Ты хочешь поговорить?

      — Ты вообще перестал прислушиваться к моему мнению!       — Твоё мнение?! “Антон, давай угробим два года нашей работы!” – это твоё мнение?!       — Не передёргивай! Я такого не говорил! Я просто не хочу усугублять проблему! Мы не думали, что зайдём так далеко, нам нужен план, без него это неоправданный риск! Мы не можем на такое пойти!       — “Мы”? Это я выхожу перед космонавтами рожей посветить, это я предложил собирать митинги, это меня слушает толпа и из-за меня она с каждым разом растёт! Это моя идея, это я рискую, и мне решать-       — Ты рискуешь?! Да мусор, который тебя принимает, рискует больше, мажор! И как бы слушала тебя твоя толпа без моих текстов? С тобой же пять минут поговорить достаточно, чтобы понять, что ты нарцисс тепличный! Ни с каким неравенством, ни с какой несправедливостью ты в жизни не сталкивался! Просто переживаешь не случившийся подростковый бунт и тешишь своё самолюбие, чувствуя послушную толпу за собой, готовую против дубинок пойти! И похуй тебе на то, как реально жизнь этих людей поменять! “Это я”, “это моя”, “мне решать”, ну вот и оставайся тогда сам! Сам себе тексты пиши, сам себе плащи гладь, сам себе митинги согласовывай! С меня хватит!       — Да пожалуйста, тебя никто не держит! Я и без тебя справлюсь!       — Ага, с радостью посмотрю на то, как ты попробуешь нашим последователям свой пафос загнать!       — Ха, а ты что думаешь, незаменимый, что ли? Думаешь, я себе другого гострайтера не найду?       Это было последней каплей. Глаза от обиды начинает жечь, слова от злости встают комом в горле. Олежа молча разворачивается и идёт к выходу.       Да, они с Антоном часто ссорились из-за Дипломатора, часто срывались на крики (спасибо хорошей изоляции квартир в ЖК ценового сегмента “выше среднего”). У них, как ни иронично, никогда не получалось просто поговорить. Но никогда ещё их ссоры не доходили до попыток задеть друг друга за больное.       Олежа знает, что Антону неприятна тема отца.       Антон знает, что Олежа боится остаться ненужным.       Ну, по крайней мере Олежа надеется, что Антон знает. Потому что если Антон знает, то значит он сказал это не всерьёз, как и сам Олежа. Значит, он просто злится и через пару дней остынет, как и сам Олежа.       Если Антон не знает, то через пару дней у Дипломатора выйдет видео со сценарием, написанным кем-то чужим, и Олежа действительно будет ему не нужен. И окажется, что всё это время Олежа лишь жил в иллюзии, что Дипломатор — это их с Антоном сплав, который по второму закону термодинамики нельзя вот так просто взять и разложить обратно на составляющие, который нельзя повторить с другим материалом, который не может существовать без любого из компонентов. Окажется, что всё это время он был в глазах Антона лишь удачным молчаливым исполнителем, – гострайтером, – которому не потребовалось ни оплаты, ни техзадания, ведь он был готов работать за общую идею. А теми его идеями, что общими для Антона не были, можно было пренебречь.       Эта мысль крутится в голове надоедливой мухой, пока он идёт быстрым шагом по бесконечным комнатам антоновой квартиры, пока пытается трясущимися пальцами завязать шнурки на кедах, пока пытается разглядеть стоимость такси до общаги через муть перед глазами.       Первый раз усомниться в своей нужности конкретному человеку — самый страшный. Олежа давно привык к тому, что папа в нём разочаровался, он и не помнит, было ли когда-то по-другому. Но он помнит, как это было с мамой, когда она впервые сказала ему о предстоящем разводе и о том, что в новый дом она забирает с собой только Олю. Тогда ему почему-то показалось, что мир кончился, ему перекрыли кислород, и он точно вот-вот умрёт если не от удушья, то от разрыва сердца, бешеный стук которого заглушал все окружающие звуки.       Сейчас Олежа хочет одновременно побить кого-нибудь и расплакаться. Хотя, пожалуй, расплакаться хочется всё-таки сильнее, но он точно не может себе этого позволить в длиннющем (да почему сегодня все привычные пути кажутся невыносимо долгими?) коридоре на этаже Антона, где свет включается датчиком движения и как назло нет ни одной разбитой или перегоревшей лампочки. Умом он знает, что “мальчики не плачут” — ерунда и токсичная установка, но сейчас, когда задето так глубоко, как было только в детстве, думать здраво и по-взрослому не получается. Получается только сжать руки в кулаки и представлять в голове, как он вернётся в свою комнату, спрячется под одеялом и уже тогда, в темноте и безопасности, сначала поколотит подушку, а потом выревет в неё всё накопившееся.       Длинный коридор наконец заканчивается, и Олежа уже тянется к кнопке лифта (он не уверен, что его трясущиеся ноги преодолеют спуск по аномально-длинной спирали), когда за его спиной что-то громко бахает. Он замирает, вжимая голову в плечи, и слушает, как быстро приближаются к нему шаги.       — Олег! — Антон не стесняется кричать на весь коридор. Олежа бы сделал ему замечание, если бы мог хоть что-то сказать.       Чужие руки хватают его за плечи и разворачивают так резко, что он невольно всхлипывает. Антон тут же разжимает пальцы, но руки не убирает. Олежа смазывает слёзы с глаз рукавом и наконец может более-менее ясно разглядеть выражение его лица.       Антон смотрит взволнованно, даже как-то виновато. Он бледен, как смерть. Он, то ли вспомнив о времени, то ли боясь испугать Олежу, практически шепчет:       — Прости. Прости, Олеж. Олеж, ты… ты хочешь поговорить?       Олежа прикрывает глаза и делает медленный вдох, пытаясь успокоиться. Не открывая глаз, он кивает, позволяет взять себя за руку и отвести обратно в квартиру. Благо, на гладкой плитке не обязательно смотреть под ноги, да и путь обратно почему-то проходит гораздо быстрее, чем туда.       В квартире, в отличие от коридора, темно, и Олежа наконец открывает глаза. Антон помогает ему повесить уличную одежду обратно на вешалку, неловко мнётся, пока он снимает кеды, и, наконец, мямлит:       — Ты… Иди на диван, я поставлю чайник.       Олежа забивается в самый угол, подтягивает ноги к груди и обхватывает себя руками. Дурацкие мысли-мухи перестали жужжать, но выйти из того состояния, в которое они его загнали, не так просто. Слёзы сдерживать больше не получается, поэтому он плачет, тихо, как привык за годы жизни в одной комнате с сестрой, и надеется, что Антон не услышит его неровного дыхания за шумом чайника. Антон либо действительно не слышит, либо тактично не замечает, либо просто не знает, что делать. Обычному человеку понять мотивы мальчика из золотой клетки так же сложно, как и наоборот.       Наверное, поэтому им стоило говорить чаще.       Наконец, слёзы заканчиваются. Антон возвращается с двумя кружками. Заложенным от плача носом сложно разобрать запах, но плавающие на поверхности квадратные пакетики намекают на то, что это аптечная ромашка. Чаи Антон признавал только листовые, а вот коробочки с ромашкой, календулой и прочими травками для горла ему таскал сам Олежа (Антон поначалу с сомнением относился к “народной медицине”, но вскоре признал, что правильно подобранные отвары действительно спасали его от потери голоса после долгих речей и митингов).       Антон садится рядом. Не так близко, чтобы касаться, но и не в другой угол дивана. Олежа не смотрит в его сторону, но он чувствует чужое присутствие рядом, и от этого становится немного… спокойнее? Легче? Надёжнее?       Тишина между ними немного неловкая. Антон ёрзает на диване и крутит на столе свою кружку, явно нервничает, но начать говорить так и не решается. Здесь, похоже, ход перешёл к Олеже.       — Антон, я не хочу похерить то, что мы построили за два года, — собственный голос, гнусавый и хриплый от плача, кажется совсем уж жалким. — Поэтому я и не хочу продолжать отправлять тебя и людей навстречу дубинкам. Мы никогда не говорили о столкновениях с силовиками. Дипломатор всегда был про ненасильственный протест. Ты сам на это согласился. Ты сам говорил, что тебе этого достаточно, что это лучше, чем ничего. Что изменилось, Антон?       — Ничего, — Антон судорожно вздыхает. — Ничего не изменилось, Олеж. Я думал, что внимания общественности будет достаточно, но… ничего не меняется. Самым сильным протестам удаётся добиться разве что смены одного коррупционера на другого.       — Но это неправда! — Олежа поворачивается так резко, что Антон даже отшатывается. — Наша огласка помогает правозащитным проектам. Мы привлекаем внимание людей к серьёзным локальным проблемам. Мы заставляем их задуматься об окружающей их системе. Ты сам видел, сколько комментаторов под нашими роликами пишут о том, что они стали жертвователями или волонтёрами в НКО. Люди начинают брать свою жизнь в свои руки, начинают делать её лучше, просто этому процессу нужно время…       — Нет у меня этого времени! — голос Антона дрожит, а глаза неестественно блестят. “Он плачет”, – внезапно понимает ошарашенный Олежа. И только после этого осознания до него доходит сам смысл сказанных слов.       — В смысле у тебя нет времени? Антон, ты что, умираешь, что ли?       — Что? Да нет! Нет, блять, не в этом смысле! Я… Блять… — он раздражённо стонет и жмурится, похоже, пытаясь подобрать слова. — Папа. Он сказал, что я заигрался. Сказал прекращать. По-хорошему. Я не знаю, что он сделает, если… если нет. Ты же знаешь, он… ну, он. Может, просто меня сдеанонит. В лучшем случае. В худшем…       Антон смотрит на Олежу так, будто это он только что выдал реплику неизлечимо больного в терминальной стадии. Олеже становится очень не по себе и он спешит отпить из своей кружки, надеясь, что тёплая ромашка заполнит внезапно возникшее чувство пустоты в животе.       — Олеж… — Антон почти шепчет. — Я не знаю… Не знаю, в курсе ли он. О тебе. А если он не в курсе… Это ненадолго. Поэтому я хочу рискнуть. Сейчас. Напоследок, хах, — усмешка у него не весёлая совсем, слеза в этот момент скатывается прям до натянутого уголка рта. — Если мой план не выгорит, под ударом буду только я. У следствия прямых улик против тебя нет точно. Ты тогда будешь в безопасности.       Олежа тяжело вздыхает. Ну конечно, Антон всегда… такой. Не то чтобы эгоистичный, нет, просто привыкший быть по жизни в одиночку и решать только за себя. Он не со зла, Олежа знает. Наверное, глупо вообще ждать чего-то иного от единственного ребёнка в семье, выросшего при этом под постоянным надзором отца и практически в полной изоляции от сверстников.       — Послушай, — он аккуратно кладёт руку Антону на плечо, надеясь, что физический контакт поможет донести до него мысль “Я рядом”, — я благодарен тебе за заботу, конечно, но ты не можешь просто так решать за всех. Нельзя так просто ставить на кон здоровье и свободу тех, кто тебе доверяет, ради мизерного шанса на победу. Нельзя пытаться решить проблему, касающуюся всей команды, в одиночку. Или, — вдох, чтобы успокоить панику, — мы всё-таки не команда? Если я для тебя просто исполнитель со стороны, то, конечно, отчитываться передо мной ты не обязан.       — К-команда, — Антон быстро кивает. — Мы с самого начала команда.       — Тогда я имею право высказывать мнение и участвовать в принятии решений, касающихся Дипломатора. Если твой отец угрожает нашей деятельности, это наша общая проблема. Хорошо?       — Хорошо, — звучит Антон так же устало и разбито, как и выглядит. Олежа вздыхает, понимая, что разговор на сегодня, похоже, исчерпан, и им обоим теперь надо обдумать услышанное, прежде чем начать обсуждать возможные решения проблемы.       Он придвигается ближе к Антону, прижимается бок к боку и крутит в руках кружку с недопитой ромашкой. Антон, недолго думая, кладёт голову ему на плечо, и Олежа мысленно усмехается. Почему-то невербальный контакт всегда даётся Антону проще вербального, когда он не притворяется избалованным сынком чинуши или бескомпромиссным оппозиционером. Язык тела, мимика, экспрессивные жесты, касания… Наверное, если бы у него были собачьи уши и хвост, понимать его можно было бы и совсем без разговоров. Но, к сожалению, приходится работать с тем, что есть.       Чай заканчивается, время переваливает за полночь. Олеже не особо нравится перспектива ночных разбирательств с комендой, но и оттягивать неизбежное кажется бессмысленным, поэтому он мягко треплет по плечу Антона, успевшего за прошедшее время обвить Олежу руками, утянуть его в полулежачее положение и задремать, уткнувшись ему носом куда-то в шею.       — Антон, просыпайся давай, мне в общагу ехать надо.       — Ммм, оставайся здесь, — раздаётся сонное бормотание и чужие руки сжимают сильнее.       — Где “здесь”? Я на этой твоей тахте спать не собираюсь. И вообще, слезь с меня, лось! — Олежа шутливо пихает Антона локтем, и тот наконец отпускает его и поднимается на ноги.       — Вообще-то у меня гостевая спальня есть. Оставайся.       — Ну конечно, у Антона Эдуардовича в квартире есть гостевая спальня, — он тихо смеётся. — Чего тебе так приспичило-то?       — Не знаю, — он пожимает плечами, — просто… Мне так спокойнее. Ты… Ты когда ушёл, ну, когда мы поцапались, мне вдруг почему-то подумалось, что вот ты сейчас уйдёшь, и вдруг с тобой случится что-то… И мы с тобой так и не поговорим. И сейчас вот… Не знаю. Паранойя, наверное. Если не хочешь, я не держу, конечно. Только давай я тогда хотя бы со своего телефона таксу тебе вызову.       Олежа задумывается. В целом, завтра у их курса военка, значит пар не будет. Всё равно он планировал встретиться с Антоном, тем более теперь, когда у них появилась такая серьёзная тема для обсуждения. Ну и смысл мотаться туда-сюда по десять раз?       — Да ладно уж, останусь. Показывай, где тут гостевая спальня в твоих хоромах?