Под сенью гинкго

Свет проливается ему на глаза, заставляя размежить веки. Крона гинкго шелестит высоко над головой, в её резных щелях скапливается яркое солнце, оттеняя жилы жёлтых листьев. Рукоять осколочного меча, воткнутого в землю у бедра, переливается алым. Пахнет осенью, начинающимся цветением османтуса и теряющей тепло землёй, — скоро по ночам гроты будут полниться туманами, плотными, точно дым храмовых курильниц, и ручей, из которого он черпает воду ладонями, подёрнется первым льдом. Что-то лёгкое прыгает по левой руке, и Инсин опускает на неё взгляд. Зяблик тянет рукав, спутав его со стволом дерева, у которого Инсин нашёл прибежище, резво прыгает по раскрытой ладони и снова тянет — куда настойчивее, сильнее. (Он чувствует щекотку внутри кисти. Видимо, пока он спал, под его окровавленным рукавом, в разорванных сухожилиях и лопнувших венах, завелись черви или насекомые. Сколько... сколько времени прошло с тех пор, как он убил себя в последний раз?..) Однажды уже кто-то тянул его рукав на себя. ...странное чувство. Знакомое, но больше не принадлежащее ему; лишь оставшееся в памяти тела, которое он взял взаймы. Инсин вспоминает. Вспоминает зябликов, нашедших приют в непослушных волосах. Прямые пальцы, которые схватили Сон звёздных искр из его рук и запальчивый голос, который пообещал, что больше никогда не променяет его на другое оружие (...каким бы хорошим оно ни было; глупый мальчишка — разве кто-то способен был сделать лучше?). Вспоминает лейтенанта Облачных рыцарей после сражения с борисинцами, лежащего в одной из пропахших водорослями палат Комиссии по алхимии и восстанавливающего силы. Вспоминает белые волосы, так похожие на седые волосы Инсина, на белых подушках, утратившие румянец скулы, выпирающие ключицы в вырезе халата. Лучи солнца, просачивающиеся через окно и обрамляющие черты золотом, единственным цветом, который тогда придавал лейтенанту жизни. Серьёзное, чуть мрачное выражение глаз, не подходящее для встреч со старыми друзьями. Пальцы, схватившие рукав Инсина, когда тот встал с табурета подле постели. Твёрдое: — Не уходи. Как по-детски. Не может быть такого, чтобы в тот день он не знал, что собираются сделать Инсин и Дань Фэн, на какое проклятие обречь себя, едва солнце опустится за воды Чешуйчатого ущелья. Его ум, его проницательность были тем, что приблизило его к Тэн Сяо, что пророчило ему долгие лета на посту генерала-арбитра Лофу Сянчжоу, что окутало Заоблачный квинтет славой непобедимых, непредсказуемых воинов. Было немало сражений, которые они выиграли ещё до того, как обнажили клинки, только благодаря слову этого мальчишки. А теперь он не мог вымолвить ничего, кроме этого жалкого «Не уходи». Инсин смотрел на бледное лицо, подставленное под его взгляд, и ждал, когда мальчишка продолжит. Скажет, что это не то, чего хотела бы Байхэн, не то, что сможет уберечь квинтет от окончательного распада на четыре кровоточащих, обоюдоострых осколка. Быть может, пообещает отговорить Дань Фэна: даже у этого холодного своенравного упрямца с короной из рогов всегда теплело на сердце, когда он видел мальчишку, — Инсину ли не знать, как тот влиял на них всех. Он единственный, помимо Байхэн, смог бы убедить, что мёртвые должны принадлежать мёртвым, как бы сильно их ни любили оставшиеся в живых. (Быть может, будь его воля, он даже смог бы заставить Инсина разорвать клятву, данную Дань Фэну: следовать за ним до самого конца. Будь его воля, Инсин остался бы жив, и Дань Фэн, и Цзинлю не нарушили бы почти все заповеди Комиссии десяти владык. Как смешно думать об этом теперь, когда уже ничего не исправить.) Не могло быть сомнений: он знал. Знал и всё равно молчал. Инсин поджал губы — лейтенант усмехнулся и медленно, точно нехотя, отпустил рукав. Его рука слабо опустилась на постель. На миг ожидание в его взгляде сменилось тоской и усталостью, а после он улыбнулся, по-кошачьи прикрывая глаза. — Прошу прощения, кажется, болезнь превращает меня в желающего внимания старика. Инсин смешливо фыркнул. Глупый бессмертный мальчишка, не упускающий возможности подшутить над ним, даже когда прикован бессилием к постели. Неисправимый, сколько бы десятков лет ни прошло. — Главное, что она не отнимает твой острый язык, Цзин Юань. Цзин Юань. Вот как его звали. Открыв глаза, Цзин Юань усмехнулся и слабо мотнул головой. Солнце коснулось его ресниц, но не осветило взгляд. Инсин инстинктивно оправил рукав. — Мне пора возвращаться в мастерскую, — напомнил он, натягивая чёрные перчатки. — Постарайся не донимать лекарей больше, чем они способны вынести без рукоприкладства. — Ты так мило заботишься обо мне. Инсин хмыкнул. — Именно об этом я и говорил. Когда до порога палаты оставался лишь шаг, вопреки обыкновению, Цзин Юань не пожелал ему удачи. Он спокойно сказал: — Буду рад увидеть тебя вновь, Инсин. Инсин не позволил себе обернуться. ...чувство пропадает, как наваждение, оставляя после себя лишь пустоту. Инсин смаргивает пелену перед глазами и видит, как зяблик заныривает головой под его рукав. Хохолок торчит из-под растерзанного края вышивки, как выбившаяся золотая нить. Клюв щёлкает рядом с раной, Инсин чувствует колебание воздуха, что-то натягивается и зудит внутри кисти, будто из неё медленно вытягивают жилы. Желание пробуждается, вялое, почти онемевшее, — коснуться зяблика в ответ, огладить перья, почувствовать тепло и сердцебиение живого существа на пальцах; удержать его рядом хотя бы на миг. Он осторожно сжимает ладонь, стараясь не спешить, палец за пальцем, от мизинца до указательного, пока те не станут для зяблика навесом, — боль прошивает мышцы, вынуждая сморщиться и стиснуть челюсти. Это та цена, которую ему нужно заплатить; он терпел эту боль с тех пор, как взял это тело взаймы, это не убьёт его, он сможет выдержать куда, куда больше. Инсин поднимает большой палец — Рука заходится мелкой дрожью, и зяблик с испуганным писком улетает.