Революция в прямом эфире

Убей, сожги и задуши

И прозу, и стихи свои.

Не дай в животной целине

Восстать и восходить оне!

I

Сейчас люди живут в мире и идиллии, и при любых конфликтных ситуациях мы стараемся урегулировать их сотрудничеством. Это всё ещё не утопия, но никто её и не просил, учитывая то, через что прошло человечество. Хотя многие сейчас не помнят, а то и не застали время, когда кровопролития ради справедливости и свободы происходили чаще, чем поход в школу. Я, честно, не помню, откуда знаю историю, которую хочу поведать: память стала больно избирательной. А голова пустая уже, деревянная. Не могу обещать виртуозных литературных оборотов, впрочем, это и так видно по моим поэтическим потугам. Праздники — значимая часть нашей жизни. Современные люди часто придают им лишь символичный смысл либо же считают их временем для досуга. Однако эти суждения ошибочны. Праздник, напротив, похож на швейцарские часы и контролирует человека как маленькую часть большого механизма. Праздник подчиняет людей определенному порядку. В праздник люди убивают условное прошлое, создавая условное будущее. Так и эта история начинается с убийства прошлого. То был один из погожих дней, которые остаются незамеченными в городах. Тихие поля, просторы, и нет людей, нет крови. Это было непривычным и странным. Но не для местных. 30 сентября — именины у Эльмы. Дом её семьи был маленький, каменный, «никто уже не помнил, кто его построил». А на всём полу разложен скромный ковёр: а то «по битой плитке совсем не походишь». Но выбивалась из этой уставшей, измученной обстановки небольшая картина на стене. Конечно, выцветшая, однако всё ещё красивая. Днём помещение освещала улица, а ночью ставили свечи, если сильно требовалось. — Эльма, наконец ты вышла! — наверняка женщина лет пятидесяти воодушевлённо взвизгнула, глядя на дочь. — Не кричите, мамочка... — юное лицо в тот момент было обыкновенно равнодушным, как мне кажется. — Прости, дорогая, ты же знаешь, что я просто очень сильно тебя люблю, — женщина наклонилась и осторожно поцеловала голову Эльмы. — Ты будешь уалибах, ведь? — Вы знаете, я терпеть не могу эти пироги, так зачем же к каждому празднику вы унижаетесь перед соседями, чтобы нашкрябать продуктов? — думается мне, что в её голосе слышалась печаль. — Так уж унижаюсь! — с гордой обидой пробубнила бы любая мать. — Да и негоже тебе не любить уалибах. — Прекратите, тошно ведь. — Точно, ты лучше к Зигоеву сходи, я с него оставшихся благовоний запрашивала обратно. Там уж и с Ромой пересечёшься, верно... должен был уже с овцами кончить. — Я его сегодня утром не видела на поле, покуда за водой ходила. — Ну вот и поди на свет, небось шатается где-то! Эльма не стала препираться, вышла, захватив мамину накидку. В тот день дул тёплый ветер, щекоча лицо своими заигрываниями. За калиткой раздавались чужие разговоры и мычание коров. Стоило выскочить наружу, как взгляды посыпались. С беспристрастным видом Эльма всё же причапала к дому Зигоева, наверняка удерживая накидку от падения. Она хотела было постучать, но её опередил вышедший мужчина. — Та я что-то сначала не понял, чего ты тут забыла, а теперь не понимаю, чего я не понял этого. — Вы пьяны? — Да отчего мне не быть пьяным? Вчера плясали все, вот араки и налакался в ночь Тугыра. Ай, точно, вы ж не ходили. Не дело, в следующий раз будьте, — он игриво пригрозил пальцем. — Сами знаете, отчего не ходили: не жалуют нас, — после наступила пауза. У неё появлялась злость на душе каждый раз, когда знакомые делали вид непонимания отчуждённости Хетагуровых, и каждый раз, когда камни в голову летели Хетагуровым всё активнее. — Вы небось с дядей Тухаевым пили? — наверное, в тот момент в уголках губ загорелась радость. — Ну пил с Тухаевым, да в чём же дело, Эльма? — Вы ведь цапнулись с ним с неделю назад, волка не боитесь? — взгляд ровный, смиряющий мужчину. — Цапнулся, но от большой любви. Он ведь как скажет, что хочешь из Сарватты съехать в цивилахцию большую, я чуть не откинулся. — А вы отчего цивилизации большой боитесь? — Ты лучше в это не лезь, а то гляди: сгубит душеньку как мамку твою. — Вы о ней не говорите плохо, — остатки задорности сползли с губ. — Не обижайся. Хетагурова-то хорошая чызг, да мужегубка. Ты ведь за благовониями? Дай принесу, — крепкий мужчина скрылся в проходе. Девушка сглотнула и уставилась на забор, откуда доносился ор соседских кур. Как она жаловалась, что каждый раз всё сводилось к одному: мать — мужегубка, цивилахция — сгубила. Отчего же ей не жаловаться. Поведение Эльмы регулярно вынуждало делать поспешные выводы о ней самой, оттого и текли по улицам и проулкам слухи, мазали прежде чистое имя девушки, как свежие ворота густым дёгтем... — На, держи, — Зигоев протянул коробку с бренчащими склянками. — Больно нарядная, — добавил он мимоходом. — У меня именины. — А до шестнадцати далеко? — Пятнадцать в августе исполнилось. — Ну ты смотри: окна, двери запирай, а то девка красивая ты, — мужчина несвойственно хихикнул. — Запру, — отчиталась привыкшая Эльма. — Здравствуйте, дядя Зигоев, — раздалось строго из-за спины. Стукнувшись головой, девушка чуть не уронила коробку, а, обернувшись, увидела Рому. — Ты уже забрала благовония, Эльма? Пойдём, — он без спросу взял коробку со склянками. Ребята быстро развернулись и, попрощавшись с мужчиной, вышли с его двора. Они долго шли молча, пока не стали приближаться к стаду их овец, которое было поодаль от дома Хетагуровых. — Где утром был? — Секрет, потом скажу, — он заходил вприпрыжку. — Какой подарок ждёшь? — Не знаю, я хотела бы... — Эльма иступлённо умолкла. — Что? — Рома принялся подначивать девочку, чтобы та договорила. — Я хотела хотя бы в именины выехать из Сарватты... в цивилизацию. — Нет, ни за что, — вся его шутливость мгновенно улетучилась. — От чего?! От чего меня все пытаются предостеречь?! Мне никто никогда не соизволил сказать, чего такого ужасного там! — Эльма, с её же слов и по моим воспоминаниям, редко повышала тон, но это был именно тот выходящий за грань случай невероятной обиды и досады. Роман хотел ей ответить, но девушка пригрозила пальцем. — Во всех тех книгах, что здесь были, города представились мне вершиной развития общества. Там и медицина, и гуманизм, и технологии. А здесь? Здесь что?! Я даже матери здесь помочь не могу! — Ты начитана, Эльма... — он положил руки на плечи девушки, наклонившись и глядя в глаза. — Начитана? Только если по принуждению. Да и так. Чуть там, чуть эдак. Здесь знание — порок. — Это правда, не любое знание благо, здесь уж тем более. Но всё же ты судишь по книгам, а они, даже если не утаивают полной картины мира, написаны раньше. Значительно раньше. Порядки уже давно переменились, там, в городах человеческая жизнь приравнена к половинке патрона. Они резко остановились. — Пахнет кровью, — внезапно заметила Эльма, стоя у забора. Рома внимательно принюхался, о чём-то задумался, а после, поставив наземь коробку, перелез прямо к овцам. Отметив вмиг тёмное пятно, девочка предупредила, указывая на лужу: — Не заляпайся! Роман, раздвигая животных, запачкавшихся в крови, тяжко нахмурился. Вовсе необязательно было видеть, на что смотрел он, чтобы понять: — Мертв, ягнёнок совсем, — сморщившись, продолжил: — Прирезан. Я говорил твоей матери, что загончик не рядом с домом к добру не приведёт. — Не ругай её, ей землю без платы дали, отчего же не взять, когда на пропитание едва хватает. — Не ругаю, да ягнёнка жаль. — Одним больше, одним меньше. Он бы всё равно умер молодым. — Вопрос в том, насколько молодым. Ведь можно и глаз не открыть и обнаружить нож под сердцем, а можно и потомство дать, и блага, если жизнь деятельная. В общем, пойдём, отнесём его в «город»... — между ними проскочила толика грусти. — В «город»? Ты правда хочешь отнести обыкновенного ягнёнка в город мёртвых? — она не смеялась, напротив, была серьезна, как кажется, но непонятливость слышалась в её речи. — Хотя забудь, я не хочу повесить тяжкую гирю на твоё юношеское сердце. Позже с ним разберёмся... — Не списывай себя со счетов, ты старше всего-то на полтора года. Ещё пропилив взглядом мертвичину, Рома перескочил обратно и, подхватив коробку, потрепал девочку по голове. Стремглав не то дойдя, не то добежав до дома, Эльма сбросила на тумбу мамину накидку. — Доброе утро, тётя! — едва ли на входе встал Рома. — Ну проходи-проходи, — женщина выскочила из-за прохода и принялась толкать Рому, — чего встал как вкопанный. — с повторным движением она закашляла, отстранившись от него. — Вы в порядке? — Эльма мгновенно прильнула к матери, удерживая её за локти для равновесия. — Я сделаю вам отвар... — Не нужно, я просто поперхнулась, — она крепко держалась за дочь. — Пошли уже есть, молодёжь, а то мнётесь тут. — А благовония? — Оставь их на тумбе. — Постойте, мы должны кое-что сделать, — беспокойство спало с лица Ромы. Он резвым движением вытащил из-за спины фотоаппарат. — Самый молодой, что нашёл в деревне. Сделаем фото младшенькой Хетагуровой? — Рома улыбался во все тридцать два зуба. — Меня? На это? — А кого же ещё? Это полороид! — мать Эльмы также воодушевилась. Не успела Эльма и слова вставить против, как Рома уже применялся к фотоаппарату. — Ну что ты как Снежная королева, улыбнись. Повинуясь, девочка несвойственно ей подняла уголки губ. Позже Рома мне сказал: «И даже так веселость казалась ей к лицу». Спустя несколько секунд вышел снимок. Изображение не высшего качества, но оно всё же заставило что-то да ёкнуть на душе у Эльмы. Рома осторожно вручил фотографию девочке. — Попозже сделаю раму — поставим красиво. — Отлично, тогда я сейчас выйду минут на пять по делу и вернусь. — Иди, джигит-голубчик, — с уходом Ромы мать продолжила. — А мы пока накроем, да, Эльма? Как заворожённая, глядела девочка на фото. Прибрав стол, поставив блюда, она всё ещё временами хватала его с полки, чтобы вновь посмотреть, запомнить этот момент в каждой микроскопической детали. Эльма с матерью уже собиралась присесть в ожидании Романа, как тут постучали. У матери в глазах появился такой дикий запал, который, как казалось Эльме, она в жизни не видела и который её напугал до коликов в животе. — Не стой здесь, доча, поди в кухню, а я пока побеседую с пришедшим, может, приглашу за стол. Но прежде моего веления не показывайся, брысь! — с лаской она погнала «дочу». Не думая ослушаться, девочка спокойно вышла из прихожей, захлопнув дверь. Хотя желание матери сделать гостем её именин не пойми кого побеспокоило Эльму, она решила, что не стоит печалить женщину. — Ох, здравствуйте, вы, я полагаю, солдат? — не все звуки Эльма слышала чётко, но смысл улавливала. Неизвестный говорил куда менее внятно, так что его ответа девочка не поняла: — Вы есть революционер? Я знала одного революционера, давно, он был прекрасным человеком, да умер небось... — из-за двери послышался резкий рывок. Голос уже становился отчётливее и приближался. Эльма спряталась за «хлипкий, уже доживающий свой век» шкаф. «Солдат-революционер» явно прошёл в кухню, напирая на мать девочки. — Че насчёт идеалов? — грубо, злобно, неблагодарно. — Всё хорошее поддерживаю, а всё плохое отрицаю... — как сказала Эльма, голос матери дрожал, но словно не от страха, а от какого-то безумного благоговения, захватившего лицо женщины. — Да это ведь как посмотришь, мать. У одного и трава будет зелёной, а у другого — жёлтой! А правы окажутся оба. Девочка заметила из-за шкафа аппарат, который держал незнакомец в руках прямо перед матерью. Он что-то безумно сильно напоминал, и когда Эльма напрягла память, то вспомнила о «телефоне», однажды нарисованном Ромой. Через мгновение же девочка сжалась. Как маленькая куколка бабочки, пытавшаяся не раскрыть свою суть, она ушла вглубь угла, сдерживая порывы нервного дыхания. Под второй рукой развернувшегося солдата Эльма разглядела ружьё. Незнакомец стоял так, что пуля бы полетела прямо в шкаф, выстрели он сейчас. — Всё и есть одно... — ответила мать после долгой паузы. — Кроме тутошнего, тяжко мне здесь, голубчик. — Ну, бабка, че ты ноешь, — он говорил с ухмылкой, продолжая наводить телефон на женщину. Взгляд солдата сменился с насмешливо-унизительного на яростный, плещущий желчью. Гримаса жуткая, нечеловеческая. Он обратился к своему аппарату: — Согласитесь, никто бы не захотел жить среди них, будь у нас выбор места рождения. Вот, баб, — он перевернул устройство в сторону женщины, — ты хоть «Секс на паперти» читала? — он готов был разорваться то ли ревом, то ли гоготом. Мать, будто не замечая приближающейся опасности, в отрицании дёрнула головой. — Эй ты!.. — он отыграл маску разочарования. — Никакой культуры в этих горах... Эльма перестала чувствовать собственное тело, являясь лишь зрителем. Как зрители трансляции в телефоне солдата, она задержала дыхание. Револочье, выставляя свою гордую грудь и выбивая по ней свой тупорылый гимн кулаком, любило издеваться над людьми на потеху такой же нечеловеческой революционной публике. Девочка почти что срослась с паутиной в угле, с крошками от хлеба, с остатками крошившейся краски. Не внимая непонятным смешкам солдата, женщина стояла, высеченная отчаянным наслаждением: — Франц... Франц!.. — мать Эльмы, будто увидев Господа, смотрела как-то между солдатом и чем-то большим. Смотрела на лицо револочья и видела уже давно убитое спасение. Смотрела и видела потерянный рай, знакомый каждому, кто на собственной шкуре прочухал гнилость борьбы за высшие ценности — свободу, демократию, гуманизм... Свобода, свобода, свобода. Вместо испытания предсмертного страха женщина билась в мучительном экстазе. — Ты, видать, совсем покалечилась башкой, — восклицания женщины совсем огорошили солдата. — Хара пялить с такой рожей, будто богу молишься, — он обратно перевернул устройство к себе. — Во придурошная, правда? Смотрите внимательно: щас будет шоу... Баб, ты че ж, верующая шаманка? — глянув в телефон, исправился: — Тьфу! монашка! Игнорируя самого солдата, мать плакала навзрыд, утопая в утопии. Револочье вздохнуло, понимая, что разговаривать с женщиной уже бесполезно. Он опередил телефон о вазу на столе. Отойдя, вынес ружьё. Впритык. Оглушающий звук. Глаза заплыли болью, и слезами, и потом. Эльма завилась, схватив рукой стену, вся измазалась. Взгляд девочки затуманился, она потупилась. Впереди уже вместо родного, любимого и лелеемого ею человека — нечто. Череп, поделенный на многократное число частей, да странная масса. Солдат принялся бить уже несуществующее тело, словно от этого что-то да будет. Животная рожа, расставив свои копыта, залилась ором. Весь красный, он осознал, что запачкался в размазанной голове. Черты лица ребёнка исказились, поразив каждый нерв девушки. Ладонь давила на зубы, закрывая рот, удавленный бесслышным хрипом. Ноги дрожали, держась лишь на желании... В туфлю забился таракан. Мелкий, нервный, без одной лапы, но живой. И Эльма с застывшей кровью старалась не убить живого. Как револочье вышло из дому, буркнув что-то в вестника смерти, девочка грохнулась на пол, тыча взглядом в мать. Ребёнок молчал, внешне выглядел апатично. Но душа буйствовала. Уже после Эльма сказала мне, что не помнила, сколько так сидела. К ней пришёл Роман. Он вскрикнул, а затем в паническом бреду принялся звать девочку. — Эльма!.. — призраком он метался по комнате, прежде чем увидел подол юбки. — Эльма... — голос успокоился, Роман помял её плечо. — Нам нужно уходить, — с глубочайшей виной он сглотнул. — Мы... мы не можем ей больше ничем помочь... — Роман потянул девочку под локоть, осторожно выволакивая ту на улицу. Дворы были пусты, но где-то недалеко ещё слышалось месиво людей. — Стоять! — взорвалось из-за спины. — Не подойдёте — убью! — пара медленно развернулась. Их поджидал другой солдат, в сухом мундире. Роман и Эльма рыськом подошли к солдату. — За мной! — брови неизвестный хмурил, однако руку на курке не держал. Он вывел Эльму с Романом на площадь. Разговаривали несколько человек. Один — главный, остальные — подчинённые его. Девушка выцепила глазами своего палача. Улыбаясь, он выслушивался перед главным. На мундире виднелись брызги крови, совсем помутневшие, а с него самого капала вода. Он явно умылся водой, не смывая при этом крови. Словно для приличия окунулся, мол, «товарищи, такие злые татары! Клянусь, слегка подрал одного, а стоять с кривокрасной рожей стыдняк!» — Командир, остались ещё местные! — обратился к главному сухой мундир. Главный степенно развернулся смешным и неподходящим ему поворотом. — Отрадно это слышать... — он пересекся взглядом с Хетагуровой. Её треклятое, васильковое платье с кружевными, пошитыми то ли цветами, то ли бабочками, расплывающимися в белесом блеске, имело прямоугольный вырез на груди, так сильно пытавшийся сделать из неё подобие взрослой женщины. Это платье лозой заполонило моё сознание на долгие годы как проклятие и благословение. — Господин-товарищ, к остальным их? — ухватил внимание главного палач. — Обожди, сейчас решим, — он не отрывался от повзрослевших глаз. Её взгляд напоминал ему больно знакомую яростную пустоту. И так обидно оттого стало главному за что-то почти забытое, закопанное на дне души, что-то там долго колыхавшее обескровленное сердце. — Пойдёте? — начал издалека главный. Не поняв, кому адресовался вопрос, ответил Рома: — Не подходите к нам. Вы не понимаете нашей жизни, мы — вашей. Мы не планируем вам мешать. Просто уйдём. Ретритизм. Знаете?.. хотя я не знаю, кто вы — и либералы, и консерваторы, и социалисты, и прочие серо-буро-малиновые — все вы на одно лицо, — он трепыхал грудью, как уставший конь, закрывая собою девочку, что показалось главному крайне умилительным. — Что же вы так дрожите? Не беспокойтесь, вам никто не навредит. Похоже, что юная... — он напрягся, подстраиваясь под миллитарье, и прогнулся: — Гражданка совсем не понимает и не принимает происходящее. Не так ли? — он улыбнулся ртом, сопереживая девушке глазами. — она ваша сестра? Вы совсем не похожи. — Мы не кровные, — выплюнул защищающую полуправду Роман. — Эльма!.. — девочка вышла из-за спины друга. — Я не знаю, как вас зовут, — девочка обратилась не то к главному, не то в целом к группировке. Главный, внешне умилённый, внутренне обеспокоенный, произнёс: — Тарас Ананкин, — его подчинённые оглянулись, огорчённые поступком главного. В моменты находов в группировках не было принято называть своего имени: вдруг кто из похищенных захочет тебе потом нож до аппендикса загнать, а с именем отрыть человека вгоразд проще. — Мою, мать перемололи в труп. Голову размочили прикладом, — главный принял серьёзное выражение лица после этих слов. — Просто так, — губы едва разлипались. — Кто? — хотя он сверил взглядом девушку, вопрос предназначался подчинённым. Погодя несколько секунд, вышел мокрый мундир: — Я, господин-товарищ. Женщина хвора головой уже была так, что опасна стала. Да и не нашего течения. — Правда? — Истина такова. Однако я не видел гражданку в доме убитой мною женщины. — Сошла ли она с ума? Да, — выскочила вновь девочка, удерживаемая Романом. — Была ли она опасна? Нет! Она едва ли на ногах стояла! — взорвалась Эльма. — И что же? На чьей стороне правда? — в действительности ответ на вопрос был уже готов с момента прихода ребёнка. — Решил! — он улыбнулся лишь губами. — Вы молодец, товарищ Граж! — он похлопал мокрый мундир по плечу. — Послужили на славу свободе и избавились от обременительного груза! — он стал отходить от палача, как вновь столкнулся взглядом с девочкой. В мгновение ока в глазах её сквозившая злость сменилась страхом, она закрыла лицо, вскрикивая. И прежде чем кто-то попытался понять шок девочки, Тарас подошёл к мокрому мундиру, направил пистолет, нажал, выстрелил до осознания, моргнул от брызг. Он сохранил беспристрастие с трудом, смотря на месиво с остатками дрожи. — Да только чёрт знает, что у нас за течение такое, — без какой-либо эмоции вытащил из себя Тарас, убирая пистолет в штанину. — Господин-товарищ... — начал сухой мундир. — Гражданин Тов! Лучше не мелите языком, а выкиньте это. — А... А с жителями что?.. — Всех, как и планировали изначально, везём в город, их — в другое место. «Интересные вы ребятки», — он глянул на свои дрожащие от оружия руки. — Да ладно, не стойте там. Мы вас не в города тащим какие-нибудь, слышали же только что. — Тогда куда? — вновь подал голос Роман. — Место одно... — при этих словах Тарас ощутил на языке пресность своего умения убеждать. — Работать будете, людей немного там. — Оружие нас хочешь запрячь делать, зараз? Ты нас не вербуй: не согласимся! — Роман давал девочку обратно за спину. Тарас умолк. Внезапно руку от боли попилило пополам. Открылось прежнее ранение. Рукав формы мгновенно побагровел. — Господин-товарищ, — обеспокоенно произнёс один из сухих мундиров, — может, чёрт с ними? Если повезём их туда, куда предлагаете вы, сильно задержимся. А бросим — съездим в центр, там Гражданка Гража... — на лице подчинённого изобразилась ребяческая радость. — Подохла твоя Грыжа уже как с неделю, — резанул по умиротворению Тарас. — И я не помираю, не драматизируй, — он значительно раздражился. — И уберите кто-нибудь эти помои наконец! — взорвался ор, указывая на труп палача. Сухие мундирчики быстро задвигались, совмещая свои усилия для уборки. Девушка переглядывалась с Тарасом с минуту, пока тот не пробубнил: — Чёрт с вами, сдохнете всё равно без людей. За мгновение до ухода раздалось: — Мы пойдём с вами. — Эльма! — Роман умоляюще взглянул на подругу. — Пойди со мной, прошу, Рома, — и глаза вновь стали по-детски живыми. — Я и не собирался тебя бросать. Но твой поступок поспешен, они опасны. — Я поняла, — она вновь обернулась к Ананкину: — Мы можем зайти взять пару вещей перед уходом? Тарас задумался о намерениях девушки, после протянул: — У вас 7 минут. Будете долго шурашиться там — решу, что сбежали и уйду, заложив бомбу. Роман напрягся. — Пойдём скорее. Как узнал я потом, с нервным топотом собирала пара самое важное. Эльма своё единственное фото, мамины масла, принесённые от Тугаева, сунула в разваливающуюся сумку. Брать удобную одежду она, со слов Романа, отказалась категорически. Роман из дома ничего не взял. Он лишь, сбегав на плуг, захватил нечто, о чём не поведал даже Эльме. Пока они хватали обрубки прошлой жизни, на площади принялись спорить: — У вас ведь и нету бомбы, господин-товарищ? — Разумеется, — Тарас отвечал отрешённо, вглядываясь вглубь деревни. Он по обыкновению не ощущал появления новых людей в своей жизни и по обыкновению предчувствовал значимость тех для своей жизни, когда они уже появлялись. «Но всё же они мне нужны». Один из подчинённых повторно подал голос: — Уже восьмая минута, господин-товарищ. Ананкин проигнорировал замечание солдата. Спустя две минуты показались два силуэта. — Мы готовы, — Эльма крепко держала ручки сумки, как будто ту собирались украсть. — Вы, — он кивнул дальним сухим мундирам, — ведите рекрутировать этих, — речь шла о схваченных жителях Сарватты, что уже равнодушно сидели в телегах. — Мы с тобой —их, — говорил он солдату, который привёл Эльму с Романом. — Давайте я продезинфицирую и перевяжу вам руку, — девушка приблизилась. — Я умею, — предугадывая вопрос, выскочила она. Тарас кивнул, и Эльма быстро к нему подбежала с ошмётками марли. Роман с сомнением поглядывал на сложившуюся картину. Рост девушки был почти такой же, как у Тараса. Сантиметров пять разницы в пользу второго. Но ощущалась она, определённо, выше его. Задрав рукав мундира без спросу, она провела тканью по ране. Тарас поморщился не то от боли, не то от действий неумехи. Девушка обвязала кровоточащую молнию. — Мы пешком? — Роман словно принюхивался. — Нет-нет! Что вы... — будничным тоном вылетело изо рта главного. — С авто уехали остальные, но мы ведь прибыли с лошадьми товарища Гража Това Гража и Това Гража Това. — Они не забрали их с собой? Лошадей, в плане. — Никак нет, господин-товарищ. — Прекрасно. Тогда... — его внешний облик облачился в замешательство, но в действительности внутренне он давно жаждал спросить: — Простите, похоже, я не слышал ваших имён... — Эльма. — Роман, — он повременил с ответом. — Тогда вы, Роман, поезжайте с Гражевьером, а вы, Эльма, — со мной. — Нет, — прорезался голос. — мы поедем на одном коне с Эльмой, — и сказал он до того уверенным в своей силе, что Тарас вздрогнул, овеянный старой трусовской дрожью. — Определённо нет, — восстановившись в лице, Тарас сумел отказать. Когда подчинённый ушёл за лошадьми, Тарас принялся вглядываться в уходящий за горизонт закат, убегающий от крови и смерти. Ананкин и слова не сказал, чтобы убедить новоиспечённых знакомых воздержаться от побега. Те сами сидели тихо, не подавая и звука. Как вернулся мундир, сделали лошадей. Револочье — спереди, пленные — сзади, держались за первых. Тарас хотел уже погнать животное, когда спросили: — Дорога долгая? — Легка, два часа, думаю, и будем на месте, — и хлопнул по гладкому блестящему боку. Пространство резко поплыло перед глазами, а так недавно близкая деревня всё больше исчезала, растворялась вдалеке и, вероятно, уже не была найдена кем-либо хоть когда-нибудь.