Стадия распада

Хороший. Послушный мальчик из приюта, умеющий улыбаться. Хороший сотрудник. Хороший подопечный Дазая. Он был правильным: с нерушимым моральным кодексом, с тяжестью прожитого на плечах. Никто не мог сказать, что он плох – послушный, внимательный к старшим, любящий жизнь, без вредных привычек, отзывчивый. Кто мог сломать эту жилу, непоколебимое "я правильный, я хороший"? Он остался тем, кем его описывали… — Хороший мальчик, — рука очертила линию челюсти. От ощущения тонких, выступающих костяшек кадык нервно дернулся, по виску потекла струйка пота. Он всё ещё был молодцом – послушным, умеющим уважать старших. — Открой рот, Ацуши, — беспокойный взгляд метался по ногам и цеплялся за глянцевые, ухоженные туфли Акутагавы. Голова поникла, подушечки пальцев надавили на челюсть и он резко поднял голову. Некогда спокойный голос старшего ударил, как хлыст четко и неумолимо. — Я сказал: открой рот, — и Ацуши сдался. Трахея сжалась, кадык задрожал от нежелания, но стремление остаться "хорошим" оказалось сильнее. Ногти впились в пол. Тихий скрежет, осколки древесины, кровь на пальцах – всё это оставляло в рассудке тяжёлый осадок. Челюсть разжалась, выпуская шершавый кончик языка. — Вот так, молодец, — тон стал ласковым, успокаивающим. Накадзима чувствовал, как гладят по голове, это поощрение за послушание, пусть и с мнимым сопротивлением. Мозг в панике отдавал команды дышать глубже, грудь трещала по швам изнутри. Его унизили снова, поставили на колени перед кем-то, указали на ничтожность. Он столько раз брал на себя контроль, ломал и перестраивал Акутагаву: выбивал мысли о Дазае, о долге, о сравнении между ними. Но теперь пришёл черёд сломаться самому – отложить свои дела по спасению всех, пока не спасут его израненную душу. А Акутагава, мастерски, как немецкий маэстро, поднёс сигарету ко рту, затем надавил на язык. Почти последний этап, осталось наблюдать, как Ацуши смыкает губы. Звук зажигалки свалился на плечи, как приговор, удар молотком судьи – пожизненный срок в колонии строгого режима. Мышцы сжались, веки дрогнули и закрылись, ресницы трепетали под взглядом орла, чья рука беззаботно перебирала пряди седых волос. — Вдохни, — Ацуши уже не мог думать. Он наполнил лёгкие ядом, заботливо поднесённым Акутагавой. Жжение оказалось нестерпимым, горло першило. Ацуши резко отстранился, закашлялся, пальцы, окровавленные, хватались за шею. Пульс стучал в ушах, инстинкт уводил прочь, но крепкая хватка возвращала его назад, дергая за волосы. Дым щипал глаза, и уже нечего делать, как мириться. Что сейчас подумал бы о нём Дазай? А Йосано? А как же его драгоценная маленькая Кёка, что равняется на него? Солёные дорожки слёз стекали по щекам, белки покраснели. Фильтр снова поднесли к губам. — Рюноске, я не могу больше… — Ацуши даже не поднимал взгляда. В ответ лишь сильнее потянули за корни, заставив его шипеть и оскалиться. Слова были лишними, он сделал ещё одну затяжку, осторожнее. Горло разъедало, снова кашель – отстраниться уже не давали. — Выдыхай медленно, — Ацуши шмыгнул носом и послушался. Через несколько секунд горечь во рту стала отчетливее, мерзкая, вызывающая слюноотделение. Разум ускользал, образ прежнего хорошего мальчика умер вместе с первой докуренной сигаретой, чей пепел упал на туфли. — Молодец. Теперь ты точно хороший мальчик, — голова кружилась, мир расплывался в красках, сознание ускользало из-под тела. Оставалось только ощущать заботливые прикосновение: как взъерошенные волосы приводят в порядок, словно стирая следы издевательства.