Когда Будда хочет парадокса

Он жмется ближе, когда Мори отворачивается в сторону, чтобы сбросить звонок – несколько раз не попадает по кнопкам, что только дает бинтованному ублюдку времени придвинуть стул на еще пару блядских сантиметров. Чуя старается вообще не подавать признаков жизни, хотя за пару лет выучил досконально, что это с Дадзаем не поможет. Это же… Дадзай, блять. И блядь тоже. Симбиоз сумасшедшего аутиста с религиозными ночными припадками, которыми он предпочитал вешаться на шею (а лучше бы наконец повешался сам!) вообще всему мафиозному составу, а в периоды этакой маниакальности мог вообще прийти в общество Флагов и начать доказывать Пианисту, что его вкус в одежде напоминает ему перерождение Брюса Спрингстина. Нашелся, сука, перфекционный критик. Чуя тогда оттаскивал его за шиворот часа полтора – вышвырнул бы в считанные минуты, вот только Альбатросу и самому Пианисту было крайне интересно послушать его теорию о Боге-ОКРщике. Вот и сейчас нашел возможность нашептать ему что-то на ухо о том, как Бог, на самом-то деле, создавал человечество с целью создания огромной оргии, вот только «Мм, не удалось». Чуя сжимает пальцами стул, пытается вслушаться в любые посторонние звуки – но для начала бы найти их. Все остальные, будь то Кое или Хироцу, чертовы предатели, которые видят, что Чую здесь собираются интеллектуально оттрахать, молчат как рыбы в воде. Нет бы хихикнуть хоть чего, пока босс согнулся в три погибели и что-то нашептывает в трубку. Одного сапога пара они с Дадзаем, вот только для скумбрии трубкой служит ухо Накахары. Изобьет его после собрания, сразу, как за дверь выйдут, он обещает. Дадзай шуршит одеждой, часто оглядываясь в сторону Мори, и как только видит, что босс болтать будет еще прилично, поворачивается обратно, меняя тему, утыкаясь носом Чуе в висок. Не то, чтобы он вообще следит за цепочкой этого бестолкового монолога, но все равно не может понять, как тот от всемирной оргии дошел до факта отвратительности изготовления вина в древности. – И как ты, Чуя, можешь это пить! Фу-у! А сам распивает дешманское сётю. Бр-р, Чуя терпеть этот запах не может, а идиот еще в себя его умудряется стопками вливать! Чуя облизывает губы и глубоко вздыхает, отводя умоляющий взгляд на Кое, но та намеренно отворачивается, принимаясь делать вид, что кашляет, прикрываясь рукавом. Чуя опечаленно оседает на стуле, переводя взгляд на Мори, уже даже игнорируя то, что теперь нос Дадзая упирается ему в щеку. Тот затормаживает свою тираду и поразительно хлопает глазами, когда Чуя опечаливается еще раз – босс явно вернется к объяснению проблемы не скоро, а она там была довольно важной, потому что завтра двойной черный должен отправиться на какую-то херь на другой конец города… это означало, что Дадзай снова будет тормошить его в машине… Боже, Чуя ненавидит ездить с ним в машинах! Выбьет из него все дерьмо заранее, когда они выйдут за эту ебанную дверь! Дадзай лягает его носом в щеку, а Чуя не выдерживает и все-таки толкает его рукой в плечо, глотая порыв сжать воротник плаща в кулак и перебросить ублюдка через себя, швырнуть на пол, пройтись по его спине на манер дефиле и вжать каблуком голову. Да-а, было бы неплохо… Дадзай, на удивление, слушается, и вместо того, чтобы приставать с еще большим напором, как делал это обычно (всегда), трагично растекается на стуле, свешивая голову со спинку. Мори же, будто услышав все Чуины молитвы, наконец, заканчивает звонок, поворачивается со вполне довольным лицом. Осматривает длинный стол, и только потом, сложив руки в замок, сообщает, что вынужден продолжить позже. – Простите? Когда – позже? – не выдерживает Чуя, округляя глаза. – Уже почти ночь? Мори оборачивается на часы, показательно кивая, но все равно взмахивает рукой, заставляя Чую нахмуриться. – Завтра утром. Поедите вы все равно только вечером, – он окидывает рукой его и Дадзая, – я передам Осаму информацию. Чуя на это кивает, и выходит из-за стола вместе с другими, прыская от того, как почти синхронно проезжаются стулья по плитке. Видя, что придурок вставать не собирается, а они договаривались немного порубить приставку в клубе, Чуя все же хватает его за воротник и тянет на себя, опрокидывая стул. – А-ай, сволочь! Задница! Моя! – он выкрикивает недовольства раздельными звуками, хватаясь за правую булку, – а если бы я сломал себе позвоночник! – Ты же портовый пес, – Чуя тащит его по полу, пока тот продолжает театрально брыкаться и вилять ногами в воздухе, – все заживает, как на шавке. – Мори! Вы слышали! – Ты обещал, что мы поиграем! – Чуя перебивает его слова, предвидя их, кричит громче, ускоряя шаг. – Он меня ду-у-ушит, кхе! – Дадзай игнорирует, хватаясь за горло, выдавливая хриплость и надломленность голоса. Чуя выводит его из зала, оставляет Дадзая поодаль, закрывая тяжелые дверцы. Когда поворачивается, то успевает подхватить почти поднявшегося Осаму и прижать к стене, смотря в момент протрезвевшие глаза. Точнее, глаз – Чуя еле сдерживается, чтобы не прыснуть. Нет, Дадзай пьян не был, – он вообще почти к алкоголю не прикасается, в него чаще попадают всякие препараты из кабинета Мори – просто выглядел он до этого, как еще больший придурок, нежели обычно. Чуя просто хотел удостовериться, что их планы в силе, потому что очень рассчитывал на то, что отыграется за прошлое унизительное желание. – Поддельный паспорт при тебе, – в клуб, в который они ходили, пускали только с двадцати, а Чуе недавно исполнилось лишь семнадцать, – или забежишь в комнату? Дадзай смотрит очень укоризненно, а Чуя в ответ на это хмурится. – Вообще не хочу с тобой никуда идти после того, как ты протащил меня по полу! – он кричит очень громко и возмущенно, и Чуя стискивает кулаки, чтобы не закрыть ему рот, чтобы не раззадорить этого драматурга. – Что за ребячество! Чуя до сих пор очень хочет поиграть в автоматы, он думал об этом весь день! Отменил встречу с Альбой…! Поэтому пытается говорить так, будто еще дает Дадзаю выбор. Не гавкая, не возмущаясь в ответ, а… даже немного мягко, переставая нагнетать, больше не прижимая в стенке. Осаму мигает одним глазом, и что-то в нем блядски посверкивает, и это что-то очень Чуе не нравится. – О-о, так ты и нежным быть умеешь? Бля-я-я-ять, снова! Чуя закатывает глаза и цокает, осознавая, что напрасно старался выманить информацию, а потом еще и постарался поиграть с интонацией, стелясь под эту бинтованную рожу! Естественно, у придурка уже точно есть паспорта в кармане, а теперь Чуя зарыл сам себя. Дадзай льнет к нему ближе, потому что Чуя, по понятным причинам, отстранился и отошел на пару шагов. Дадзай складывает руки за спиной, пока Чуя выставляет их вверх на манер невиновности, и вообще кто этот урод, он с такими не знаком. Дадзай подплывает еще ближе, теперь прижимая Чую к стене, а он не пытается вырваться, просто мысленно закрывая глаза на начинающийся позор. Он не знает, когда это началось. Им было пятнадцать, когда они познакомились, – ага, очень цензурная версия реального слова, Чуя обожает это говно – и оба они испытывали по отношению друг к другу только ненависть. И даже когда их назначили в напарники, тоже не особо старались сгладить углы. Ну, Чуя тем более нет, зачем это ему? Дадзай же мешал открытую ненависть с сарказмом и плевался этим все полтора года! Чуя даже попривык, научился игнорировать. Но последние полгода… Дадзай почему-то прошарил за дешевый флирт. Он ощущался как сигаретный дым в лицо – неприятный, от него кашляешь, но он кружит голову. Бр-р, Чуя до сих пор помнит то первое и немного робкое: – У тебя такие горячие бедра. Что было еще хуже, так это то, что голову правда кружило, черт. Чуя все спихивал на свой переходный возраст – игра гормонов, время эротических снов, утренние эрекции, и такие же утренние лекции Осаму о полезности секса по утрам. За эти последние полгода он полюбил врываться в комнату Чуи – не спастись никакими замками, он из скобы панацею сотворит – и вылепливать из себя оратора-сексофила. Чуя тогда что-то бубнил ему на счет Флагов, что-то совершенно неважное, то, что уже успел сказать сто пятьдесят раз до этого – вроде как, забавная история, когда Альбатроса протащил дикий пес по асфальту… а тут уебок со своими этими…! Бедрами. Точнее, с Чуиными бедрами, которые он, какого-то хуя, осмелился назвать горячими. Внутри бушевала буря, мысли смешались в комок, глаза бегали по медленно наливавшемуся румянцем лицу Дадзая, руки сжимались в кулаки, а на подкорке было только то, как же этот румянец бледным щекам Осаму идет. Они сидели в тишине минут пятнадцать – и продолжили, он уверен, если бы не звонок босса. И так продолжилось дальше. Каждый блядский день, каждый новый блядский грязный комплимент под пленкой пережеванного уже всеми флирта! Чуя ненавидел это – и на это было несколько причин. Во-первых, сам факт того, что Дадзай, как самый откровенный уебок, катит к нему шары, липко разглядывая ту точку тела, которую стремился назвать привлекательной. Во-вторых, это тот факт, что каждый, даже самый сальный и откровенно ужасный комментарий заставляли Чую краснеть, чувствуя узел внизу живота, а если становилось все совсем плохо, то и наливающийся кровью член. И, в-третьих – это Чуя ненавидел в себе больше всего – это то, что он… обижался, потому что Дадзай, весь из себя достаточно умный уебок, который остер на язык, и у которого сравнительные обороты изо рта выливались ручейком, не мог придумать чего-нибудь более индивидуального и… Осамовского, дабы сделать Чуе комплимент, раз уж на то пошло. Нет, не то, чтобы Чуе нужны его какие-то блядские комплименты, которые больше смахивают не на них, а на двусмысленные намеки! Но, все же… Не важно – думает Чуя – и переключается на реального Дадзая, который уже оказался точно так же близко, как в зале, когда нашептывал всякую чушь о Боге. – Все, все, уйди, придурок, – Чуя просто надумывает увернуться, как и обычно, когда Дадзая заедало. Он вытягивает руки вперед – упирается ими в плечи Осаму, легко отталкивает от себя, ожидая той же реакции, что и всегда: Дадзай просто усмирял то, что у него там зарождалось, и завязывал со всем приставучим бредом, потом смеялся, Чуя прятал улыбку за кашлем, а потом они возвращались в прежнюю колею и шли заниматься тем, чем планировали. Но сейчас… но сейчас это почему-то не срабатывает. Это странно, это не привычно – Дадзаю всегда хватало одного легкого толчка, чтобы понять, что он уже порядком перебарщивает, за полгода эта команда была им изучена. И даже когда Чуя начинает подозрительно щуриться, толкая его во второй раз, только уже чуть жестче, тот лишь подплывает ближе, улыбаясь шире. Это Чуе не нравится. Где-то за ребрами царапается очень правильная мысль – уебать сейчас Дадзаю, тот не обидится. Зато сразу уловит намек и все станет на круги своя, и Чуя не придется разбираться с тем, что начинает между ними искрить. Он это – искры – очень тщательно отрицает, стараясь смотреть на Осаму сейчас очень зло, как умеет. А он умеет. И тогда, когда Накахара уже прижимается щекой в стене – настолько урод оказался близко! – улыбка с лица Дадзая стекает, а черные глаза начинают плавно изучать его лицо. У Чуи сосет под ложечкой, ребра жмутся друг к другу так, будто их сдавливает бетонными плитами, и почему-то именно сейчас гравитация не удосужилась помочь. Он все еще упирается кулаками в чужие плечи, но с досадой и хриплым выдохом осознает, что хватка начинает слабеть попутно тому, как взгляд извращенного журнальной эротикой подонка останавливается на его губах. Чуя их поджимает. В них нет ничего классически привлекательного – тонкая бледная линия снизу, такая же сверху, только с изгибом… что ему там так понравилось, что зрачок топит радужку? Если так подумать, то, в принципе, Дадзаю всегда нравились все самые отвратительные вещи. Смерть, например. Из Чуи вообще-то плохой философ, он больше реалист, и сейчас, снова обращаясь к реальности, где грудь урода уже практически прижалась к его собственной, а дыхание между ними порнушечно напрягается.. Блять, да ну нет. Не собирается он сосаться со своим отшибленным напарником! Даже когда тот начинает смущенно – Чуя уверен, что ему не кажется – хлопать ресницами. Даже когда блядский приталенный пиджак в кулаках Накахары мнется. Даже когда он тянет Дадзая на себя, а тот теряет равновесие и почти падает, и тогда Чуя вжимается в его губы, ловя громкий стон, и придерживает Осаму за грудь. Они довольно долго не могут словить контакт: Дадзай тычется вперед наугад, жмуря глаз, царапая ногтями шероховатую стену. Чуя тоже не гуру целований, но ему нравится иметь лестное представление, что в этом у него больше опыта. Особенно он убеждается, когда на пробу лижет нижнюю губу Осаму и тот удивительно охает, заставляя Накахару голодно оскалиться и продолжить напирать. Он зарывается пальцами в каштан волос, вспоминая реплику Дадзая, с которой все и началось. Умеет ли он быть нежным? Конечно. Поэтому он тянет короткие мягкие пряди играючи, двигая губами более плавно, но глубоко. Осаму под ним, как бы иронично это не звучало, учитывая их разницу в росте, тает как пломбир под июльским солнцем. И Чуя искренне не понимает, почему. Это подростковое. Это нормально – сосаться со своим напарником после собрания прямо у двери босса, ага. И это он еще может понять, принять. Будь только это, он бы мог давно подхватить эту длинноногую кошку на руки и унести подальше от потенциальных чужих глаз. Но Дадзай… это же Дадзай. Его Дадзай, его самый близкий незнакомец, человек, которого он на дух переносить не может, человек, без которого он не выживет. Чуя давным-давно отнес в дальний угол затею пытаться разобраться с тем, кто Осаму для него и что он к нему ощущает. Это могло быть чем угодно, но явно не желанием Дадзая поцеловать. Он никогда не смотрел на него, как на кого-то привлекательного и сексуального! И с этим – с тем, что Чуя, все-таки, сейчас целует его, и получает от этого удовольствие – он смириться может. Он подумает над этим позже, а может быть, вообще не будет думать, если так скажут обстоятельства. Но Осаму? Который всегда смотрел на него… никак? Дадзай как нашел его среди того хлама и заплесневелой кругом жизни, где было тяжело дышать, сколько Чуя бы не отрицал, и смотрел на него как на идиота-эспера, который не умеет разделять эмоции и чувства, так и сейчас – подстебывает его за все, что угодно, вот только за последние полгода еще и растяжку шпагата начал подмечать неумелым свистом. Чуя на Дадзая смотрел всегда с большим предубеждением, скептически – он выглядел как тот, кого вообще люди и все кругом не интересовало. Разве что Мори его немного беспокоил, и тот рыжий, с щетиной… Ода Сакуноске. Да, определенно, с ними Осаму выглядел хоть как-то. Мог без притворств улыбнуться или хмурить брови, тянуть задумчиво гласные. Но Чуя? Который всегда смешивался с остальным, на кого Дадзай предпочитал не обращать подлинного внимания, и работал только потому, что так сказал Мори? Так почему из всего возможного, чтобы просто утешить свое желание, Дадзай выбрал его? Выбрал флиртовать последние полгода, а теперь – не отталкивать, когда у Чуи порвалась последняя нитка здравомыслия? Наверное, Чуя слишком очевиден в своих мыслях, потому что Дадзай резко схватывает, что это отразилось и в его движениях, которые вдруг начали выглядеть не так, будто Чуя охуеть, как Осаму хочет. Он отстраняется, а Накахара даже не пытается сделать вид, что что-то не так. Во-первых, перед ним Осаму, это бесполезно. Во-вторых, он не хочет. Он хочет… чтобы Дадзай спросил его… – Что не так? Чуя пару секунд смотрит в пол, сдерживая желание облизнуть губы. Смотрит на Дадзая – в широко раскрытый глаз, напряженную морщинку между бровей, которую открыли растрепавшиеся волосы. Чуя дает волю тихой усмешке, и тянется большим пальцем к лицу Осаму, разглаживая мышцы переносицы, поправляя лохматую челку. – Не пыхти только, – Чуя делает небольшую паузу, заглядываясь на потерянный вид Дадзая. Видел его так крайне редко. – Я просто не понимаю. Он заводит непослушные рваные волосы за уши. Вообще-то, он ответа не ждет – безопасная пленка риторичности. Чуя бы с удовольствием продолжил, притянул бы Осаму ближе, научил бы целовать с языком. Это бы здоровое потешило ему эго, научить кого-то целоваться, ха-ха… особенно гения портового пса, да. Было бы неплохо. Чуя даже начинает жалеть, что вообще показал свое негодование. Сейчас бы они могли… И Чуя продолжит отрицать, что уже не против перспективы зажимать Дадзая в своей комнате. Ну, или в его. Но он бы все равно предпочел свою комнату – там кровать чуть пошире, шторы есть. Комната Дадзая скорее напоминала какой-нибудь диспансер с минимальным количеством вещей. – Я тоже. Чуя выгибает бровь и смотрит на Осаму, которого будто схватило облегчение, что он не один такой. Который не понимает. Они смотрят друг на друга и иногда моргают – больше Чую беспокоит то, что его руки до сих пор были на щеках Дадзая, которые вернули себе бледность. Он проводит ладонями вдоль скул, заводя пальцы в виски, и видит, как у придурка покраснели уши, как моментально изменилось лицо! – Презумпция невиновности! Ты первый меня поцеловал! – обиженный крик, после которого они, поначалу немного опешившие, улыбаются друг другу почти в губы, потому что Чуя прижимается лбом ко лбу обвиненного. – А сам бы стоял и пялился, да? // Они добираются до комнаты Чуи. Во-первых, она ближе. Во-вторых, он собирается заняться сексом с сумасшедшим, а делать это в комнате с обстановкой психиатрической больницы? Не в его это вкусе, ролевые игры с декорациями. Сначала они обтирают друг другом стены – Дадзай вел его за руку, так они прошли мимо Тачихары и милой Гин, которая любезно увела его за поворот, когда тот практически напал на Чую с расспросами, о-о, нужно было видеть это полное возмущения лицо! Уходит от темы. Они обтирают друг другом стены возле дверей в комнату – Чуя прижимает его, когда Осаму снова начинает болтать, что-то быстро тараторя, всплескивая свободной рукой. Что-то о том, как дилеры умудряются жульничать даже с ремнями на предплечьях, а потом что-то и том, как ему самому приходилось быть дилером. На этой ноте Накахара толкнул его в бок, обхватывая за шею, целуя влажные губы. С бинтами на чувствительном месте он обходился очень бережно, с голодным интересом представляя, что же он увидит, когда снимет с Дадзая такую ненужную вещь, как одежда. Стены в комнате, с запертой дверью и зашторенными окнами, страдают больше потому что Чуя полноценно развязывает себе руки. Осаму сам толкает его, сжимая своими костлявыми пальцами талию, Накахара рычит в тишину, запрокидывая голову от приятной грубости, которая сразу же сменяется на приятные сжимания кожи. Дадзай задирает ему жилетку с рубашкой, громко разрывая долгий поцелуй, и Чуя пользуется моментом, начиная расстегивать бесячие пуговицы. Когда замечает в моменте, что Осаму просто пялиться на него, то толкает того в грудь в сторону кровати. Тот понятливо шагает назад, начиная стягивать брюки. – Хочу увидеть всего тебя, – говорит Чуя, когда понимает, что ничего, кроме штанов, Осаму не снял. Дадзай присел на угол кровати, видимо, наблюдая, как он откидывал рубашку в сторону, стараясь попасть на спинку стула. Не получилось, к слову. – Это дорого тебе обойдется. – Муфлон. Чуя упирается коленом в матрас, давя на плечи Осаму так, чтобы тот упал спиной назад. Нет, на самом деле, Чуя его принуждать не собирается. Он без понятия, что у Дадзая под бинтами, и насколько их много. И он совершенно не хочет лезть ему под кожу, если тот этого не хочет. Поэтому вместо уговоров просто спускается ниже, к оголенной части кожи – ногам. Бледные, длинные, худые, и без единого бинта. Подхватывает одну из них под коленом и запрокидывает к себе на плечо. И только сейчас понимает, что и трусов на Дадзае тоже нет. Они оба тяжело выдыхают в унисон, а Чуя на чистых рефлексах отворачивается, прикрывая член Осаму его же ногой. Все-таки, опыта в сексе у него никакого. Тем более с парнями! Это совершенно нормальная реакция! Дадзай пытается свести вместе колени, прикрывая краснющие щеки ладонью, но Чуя решает, что далеко они такими темпами не уйдут. Он произносит какую-то пыльную успокаивающую речь, слыша себя, будто чужого со стороны: – Все равно показать придется, ну. Хочешь, свой достану? Чуя до сих пор был в брюках. Он думал их снять, когда Осаму будет полностью голый, сейчас же надумывает раздеться хотя-бы после того, как Дадзай перестанет прикрываться. Ставить ультиматумы с ним бесполезно. Чуя в любом случае проиграет. Осаму выглядывает из-за ладони и его глаза – повязка немного съехала, поэтому Чуя мог видеть половину второго глаза – загорелись жарким интересом. Сам Накахара не думал, что его голые ноги тем более член могли произвести какое-то впечатление, но и не считал, что будет выглядеть совсем несуразно. Поэтому он позволяет Дадзаю выпутаться из своей хватки, а сам тянется руками к ширинке. Помимо всего прочего, Чуя ненавидел неловкие паузы, а учитывая, что сейчас между ним и Осаму складывается эротический вечер, а сам он лежит перед ним с голой задницей, пауза иной быть не могла. Так что он начинает тихо, с небольшим смешком, как иллюзия предотвращения смущающей тишины: – Знаешь, нам не обязательно заниматься сексом. Мы могли бы просто полежать и потискаться, я знаю, тебе это по душе, – на самом деле, Чуя не знает, лишь предполагает. Он закидывает удочку уверенности, а сам готов уверовать, чтобы не выглядеть глупо, если окажется неправ. Но Дадзай ничего не говорит, и Чуя позволяет себе продолжить, стаскивая облегающие брюки средним и безымянными пальцами. Когда поднимает глаза на Осаму, который облизнул нижнюю губу, увидев его голые бедра, то тоже чувствует себя безымянным. – Это не значит, что я не хочу тебя. Волновало ли это Дадзая? Он не знает. – Просто это странно. Трахаться со своим напарником, которого только полчаса назад хотел оттаскать по всему залу и пройтись по нему, как по красной дорожке? Да, вполне. Хоть какое-то здравомыслие еще при нем. – Но я хочу тебя. Осаму впервые звучит так, будто спрашивает Накахару, будто сомневается! Если сомневается Осаму, то что тогда с Чуей? Насколько он влип? – Да, я тоже. Откровенная правда, хотя, Чуя сомневается, что мог бы сказать что-то другое. Он не любитель вранья. Скрывать Арахабаки стоило ему жизни, ладно? Во всем остальном – точно не любитель. И тогда, когда Дадзай все же поддается и разводит ноги в стороны, Чуя делает то, что хотел – принимается выцеловывать тонкую кожу, всасывать ее, пошло причмокивая. Между его губами и бедрами Осаму тянется нить слюны, это сильно заводит. Где-то сверху в руку стонет Дадзай, а Чуе не нравится, что он делает это не в голос. Поэтому он прекращает ласки и стряхивает ладонь от его рта. Потом – заглядывается на съехавшую повязку. И стягивает ее полностью, отбрасывая бинты на угол кровати. Он заводит волосы Осаму вверх, оставляя легкие поцелуи на веках, лбу и щеках. Вообще-то, сентиментальность – это не его сильная черта. Дадзая же хочется облить горячим воском нежной похоти, Чуя даже не побрезгует растянуть его языком, если тот не будет против. Если Осаму не будет против быть снизу? Когда Чуя обхватывает тонкий напряженный член ладонью, немного сжимая почти у основания, то это и спрашивает. – Тебе вообще есть какая-то разница? Мне вот нет, – Чуя ловит взгляд Дадзая, который тот так старательно отводил к потолку, – думаю, ты будешь горячим с любого ракурса. Он был уверен, что Осаму будет горячим с любого ракурса. Не смотря на то, что ему понравилось нависать над ним и быть ведущим, он вовсе не против поменяться местами. Особенно, если он этого тоже хочет. – У меня ощущение, – он запыхавшийся. Интересно, почему? Чуя почти ничего не сделал, – что у меня сзади скоро подтекать начнет. Поэтому нет, Чуя, меня не хватит. Чуя дергается на свое же имя, произнесенное Осаму охрипшим, низким голосом. Он часто звал его по имени, правда. Но так – никогда. Его так легко уговорить. Накахара находит в себе силы приподнять Осаму за бедра и поднять, уложить на подушки, а потом закинуть эти бесконечные ноги к себе на торс, намекая, чтобы Дадзай оплел его ими. Снова стон и исключительно гибкая спина выгибается в руках Чуи, и он лениво целует его, просто потому что распухшие губы начали казаться такими привлекательными. Он не хотел прерывать этих звуков, а теперь не может оторваться от Осаму, когда тот легонько царапает ему спину. Чуя надрачивает ему, медленно и со вкусом, как любил делать это себе, и видит, что Дадзаю это очень нравится – толкается в руку, мурлычет что-то в губы. И тогда Накахара немного замедлятся, отстраняется, и гладит гладкий подбородок Осаму чистой рукой, при этом не прекращая ласкать член второй, и давит на него, заставляя приоткрыть рот. Он схватывает сразу же, высовывая язык. Чуя целует его так, как хотел еще тогда – у дверей зала. Глубоко и чувственно, до мурашек приятно. Последний раз Чуя целовался с языком, когда состоял в Овцах. Это тоже было хорошо, это был его первый поцелуй, и учителем был не он. Но сейчас, вжимая Дадзая в матрас, слушая его скулеж и вибрацию от мычания в горле, ощущая доверие, все совсем иначе. Ему не хочется, чтобы это прекращалось. У них нет смазки – запоздало доходит до Чуи. Они оба девственники – запоздало доходит до Чуи. Он может сделать Осаму больно. Блядски поздно доходит до Чуи. Если бы у Осаму реально потекло снизу, как он сказал, все было бы проще. Нет, Чуя, конечно, вовсе не против постараться очень хорошо – он мог бы растягивать Дадзая час, сладко и мокро. Он думает, у него получится именно так. Сладко и мокро. Член от этих мыслей напрягается, а язык обводит контур верхних зубов в чужом рту, облизывает гланды. Так хорошо, что даже немного кружит голову. У Чуи таких поцелуев не было, он не знает, где этому научился. Появляется ощущение, что Дадзай его к кому-то ревнует, потому что прижался он значительно ближе, грубо сжимая бедрами таз Чуи. И тогда его рука с члена Осаму аккуратно и шустро движется вниз, размазывая смазку вокруг мышц, которые моментально сжались. – Чш-ш, – Чуя наклоняется к уху Осаму, стараясь сделать голос интимнее, – мы просто попробуем. Если будет совсем туго, могу довести тебя до оргазма ртом. Дадзай кивает, выглядя ошарашенным. Чуя думает, что сейчас выглядит точно так же – он… в принципе не знал, что способен на такие речи. Тем более к этому придурку. Кончик пальца скользит внутрь, Осаму взвизгивает, выглядя безумно довольным, а когда Чуя начинает двигать им внутри, вводя глубже, то выпрашивает поцелуи. Он никогда не видел Дадзая настолько липучкой. Когда весь палец оказывается внутри, Чуя хмыкает тому, как легко он вошел и что его вовсе не сжимает. Ну. Не так сильно, как предполагалось. Дадзай же ухмыляется, тяжело дыша, и поддается вперед, насаживаясь глубже. Чуя ловит намек на то, что тот требует еще одного пальца, поэтому собирает смазку с чужого члена и пытается протолкнуть уже два. Получается – они скользят по стенкам даже с некоторыми естественными хлюпающими звуками от того, что остается свободное место. Чуя совсем не удивляется тому, что у Осаму получается вести себя хорошо. Не сжиматься, не напрягаться… наверное, желание получить удовольствие заполняет все до краев. Дадзай стонет, трется о простыни, насаживается на пальцы, пока Чуя сжимает одеяло и активно работает пальцами. Они оба пытаются найти простату Осаму, так станет легче всем. Накахара мысленно шипит на самого себя, когда понимает, что собственный член напрягается от того, как сильно ему хочется услышать реакцию Дадзая на это. На прикосновение к чувствительному месту. Пальцами Чуи. Кхм. Ладно, то, что он хочет Дадзая Осаму – уже ни для кого не новость, правда? Ага, скажи он об этом Альбатросу – охов не наберешься. И, может быть, пару предложений поехать проверить голову. Рацеи о том, что Мафия плохо на него влияет. Небольшая драка… ладно, они с Альбой не драчуны. Тем временем в Осаму было уже три пальца, а смазка с его члена капала все больше, что было неплохой, очень неплохой помощью. Слюной бы они здесь не обошлись, если бы решились. Хотя, Чуя бы скорее скрутил Осаму руки и завернул в одеяло, если бы услышал от него такое предложение. Это же почти на сухую. И Чуя выдыхает в моменте с облегчением, что Дадзай бы вряд ли такое предложил – мазохизм это не в его вкусах, насколько он понял. Следом идет последний, четвертый палец, и когда Чуя пробует толкнуться чуть грубее, сгибая указательный средние внутри, то Осаму громко стонет, выпячивая задницу, сжимает изголовье кровати рукой и оставляет болючие полосы от ногтей на лопатке, из-за чего Чуя шипит, кусая губы. Видимо, простата. Они переглядываются, Чуя вопросительно-уточняюще выгибает бровь и вдергивает подбородок, и Дадзай начинает почти лихорадочно кивать, расставляя шире ноги. Это даже не намек. И тогда, спустя несколько минут горячих, заводящих поцелуев и обжиманий, вперемешку с самой глупой шуткой Осаму, которую ему только приходилось слышать, Чуя оказывается над ним снова, прижимая к покрасневшему растянутому входу свой член. Странное ощущение. Слишком хорошо. Слишком жарко. Он поддается ближе, а когда головка оказывается внутри, то нервно выдыхает в голос. Дадзай выглядит очень довольным, умудряясь широко улыбаться даже при своем раскладе. – Хорошо? – у Чуи появляется ощущение, что он должен был задать этот вопрос. – Хорошо, – но он отвечает на него, и отвечает очень честно. Внутри Осаму очень хорошо. Но еще лучше – от осознания, что им хорошо вдвоем. Чуя никогда не был эгоистом, поэтому своим мыслям он совершенно не удивляется. Он движется медленно, стараясь держать руки при себе. Хочется запустить их Осаму под рубашку, в которой он остался, ощупать его грудь, оставить засосы на груди. Когда в выражении его лица появляется что-то, похожее на боль, Чуя выходит почти полностью, принимаясь уговаривать: – Я могу отвлекать тебя ласками, м? – чужие щеки вспыхивают, видимо, у Осаму пунктик на подобные слащавые слова. – Я не буду снимать бинты. Лишь немного подвину? Он снова вводит член на половину, а Дадзай начинает тараторить неугомонное «Да, да». Чуя расстегивает нижние пуговицы, раздвигая полы рубашки в сторону, и ведет руками к груди, намеренно обходя те места, где слой бинтов относительно толще. Когда доходит до напряженных сосков, то прижимается к ним губами, принявшись вылизывать, иногда покусывать, на что в первый раз получил небольшой подзатыльник и смешок. Когда Чуя входит в него полностью… они стонут в унисон, уже в который раз за вечер разделяя одни и те же эмоции друг друга. Унисон. Какое красивое это слово. И тогда Чуя начинает двигаться, – смотрит на Дадзая впритык, чтобы понимать каждое изменение в его эмоциях, понимать, как сделать лучше – настраивая равномерные толчки, в них нет ни капли грубости или жесткости, как и во всех остальных его движениях. Поцелуи, засосы, липкие прикосновения к талии, обмотанной слоями марли. Осаму стонет высоко, иногда долго и размеренно, но зачастую громко и ужасно сексуально, когда Чуе удается попасть по нужной точке. Дадзай закидывает ноги ему на поясницу и сжимает бедра так сильно, что Чуе кажется – останутся синяки. Еще несколько толчков, особенно глубоких и быстрых, и Осаму кончает, выгибая спину, тяня Чую на себя за волосы. Накахара же достает член и дрочит себе, изливаясь на постель. Они дышат асинхронно, Дадзай снова прикрывает свое идеальное лицо в изгибе локтя, и чуя находит в себе силы приковать его руки к кровати, поцеловать, и прошептать в губы: – Ты такой красивый. Осаму выгибает бровь и смотрит пристально, это ощущается, как прицел. Чуя ответа не ждет, просто утыкаясь слом в обнаженное плечо. – Помоги мне перевязать бинты. Накахаре требуется больше минуты, чтобы до него дошел смысл сказанный слов. Чтобы поверить в них. – Хорошо. // Человек захотел тишины, и он создал Будду. Будда захотел парадокса, и он создал Дадзая Осаму. Чуя шепчет ему в спину английскую прозу, цитируя Оскара Уальда, отрезая лишний кончик бинтов, завязывая небольшой узел на боку. «Убийство – всегда промах. Никогда не следует делать того, о чем нельзя поболтать с людьми после обеда». Дадзай смеется, А Чуя, вообще-то, никогда не был фанатом крови, чтобы приписывать себе таки речи. Но, думается ему, что беседовать с Осаму об убийствах, которые они совершают по мере необходимости, действует на него, как терапия. Дадзай понимал его, а это иногда было единственным, чего хотелось после того, как испачкал свои руки в крови. Они смотрят на часы – глубокая ночь. Если сейчас они будут ходить по этажам, чтобы отстирать единственный постельный комплект Чуи, Мори явно не будет доволен. Насколько Накахара знал, сейчас у него еще одни важные переговоры в зале. Поэтому Дадзай просто уводит его к себе, в тот самый псих. диспансер, в котором нет штор и вещей. В объятиях Осаму, пускай и на довольно жесткой кровати, оказывается невероятно мягко.