Утонуть в алкоголе

Миссия по зачистке прошла не просто успешно, а блестяще. Занка, действуя с редкой даже для него безрассудной эффективностью, показал результат, который заставил свистнуть даже ветеранов. Воздух в ангаре после их возвращения вибрировал от редких, но весомых похвал. А когда Энжин, проходя мимо, потрепал его взъерошенные волосы со словами: «Не подвел. Так держать, парень», — Занка буквально расцвел. Его обычная дерзкая ухмылка сменилась искренним, почти детским сиянием в глазах. Идею устроить праздник подхватили мгновенно. Повод был отличный, а главное — старшим уборщикам всегда только дай повод «развесить мокрые тряпки», как они сами называли распитие алкоголя. Столовая превратилась в шумный таверн: гремели стаканы, смех и похабные анекдоты. Рудо забрел сюда по глупой случайности, ведомый голодом, а не жаждой общения. Он надеялся незаметно урвать бутерброд и сбежать, но был замечен, окружен и втянут в общий водоворот. Оказавшись за одним столом с виновником торжества, он чувствовал себя неловко. Занка, красный от смущения и всеобщего внимания, бубнил что-то про «ерунду» и «могло быть лучше», но было видно — он счастлив. И тут подошел Энжин, держа в руках два доверху наполненных стакана пенистого пива. Он протянул один Занке с характерной усмешкой: — Тебе вроде скоро восемнадцать стукнет? Одну кружку заслужил. Не пожалеешь, это проверено. Для Занки это было равносильно приказу свыше. Он, не раздумывая, взял стакан и, под восторженные возгласы окружения, залпом осушил его. Эффект не заставил себя ждать: глаза остекленели, щеки запылали алым, а уверенная осанка сменилась на легкое пошатывание даже сидя. «Пора валить», — констатировал про себя Рудо, пытаясь бесшумно подняться. Но едва он встал, как пьяный Занка внезапно обвил его руками за талию и с силой утянул обратно на стул. — Куда... ты? — прохрипел он горячим, пахнущим хмелем дыханием прямо в ухо Рудо. Прежде чем Рудо успел выругаться, Занка медленно, как бы изучая, приблизился и... легонько укусил его за щеку. — Ай! Дурак, что ты делаешь?! — взвизгнул Рудо, пытаясь вырваться. Но хватка у Занки, даже пьяного, была стальной. — Ууу... Походу, наш герой уже в хлам! — захохотал кто-то из стражей. Трезвый, как всегда, Грис, наблюдавший за происходящим с нейтральным видом, обратился к Рудо: — Отведи его в комнату, пусть проспится. Одному ему не дойти. Рудо хотел отказаться, но вид бесчувственно улыбающегося Занки, прилипшего к его боку, вызвал странную смесь раздражения и ответственности. Вздохнув, он согласился. Дорога до общежития стала испытанием. Рудо, худощавый и невысокий, практически тащил на себе все девяносто с лишним килограммов мышечной массы Занки. Тот же, в полубреду, обнимал его за шею и периодически, то ли из нежности, то ли приняв за что-то съедобное, прикусывал кожу на его ключице, бормоча несвязные слова про Энжина и «крутых мужиков». До комнаты Занки Рудо добрался на последнем издыхании. Сбросив груз на кровать, он с облегчением выдохнул, аккуратно стащил с него тяжелые ботинки и попытался придать телу более-менее человеческое положение. Дело было сделано. Можно уходить. Он уже повернулся к двери, как железная рука вновь сомкнулась вокруг его запястья. — Не... уходи... Рудо не успел среагировать. Резкий рывок, потеря равновесия — и вот он уже лежит грудью на пьяном Занке, а потом и вовсе оказывается перевален на бок, прижатый к стене тяжелой рукой, переброшенной через его грудь. — Занка, да отпусти ты! — попытался он вырваться, но тело уборщика было неподвижным и горячим барьером. — Тихо... — прошептал Занка, уткнувшись носом в затылок Рудо. — Тихо же... Рудо замер, сердце колотилось где-то в горле. Адреналин и нелепость ситуации смешались в странный коктейль. Он попробовал снова: упираясь руками в матрас, он попытался приподняться, но рука Занки не просто лежала — она сжалась, прижимая его еще сильнее. А потом ладонь, шершавая от мозолей и шрамов, скользнула вниз по его животу. Рудо ахнул, будто обожженный. — Перестань! Это что еще такое?! Но Занка, казалось, не слышал. Его движения, хоть и замедленные хмелем, были на удивление целенаправленными. Его пальцы нащупали пряжку ремня Рудо, неуклюже, но настойчиво пытаясь ее расстегнуть. Дыхание пьяного стало горячим и частым в его шее. Паника, острая и ясная, ударила в голову. Рудо начал сопротивляться по-настоящему: елозя локтями, пытаясь оттолкнуть эту тушу, выкрутиться. Он даже ударил Занку кулаком в бедро — тот лишь хмыкнул сквозь сон. — Дерзкий... — пробормотал он, и его рука, наконец, справилась с ремнем, а затем и с пуговицей джинсов. Резкий холодок и стыд обожгли Рудо сильнее любого удара. Он замер, отчаянная борьба сменилась дрожью. Он был слабее, гораздо слабее. И он был в ловушке. Мысли путались: кричать? Но кто услышит в пустом коридоре? Дать по морде? Бесполезно. А пальцы Занки тем временем пробрались под ткань нижнего белья, обхватив его уже полувозбужденную плоть. Непрошенное, предательское удовольствие от грубого прикосновения пронзило его, как ток. Он сглотнул ком в горле. В глазах от ярости и беспомощности выступили слезы. — Прекрати... — его голос прозвучал сдавленно и слабо, уже не как приказ, а как мольба. Но Занка, будто почувствовав эту капитуляцию, стал двигать рукой увереннее. Его движения были неискусными, слишком прямыми, но в них была какая-то животная, не терпящая возражений настойчивость. Постепенно страх и гнев в Рудо начали растворяться, уступая место чему-то другому — острому, постыдному, неконтролируемому. Тело, предав разум, откликалось на каждое движение. Рудо закусил губу, чтобы не издать звук, уткнулся лицом в подушку, пахнущую потом и запахом Занки. Он больше не пытался вырваться. Вместо этого его собственные руки судорожно вцепились в простыню. Волны нарастающего удовольствия, смешанного с унижением, накатывали все сильнее. Он ненавидел это. Ненавидел Занку за его силу и наглость. Ненавидел себя за эту слабость, за то тепло, что разливалось по низу живота, вопреки всем мысленным протестам. Занка, похоже, совсем забыл, где он и с кем. Он тяжело дышал, его тело стало совсем влажным от жара. Он прижался всем весом к Рудо, и тот почувствовал твердое, горячее ответное возбуждение в своей спине. Это окончательно сломало его. Контроль испарился. Рудо вздрогнул, его спину выгнула судорога, он глухо застонал в подушку, беспомощный и покорный, чувствуя, как его собственное тело предает его, выплескивая стыд и напряжение на простыни и на руку Занки. Но на этом не закончилось. Рудо, обессиленный, обмяк, надеясь, что теперь-то его отпустят. Однако рука Занки не убралась. Наоборот, почувствовав влагу, он издал низкое, довольное рычание, похожее на мурлыканье крупного хищника. Его движения стали еще более властными, без тени прежней сонливости. Казалось, физическая разрядка Рудо лишь разожгла в нем что-то, протрезвила на животном уровне. — Занка... хватит... всё... — выдохнул Рудо, но его голос был слабым, сдавленным рыданием. В ответ он почувствовал, как Занка приподнялся над ним, все еще прижимая его к матрасу. Горячее, липкое от пота и пива дыхание обожгло его ухо. — Нет, — просто сказал Занка, и в его голосе не было пьяной невнятицы, только хриплая, дремучая уверенность. Его свободная рука залезла под самого себя, и через мгновение Рудо почувствовал новый, куда более страшный и интимный толчок. Он замер в ужасе, тело напряглось до дрожи. — Нет! Нет, не надо! Нельзя! — его протест наконец вырвался наружу, полный настоящей, детской паники. Но было поздно. Занка, не слушая, не обращая внимания на его попытки вывернуться, которые стали совсем жалкими, вошел в него одним резким, сильным движением. Боль была острой, рвущей, невыносимой. Рудо вскрикнул, но звук был тут же задавлен подушкой, в которую он уткнулся лицом. Слезы хлынули ручьем, смешиваясь с потом на щеках. Занка не давал ему времени привыкнуть, двигаясь с грубой, неумолимой ритмичностью пьяного, который нашел свою цель и теперь просто берет свое. Каждый толчок отзывался жгучей болью и унизительным чувством собственной беспомощности, собственной «использованности». Постепенно острая боль стала притупляться, превращаясь в глухое, разлитое по всему телу жжение. Рудо перестал сопротивляться. Он просто лежал, стиснув зубы, всхлипывая в такт этим отвратительным толчкам, чувствуя, как его тело предательски нагревается, а в голове гудит пустота. Он слышал только тяжелое, прерывистое дыхание Занки у себя над головой, хлюпающие звуки и собственное бешено стучащее сердце. Наконец, движение Занки участилось, стало резким, судорожным. Он глухо простонал, вдавив Рудо в матрас всем своим весом, и замер, обдавая его внутренности горячей волной. Через мгновение эта тяжесть стала совсем невыносимой, а затем — резко ушла. Занка буквально рухнул рядом, откатившись на спину. Его дыхание почти сразу стало глубоким и ровным, переход в сон был мгновенным, будто выключили рубильник. Он спал, с довольной, расслабленной улыбкой на лице. А Рудо лежал, не двигаясь. Он чувствовал все. Липкую, остывающую влагу своего семени на животе и бедрах. Горячую, чужую, вытекающую из него срамно и неудержимо. Соленый вкус слез и слюны на губах. Едкий запах пота, спермы, пива и боли. Его тело ныло, горело внутри, дрожало мелкой дрожью. Он не мог пошевелиться. Не мог даже открыть глаза. Просто лежал в луже собственного унижения, в чужом и своем семени, в поту, слюнах и слезах, прислушиваясь к мирному храпу того, кто только что сломал его, как дешевую игрушку. Холодный свет луны, пробивавшийся в окно, ложился на эту неприглядную картину, делая ее еще более постыдной и реальной. В ушах стоял тот же гул, но теперь в нем ясно различалось одно: тишина его разрушенного мира. И понимание, что утром все будет еще хуже. Он лежал недвижимо, казалось, целую вечность. Тело отказывалось слушаться, будто само по себе, залитое стыдом и болью. Но постепенно холод от остывающих жидкостей на коже, липкость простыни под бедром заставили его шевельнуться. Движение было мучительным. Каждый мускул кричал протестом. Рудо медленно, с тихим всхлипом, отодвинулся от спящего Занки. Он осторожно сел на край кровати, спина к спящему, и замер, сгорбившись. Взгляд упал на испачканные руки, бедра, на брюки, лежащие где-то на полу, на мерзкую, блестящую на свету лужицу на простыне, где он только что лежал. Спазм тошноты подкатил к горлу. Он, не глядя на Занку, с дрожью в пальцах подтянул штаны. Ремень застегнуть не получилось — руки тряслись слишком сильно. Он просто заправил рубашку, скрывая пятна, и встал. Ноги подкосились, и он едва удержался, ухватившись за спинку стула. Больно. Было невыносимо больно идти. Он сделал шаг, потом другой, походка была странной, скованной. Приоткрыв дверь, он высунулся в коридор. Пусто. Тишина. Словно весь мир вымер. Он выскользнул наружу и, прижимаясь к стене, словно преступник, побрел к своей комнате. Каждый шаг был пыткой, напоминая о том, что только что произошло. Он чувствовал, как что-то чужое, липкое, продолжает вытекать по его внутренней стороне бедра, пропитывая ткань. Щеки горели от высохших слез и слюны. Он почти добрался до своей двери, когда в дальнем конце коридора скрипнула дверь туалета. На пороге появился Энжин. Он, похоже, тоже возвращался с праздника, слегка помятый, но трезвый. Его острый взгляд сразу же нашел Рудо, замершего как вкопанного у своей двери. Рудо застыл, почувствовав, как сердце проваливается в бездну. Он, наверное, выглядел ужасно: растрепанный, бледный, с красными, опухшими глазами, в помятой, запачканной одежде, стоящий в неестественной, скованной позе. Энжин остановился. Его взгляд скользнул по фигуре Рудо — от спутанных волос, по лицу, задержался на расстегнутой ширинке (Рудо в ужасе попытался прикрыться рукой, но было поздно), на странной, неуверенной позе. Потом его глаза медленно поднялись обратно к лицу Рудо. В них не было ни удивления, ни вопросов. Лишь тяжелое, всепонимающее и от этого еще более невыносимое знание. Он все видел. Видел и понимал. Понимал слишком много. Он не сказал ни слова. Просто смотрел. Несколько секунд, которые для Рудо растянулись в вечность. Потом Энжин очень медленно, почти незаметно, кивнул. Не Рудо. Скорее, самому себе. Кивок, полный какой-то горькой, усталой уверенности. Знание о жестокости мира, подтвержденное очередной маленькой, грязной трагедией. Затем он развернулся и пошел в другую сторону, к своей комнате. Его шаги были тяжелыми и беззвучными по резиновому покрытию пола. Рудо вломился в свою комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, сползая на пол. Теперь, помимо физической боли и грязи, на него давило новое, сокрушительное бремя: его увидели. Увидели таким. И тот, кто увидел, не просто догадался — он знал. И своим молчаливым, всепонимающим взглядом он как будто вогнал этот стыл еще глубже, в самую сердцевину, сделав его вечным и неизгладимым. Утром Занка, скорее всего, ничего не вспомнит. А Рудо будет помнить все. И взгляд Энжина в пустом коридоре будет преследовать его куда дольше, чем призраки боли в измятом теле.