уголок на песке, где не видно трухлявого двухэтажного здания санатория, где не видно детей, злого воспитателя.. На песке я выложила из шишек и травы красивое место для.. Не знаю, памяти? Ради кого я всё это терплю? Написала "мама", и смотрела на это детское творение. Походило скорее на могилку, но что ребёнок знает о подобных сравнениях? На детской площадке стало тихо спустя какое-то время, но я не придала этому значения, пока второй мальчишка, который задирал меня вместе с Сашей, не заглянул за дуб, и не напугал меня своим появлением, крикнув: — Вот она! Я услышала торопливые шаги, и рядом с ним появилась светловолосая злющая воспитательница. — Вот ты где! Мы тебя одну ждём! Ничего про мои творения она не сказала, но на следующий день от моего творчества ничего не осталось. Вскоре нас ждала долгожданная дискотека в большом длинном зале, где крутили песни, и дети плясали. Но танцевать я не особо умела, любила, но чем старше становилась, тем я смущалась всё больше танцевать при родителях. А в санатории, понимая, среди какого окружения я нахожусь, у меня просто отключился мозг, и я танцевала как чувствую, и не обращалась ни на кого внимания. Чаще это были просто энергичные скачки по всему залу. Тут меня останавливает за локоть та светловолосая воспитательница, с укором сверля мои глаза, говорит: — Что ты как кобыла скачешь? На месте танцуй! На месте? Серьёзно? От подобных ограничений меня пробирало до костей, я ненавидела никаких рамок, я ребёнок, я не знаю и не хочу следовать правилам, если им не подчиняются другие. А другие подчинялись. Или стояли в углу в наказание. Моих наказаний было меньше, чем у мальчишек, но когда у тебя отбирают сладкое, это самое страшное! А мои конфетки.. Которые, купили мне родители, воспитатели раздавали всем. Почему? Конфеты нам давали не каждый день, и у каждого было всё своё, но, чтобы так.. По-зверски разбирали мои вещи.. Я не была жадной, но в санатории всё воспринималось по-животному. Каждый цеплялся за свои вещи, спал с ними, прятал всё что мог. Мои вещи часто пропадали, моя любимая кукла! Я так и не смогла её найти, кто-то украл её. Я сама ни за что не брала ничьи игрушки, это не детский садик, где все игрушки общие, здесь за любую игрушку старшие дети откусят руку по локоть. Я только находила какие-то игрушки в песке по пути в баню. Нашла фигурку Дональда Мак дака, но она давно валяется где-то у бабушки в деревне. Я рыдала в санатории каждую ночь, глядя на закрытое шторой окно, под которой лежал Никита с проблемами с животом, повёрнутый ко мне спиной. — Рёва-корёва. — посмеялись у меня ща спиной 12-летние брат с сестрой. Послышались шаги, ко мне подошли воспитатели. — Ты чего ревёшь опять? Слышишь? Я повернулась, утирая слёзы. — Я хочу к родителям... Зря я это тогда пролепетала, поскольку до конца моего прибывания там, те старшие дети постоянно напоминали мне о моей слабости перед ними, о том, что я плачу по маме с папой, что я жалкая... Не могу им двоим дать отпор. Они пихали меня, ставили подножки... Однажды, на прогулке я увидела группу совсем малышей, оторвалась от своей группы, и подбежала к Вове. — Вов, как ты? Всё хорошо? Тебя не обижают? Он помахал головой, маленький мой братик, смотрел на меня такими удивлёнными глазами, он, наверное, и не вспоминал обо мне. — Нет, а тебя? Я наклонилась, держа его за плечи, прошептала совсем тихо: — Я.. Каждую ночь плачу, чтобы нас скорее забрали отсюда.. Только.. Никому не г-.. Меня взяла за шкирку злая воспитательница, и подтолкнула обратно к отряду. Меня затрясло, я снова едва сдержала слёзы, оборачиваясь на брата. Наконец, наступил тот день, когда мой кошмар закончился и родители приехали за мной и братом. Я заикалась ещё полгода, родители не понимали, что со мной, и почему я каждый раз, когда заикаюсь, прихожу пить воду, у меня трясутся руки. — Мам, п-п-п-представляешь, по телевизору.. — Настя, ну что ты? Почему заикаешься? — почти с какой-то агрессией произнесла мама. Я замерла. — Н-н-н... — вздохнула. — Не знаю... В один момент я снова пришла на кухню попитт водички, и что-то рассказать родителям, и заметила, что в предложении ни разу не заикнулась. На время я забыла всё, что было со мной в санатории. Сознание абстрагировало меня от этих травмирующих воспоминаний, и я просто была ребёнком, поступившим в первый класс. Про мои рассказы спустя 10 лет, мои сверстники ужасаются, узнав, что я пережила, будучи маленьким ребёнком. Каково было мне выживать среди таких диких детей. Только самой стать такой же дикой. И эти воспоминания раз так в полгода преследуют меня, напоминая о тех ужасных событиях. Мне уже 19, но до сих пор, я просто не представляю как кто-нибудь другой на моём месте, остался в порядке с собственным разумом. В 6 лет ребёнок не может быть ни физически, ни морально сильнее ребёнка старше его даже на 3 года. Поэтому в лагерях идёт колоссальное разделение детей от 6-8 лет, от 9-11, от 12-14 и так далее. Я знаю это, потому что на первом курсе мне захотелось стать вожатой, не припоминая событий, которые я когда-то пережила в месте, похожем на лагерь. Но если это и был лагерь, то только для детей-заключённых.