Ты — моё худшее решение

      В кабинете онкологии было тихо. Это была именно та специфическая тишина, которая бывает в больницах после полуночи. Горел только свет от настольной лампы, который выхватывал из темноты рецепты, стопки медицинских карт и прочие бумаги. Джеймс Уилсон потёр переносицу, мечтая о крепком кофе, который ему уже не поможет.       Дверь резко открылась без стука. Замок щёлкнул резко и с привычным нажимом, который Уилсон узнал бы из тысячи.       Хаус не вошёл, он скорее ввалился внутрь, хотя и старался изо всех сил придать своему появлению обычную небрежность. Трость глухо ударила о линолеум, но гораздо тяжелее обычного. Грегори захлопнул за собой дверь и подошёл к панорамному окну. Он молча стоял, оглядываясь в темноту и не торопился садиться. Уилсон видел, как побелели костяшки его пальцев, до боли сжимавших трость, как он старается практически не напрягать правую ногу.       — Не радуйся, — бросил Хаус, наконец нарушая тишину. — Это не визит по дружбе. Я честно пытался не прийти. Ещё полчаса назад я убеждал себя, что справлюсь сам.       Уилсон не пошевелился. Он продолжал сидеть в своём кресле, наблюдая за сутулой фигурой Хауса. Джеймс знал это состояние: когда Хаус переставал язвить прямо с порога и начинал оправдываться за своё присутствие. Это означало лишь одно — порог боли был пройден ещё несколько часов назад.       — Ты увеличил дозу, — негромко сказал Уилсон. Это не был вопрос, скорее констатация факта.       — Я оптимизировал, — отозвался Хаус, не оборачиваясь. — Это звучит научнее. И избавляет от твоих нравоучений.       — Ты дрожишь.       — От счастья видеть тебя, — огрызнулся Хаус.       — Сколько? — задал один короткий, простой вопрос Уилсон, который можно было интерпретировать по-разному.       Хаус не обернулся. Его отражение в панорамном стекле было измотанным. Он стоял, перенеся весь вес на левую сторону, и трость под его рукой слегка подрагивала от напряжения.       — Достаточно, чтобы испортить вечер, — бросил он, наконец заставив себя отойти от окна.       Хаус ходил по кабинету, бесцельно касаясь и поправляя различные предметы. Его движения были рваными, неуверенными. Он перекладывал бумаги на краю стола, крутил в руках стетоскоп, переставлял различные статуэтки, создавая вокруг себя шум, который должен был хоть на толику заглушить всё то, что происходило у него внутри. Это должно было его отвлечь. Грегори также говорил больше обычного. Болтовня всегда была его неким обезболивающими. Она отвлекала. Давала возможность хоть на мгновение забыть о боли. Или, по крайней мере, сделать вид.       — Кадди всерьёз полагает, что если я заполню отчёты по трихологии до утра, то клиника не обанкротится, — чеканил он слова, пытаясь отвлечься от невыносимой пульсации в бедре. — Я сказал ей, что её оптимизм граничит с клиническим слабоумием, но она…       Хаус замолчал на полуслове. Пауза между фразами затянулась, становясь густой и тяжёлой. Уилсон видел, как на лбу мужчины выступила испарина, а челюсти сжались так сильно, что на лице выступили желваки, а линия челюсти стала отчётливей видна.       — Ты не в порядке, Грег, — тихо произнёс Уилсон, поднимаясь со своего места.       Хаус стоял у стеллажа, тяжело опираясь на трость обеими руками и низко опустив голову. Вся его напускная бодрость рассыпалась, обнажая серьёзную усталость.       — Я справляюсь, — прохрипел он, не поднимая взгляда. — Просто… ценой себя.       В этих словах не было ни грамма жалости, только сухой факт. Как будто он продиагностировал собственную душу и обнаружил, что весь его ресурс исчерпан. Уилсон подошёл ближе, не делая резких движений. Он указал на глубокое кожаное кресло для пациентов.       — Сядь.       Хаус не стал спорить и это было самым пугающим. Он буквально рухнул в кресло, издав болезненный стон, который тут же попытался заглушить коротким неестественным кашлем. Уилсон достал пакет со льдом и опустился рядом с ним на корточки. Его движения были плавными и без лишней суеты.       — Можешь не делать вид, что это лечится, — прошипел Хаус, нахмурившись, когда холод коснулся его ноги.       — Я и не делаю.       — Врёшь хуже, чем обычно.       — Так не должно быть, Хаус — Уилсон поднял на него глаза.       Мужчина смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде было столько вековой, изматывающей усталости, что Уилсону на мгновение стало трудно дышать. Будто он сам прочувствовал всю ту боль, что мешала Грегори.       — Боль не обязательно чему-то учит, — сказал он. — И не всегда красиво заканчивается. Она просто есть. И с ней живут.       Хаус произнёс это спокойно, почти отстранённо, как человек, который давно перестал ждать облегчения и просто смирился со своей участью, слово смертельно больной.       Уилсон чувствовал, что они подошли к черте, за которой заканчивается отношения врача и пациента, и где оставалось что-то гораздо более сложное и болезненное.       — Ты можешь не прятаться, — тихо сказал Джеймс. — Ты же знаешь, что мне не нужно твоё притворство и все эти маски.       Хаус резко выдохнул, закинув голову на спинку кресла. Его взгляд замер на потолке, где плясали тени от настольной лампы. В кабинете повисла долгая тишина. Хаус будто взвешивал то, что собирался произнести. Уилсон видел на его лице смесь различных эмоций.       — Ты — худшее решение в моей жизни, — вдруг произнёс он. Его голос был лишён всякой привычной иронии. — Но я всё равно не хочу его менять.       Уилсон замер. Для Хауса это было пределом откровенности, максимумом того, что он мог позволить себе показать другим. Это было признанием того, что единственный человек, ради которого он всё ещё готов жить, сейчас сидит перед ним в полутёмном кабинете и бессмысленно прикладывает лёд к его ноге.       Джеймс ничего не ответил. Он лишь крепче прижал пакет со льдом к бедру друга, чувствуя напряжённость его мышц через ткань джинсов. В этой тишине было слышно, как на стене мерно тикают часы, отсчитывая секунды, как где-то далеко, в конце коридора, глухо хлопнула дверь.       Пакет со льдом постепенно таял, превращаясь в холодную кашицу. Уилсон видел, что пальцы Хауса на подлокотнике чуть расслабились, перестав так сильно впиваться в кожу кресла. Он осторожно убрал руку и влажный пластик с тихим шорохом отлип от ткани джинсов. Мужчина отложил пакет на край стола. Хаус не пошевелился, лишь глубоко выдохнул. Повышенная доза викодина начала действовать.       Джеймс бесшумно опустился в соседнее кресло, в котором обычно сидели его пациенты. Хаус не открывал глаз. Его голова чуть склонилась набок, а дыхание, до этого рваное и тяжёлое, наконец выровнялось, становясь более глубоким и редким. Напряжение, державшее его тело в тисках, медленно отпускало, оставляя место лишь бесконечной усталости. Уилсон смотрел на тёмный силуэт друга и чувствовал, как его собственные веки наливаются тяжестью.       Он не планировал спать здесь, в этом неудобном кресле, но тишина и спокойное дыхание Хауса подействовали на него лучше любого снотворного. Оба измотанные и шокированные непривычной честностью, незаметно для самих себя провалились в глубокий сон.