Не смей исчезать.

Завтра наступило серым, влажным утром, каким и должно быть обычное завтра, которое как всегда под контролем. Гарри проснулся за минуту до будильника — не от кошмара, не от внутренней тревоги, а просто потому, что его тело теперь знало расписание точнее любых часов. Он полежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к шуму дождя за толстыми стенами башни. Тео больше не вмешивался. Он просто наблюдал. Или делал вид, что наблюдает. В любом случае его присутствие теперь ощущалось только на периферии — как свет дальнего окна, в которое никто не смотрит. Где-то там, под землёй, в каменном мешке подземелий, сейчас просыпался Драко. Интересно, он тоже открывает глаза до сигнала? Или просто лежит, глядя в потолок, пока мир не потребует от него встать? Мысль была не вопросом. Она была привычкой. Утренним ритуалом, который Гарри перестал замечать как нечто необычное. Он оделся в тишине, стараясь не разбудить Рона, чей храп размеренно вздымал полог кровати. Выбрал ту же тёмно-серую рубашку — она уже стала почти униформой, незаметной, сливающейся с каменными стенами. В зеркале над комодом мелькнуло отражение: слишком бледное, слишком сосредоточенное лицо с глазами, которые смотрели куда-то сквозь собственную поверхность. Я изменился, — подумал Гарри, глядя на себя. Мысль не вызвала тревоги. Просто констатация. Как заметка на полях отчёта. В Большом зале было шумно, пахло яичницей и свежим хлебом, звенели вилки о тарелки. Гриффиндорский стол гудел от привычной утренней перепалки: Дин и Симус спорили о квиддиче, Невилл засыпал над чашкой тыквенного сока, Лаванда с восторгом пересказывала Парвати какой-то сон. Гарри сидел среди всего этого, механически намазывал масло на тост и смотрел на слизеринский стол. Драко был там. Не ел. Не пил. Просто сидел с чашкой остывшего чая, которую держал в ладонях, как грелку. Его пальцы, обхватывающие фарфор, были такими же бледными, как сам фарфор. Он не смотрел по сторонам. Его взгляд был направлен в центр стола, но не фиксировался ни на чём. Он ждёт, — понял Гарри. — Не завтрака. Не звонка. Просто ждёт, когда можно будет уйти. Раньше это зрелище вызвало бы у него любопытство. Потом — потребность изучить. Теперь оно вызвало нечто иное. Тихий, вязкий импульс: я могу это изменить. — Ты вообще слушаешь? — голос Гермионы пробился сквозь его сосредоточенность. Она смотрела на него с тем особым выражением — смесь тревоги и привычки к его отсутствию. — Я спросила, пойдёшь сегодня в библиотеку после защиты? — Нет, — ответил Гарри, не отводя взгляда от слизеринского стола. — У меня другие планы. Гермиона проследила направление его взгляда. Нахмурилась. Хотела что-то сказать — он почувствовал это по тому, как она открыла рот, как набрала воздух в лёгкие. Но она ничего не сказала. Только опустила глаза в свою тарелку. Гарри не заметил этого. Или сделал вид, что не заметил. *** Лекция по защите от тёмных искусств проходила в северной башне, где окна выходили на серые, вспененные волны Чёрного озера. Профессор Флитвик говорил о контрчарах против Империуса, но его тонкий голос терялся в шуме дождя, барабанившего по стёклам. Гарри сидел не на своём обычном месте — рядом с Роном и Гермионой, в центре аудитории. Он сел с краю, у прохода, откуда хорошо просматривался ряд у окна. Драко вошёл за минуту до звонка. Его мантия была влажной у подола — значит, он не воспользовался защитными чарами, просто шёл под дождём. Или не заметил, что идёт под дождём. Он скользнул на своё место, не глядя по сторонам, не здороваясь. Достал ту же чёрную книгу. Открыл на середине. Опустил глаза к странице. Гарри смотрел, как капли дождя на его волосах медленно тают, превращая серебро в мокрое, тёмное золото. Ты даже не вытер лицо. Тебе всё равно, мокрое оно или сухое. Тебе всё равно, видит ли кто-то, что тебе всё равно. Эта мысль не была осуждением. Она была приглашением. Я вижу. Я замечаю даже то, чего не замечаешь ты сам. Когда прозвенел звонок и студенты зашумели, собирая вещи, Гарри подошёл к окну. Не спросил. Не предложил. Просто встал рядом, на расстоянии руки, и начал складывать пергаменты в сумку. Как будто они всегда выходили вместе. Драко не вздрогнул. Не обернулся. Но его пальцы, закрывавшие книгу, на секунду замерли на обложке. На долю секунды дольше, чем нужно. — Дождь усиливается, — сказал Гарри. Ровно. Без давления. Просто факт погоды. — У восточного выхода есть навес. Там суше. Пауза. Короткая, почти незаметная. — Я знаю, где есть выходы, — голос Драко был плоским, лишённым интонации. Но он ответил. Не проигнорировал. — Тогда пойдём туда. Это не был вопрос. Гарри двинулся первым, не проверяя, пойдёт ли Драко следом. Он просто знал. И когда через несколько шагов он услышал позади знакомый, чуть замедленный ритм шагов — не быстрее, не медленнее, ровно тот, что синхронизировался с его собственным, — это знание подтвердилось. Они шли молча. Дождь действительно усилился, превратив коридорные окна в мутные, струящиеся стёкла. Где-то далеко грохотало — то ли гроза, то ли просто тележки с углём в подземельях. У восточного выхода, под каменным козырьком, было сухо и тихо. Только шум дождя, равномерный, убаюкивающий, и запах мокрого камня. Гарри остановился, прислонившись плечом к стене. Драко встал рядом. Не глядя на него, не меняя выражения лица. Просто встал — там, где было сухо, где можно было переждать. Он не выбирает остаться, — подумал Гарри, глядя на дождь. Он просто не выбирает уйти. И это одно и то же. *** Так начались дни, у которых больше не было прежних названий. Не «дни наблюдения». Не «дни слежки». Просто — дни. Общие. Они не договаривались встречаться. Никто из них ни разу не произнёс: «Давай сидеть вместе» или «Я приду». Это просто случалось. Гарри оказывался рядом, и Драко не уходил. Гарри садился напротив, и Драко не возражал. Гарри протягивал ингредиенты, и Драко их брал. Это не было дружбой. Слово было слишком тёплым, слишком живым для той холодной, прозрачной субстанции, которая возникла между ними. Это было сосуществование. Взаимная терпимость, возведённая в степень привычки. На зельеварении Гарри автоматически занимал место напротив. Слизнорт перестал предлагать ему других партнёров — он только довольно улыбался, видя, как «Поттер проявляет инициативу в социализации». На завтраке Гарри садился так, чтобы видеть слизеринский стол. Не контролируя, не сканируя — просто чтобы убедиться, что Драко там. Что он ест. Что он хотя бы делает вид, что ест. Иногда Гарри замечал, что Драко на него смотрит. Не открыто, не изучающе — просто переводит взгляд, задерживает на секунду, уводит в сторону. Как будто проверяет: ты здесь? И получает подтверждение. Ты проверяешь меня так же, как я проверяю тебя, — понял Гарри однажды утром. Ты тоже ищешь меня взглядом. Ты тоже считаешь, сколько времени прошло с момента, как видел меня в последний раз. Эта мысль должна была его насторожить. Вместо этого она вызвала странное, почти физическое удовлетворение — глубокое, тёплое, пульсирующее где-то под рёбрами. Я тебе нужен. Ты можешь этого не признавать, но твои глаза признают. *** В библиотеке Гарри привычно сидел за дальним столом у окна, выходящего на внутренний двор. Драко появлялся там не каждый день, но достаточно часто, чтобы это перестало быть совпадением. Он садился через два стола от Гарри — дистанция, которую можно было сократить, не нарушая границ. Гарри никогда не подзывал его. Никогда не делал приглашающего жеста. Но когда он клал рядом с собой, на угол стола, дополнительный пергамент — чистый, готовый к использованию, — Драко всегда брал его. Маленькие ритуалы, — думал Гарри, глядя, как тонкие пальцы касаются бумаги. Я ставлю — ты берёшь. Я предлагаю — ты принимаешь. Я двигаюсь — ты следуешь. Это не было контролем. Это было… поддержанием порядка. Естественным течением вещей. *** Первый тревожный сигнал прозвучал тихо. Почти незаметно. Они шли по коридору третьего этажа — Гарри, Драко и обычная для этого времени суток толпа студентов, спешащих на трансфигурацию. Гарри не смотрел на Драко — он прокладывал маршрут, автоматически расчищая путь, обходя группки, замедляясь на поворотах. Он даже не осознавал, что делает это. Просто его тело знало, что рядом кто-то, кто не будет уворачиваться сам. Кто может замереть, если толпа станет слишком плотной. Кто не поднимет руку, чтобы отстранить напирающего семикурсника. Поэтому Гарри поднимал руку. Отстранял. Прокладывал. — Я сам могу, — сказал Драко. Голос был ровным. Без раздражения. Без благодарности. Просто констатация: я не беспомощен. Гарри не обернулся. Не замедлил шаг. Но его челюсть сжалась — короткое, быстрое движение, которое он сам почти не заметил. — Я знаю. Пауза. Три шага. Четыре. — Тогда зачем? Вопрос повис в воздухе, неожиданно острый. Драко никогда не спрашивал. Никогда не требовал объяснений. Это было нарушение — маленькое, почти незаметное, но Гарри почувствовал его каждой клеткой. Зачем я это делаю? Ответ пришёл мгновенно, без участия сознания. Чистый рефлекс. — Чтобы тебе не пришлось. Слова выскользнули раньше, чем он успел их обдумать. И в них было больше правды, чем он готов был признать. Он понял, что сделал, в ту же секунду. Замер — внутренне, ничем не выдавая. На краю сознания мелькнуло: это неправильно. Но рука уже легла на корешок книги, тело уже развернулось в сторону аудитории. Осознание не остановило его. Оно просто осталось лежать где-то внутри — холодным, тяжёлым, неподвижным. Драко замолчал. Не ответил. Не спросил больше. Но когда они вошли в аудиторию и Гарри привычно занял место напротив, Драко не сел сразу. Он стоял, глядя на стул, — и в этой паузе было что-то новое. Не сопротивление. Не благодарность. Что-то среднее. Сомнение. Гарри не дал этому сомнению разрастись. — Садись, — сказал он. Всё тем же ровным, деловым тоном, каким говорил о рецептах зелий и расписании. — Слизнорт опять будет проверять настойку. Ты вчера неправильно рассчитал пропорцию полыни. Драко сел. И это стало новой нормой. *** К концу недели Гарри заметил, что его контроль стал не просто привычкой — он стал системой. Он знал, когда Драко спит (плохо, урывками, с перерывами в три-четыре часа — тени под глазами рассказывали об этом точнее любых слов). Он знал, что Драко не ест мясо по вторникам — или не ест вообще, просто в другие дни это лучше маскирует. Он знал, что звук хлопающей двери заставляет левую руку Драко слегка сжиматься в кулак, прежде чем он успевает это остановить. Гарри не записывал эти наблюдения. Они оседали в нём естественно, как карта местности, которую исходил сотни раз. И он начал корректировать. Не демонстративно. Не насильственно. Просто — смещать реальность вокруг Драко так, чтобы в ней стало меньше поводов для сжатых кулаков и бессонных часов. Он закрывал двери до того, как они успевали хлопнуть. Он пододвигал тарелку с тостами ближе к тому месту, где Драко сидел за завтраком. Он выбирал маршруты в обход шумных компаний, где слишком громко смеялись. Он делал это молча, без объяснений, и почти не замечал сам. Это стало такой же частью его дня, как дыхание. Как сердцебиение. Я делаю его жизнь легче, — думал Гарри. — Я убираю то, что причиняет ему боль. Это помощь. Это забота. Но однажды вечером, возвращаясь из восточного дворика, где они снова сидели в молчании под старым дубом, Гарри поймал себя на другой мысли. Я делаю его зависимым от меня. Мысль пришла не как осуждение. Как наблюдение. Чистое, холодное, лишённое эмоций. Он не ел, пока я не подвинул тарелку. Он не выбрал другой маршрут, когда я повернул к восточной лестнице. Он ждал, пока я сяду, чтобы сесть самому. Он не выбирает. Он просто принимает то, что я предлагаю. И если я перестану предлагать… Гарри остановился посреди пустого коридора. Сердце билось ровно, спокойно. Сознание работало с кристальной ясностью. …он не будет выбирать сам. Он перестанет существовать в тех пространствах, где меня нет. Это не было победой. Это было знанием. Тяжёлым, как свинец, и холодным, как вода в Чёрном озере. Я сделал это не для него. Я сделал это, чтобы он не мог без меня. Внутри что-то дрогнуло. Короткий, резкий спазм — не физический, а психический, как будто сознание споткнулось о собственную тень. Это неправильно. Так нельзя. Я не должен… Но рука, лежавшая на холодном камне подоконника, не дрожала. И внутренний голос, тот самый, который теперь говорил с ним так часто, добавил спокойно, почти ласково: Но ведь это работает. Он рядом. Он не исчезает. Он дышит, ест, спит — потому что ты корректируешь его реальность. А если ты перестанешь? Гарри закрыл глаза. Дождь за окном усилился, барабаня по стеклу, смывая все звуки, все мысли, кроме одной. Тогда он разобьётся. И под этой мыслью, глубоко, на самом дне сознания, где даже внутренний голос говорил шёпотом, зазмеилось другое, тёмное, едва слышное: И это будет твоя вина. Твоя ответственность. Твоя… …моя. Он не дал мысли закончиться. Развернулся и быстро пошёл в сторону гриффиндорской башни, не оглядываясь. Но осадок остался. Горький, липкий, не смываемый никаким дождём. И где-то там, на самом краю сознания, уже формировалось другое, ещё не оформленное в слова, но уже пульсирующее с тихой, холодной настойчивостью: Если однажды он выберет не меня — мне придётся сделать так, чтобы он не смог. Гарри не услышал эту мысль. Он просто почувствовал её телом — как озноб, как дыхание сквозняка в пустом коридоре. И ускорил шаг. *** Следующий инцидент произошёл через два дня. Гарри сидел на своём обычном месте в библиотеке, делая вид, что читает «защита от темных искусств». Драко был через стол, на обычной дистанции, и переписывал что-то из чёрной книги в пергамент. Гермиона сидела за три стола от них. Слишком далеко, чтобы слышать разговор. Достаточно близко, чтобы видеть, как Гарри не читает — только водит пальцем по одной и той же строке. Кто-то из младшекурсников обернулся, проходя мимо. Задержал взгляд на странной паре. Слишком разные цвета. Слишком тихо для двух человек. Тео Нотт вошёл в библиотеку, увидел их — и вышел. Без слова. Без жеста. Просто перестал быть частью этого кадра. К ним подошёл Джонатан Смит. Гарри не знал точно, что Смит хотел. Какая-то мелочь — одолжить чернила, спросить расписание. Это было неважно. Важно было то, как Смит посмотрел на Драко. Не враждебно. Не презрительно. Хуже. С любопытством. Снисходительным, оценивающим любопытством, каким смотрят на диковинного зверя в клетке. — О, Малфой, — протянул Смит, растягивая гласные. — А я слышал, ты теперь вроде как… ну, знаешь. Подавленный. Ходишь сам не свой. Драко не поднял головы. Его перо продолжало двигаться по пергаменту ровно, без запинки. Но Гарри видел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих перо. — Я слышал, ты к мадам Помфри таскаешься, — не унимался Смит. — Типа, успокоительное пьёшь. Правда, что ли, совсем крыша поехала после войны? Перо остановилось. Гарри поднялся со своего места. Медленно. Спокойно. Его лицо не выражало ни гнева, ни раздражения. Только лёгкое, почти вежливое любопытство. — Смит, — сказал он. Голос был ровным, тихим. — Тебе что-то нужно? Смит обернулся. Увидел, кто перед ним, и его наглость мгновенно дала трещину. — Я просто спросил… — Ты спросил, — перебил Гарри. — Я ответил. Тебе ничего здесь не нужно. Иди. Это не было предложением. Это было указание. И Смит, пробормотав что-то невнятное, ретировался. Гарри сел обратно. Пододвинул к себе книгу. Сделал вид, что ничего не произошло. — Я сам могу за себя постоять. Голос Драко был тихим, почти беззвучным. Но в нём не было благодарности. Только усталость. И что-то ещё. Сопротивление. Крошечное, хрупкое, почти умирающее. Гарри поднял взгляд от страницы. — Я знаю. Пауза. Длинная, тягучая, как мёд. Или как смола. — Тогда зачем ты это делаешь? В этом вопросе не было злости. Но было то, что страшнее: понимание того, что ответ может разрушить всё, что они выстроили. Воздух между ними стал плотным, почти осязаемым. Драко ждал. Гарри молчал ровно столько, чтобы выбор стал необратимым. Тот же вопрос. Те же слова. Но теперь в них было больше. Не просто удивление — почти отчаяние. Зачем ты вторгаешься? Зачем ты остаёшься? Зачем ты делаешь себя необходимым? Гарри посмотрел на него. Впервые за долгое время — прямо, открыто, не скрываясь. А самое главное — осознанно. — Потому что ты не должен защищаться, — сказал он. — Ты достаточно защищался. Всю войну. Всю жизнь. Теперь это может делать кто-то другой. Слова повисли в воздухе. Тяжёлые. Необратимые. Драко смотрел на него. Его глаза, обычно пустые, как зимнее небо, теперь стали глубже. В них мелькнуло что-то — не благодарность, не тепло. Боль. Сырая, незаживающая, сорванная с тонкой корки льда. — Я не просил, — выдохнул он. — Я знаю, — ответил Гарри. И это было всё. Драко опустил взгляд. Его пальцы снова легли на перо. Но он больше не писал. Он просто сидел, глядя на чистый лист пергамента, и его дыхание было неровным, поверхностным, слишком частым. Я причиняю ему боль, — понял Гарри. — Каждым своим словом. Каждым жестом «заботы». Я не залечиваю его раны — я ковыряю их, чтобы убедиться, что они ещё кровоточат. Эта мысль должна была остановить его. Вызвать отвращение к самому себе. Вместо этого он почувствовал, как внутри распускается что-то холодное и острое. Значит, он ещё чувствует. Значит, я ещё могу до него достучаться. Значит, он не камень. Он живой. И эта жизнь — моя заслуга. Моя ответственность. Моя. *** В ту ночь Драко не спал. Гарри знал это, потому что сам не спал. Лежал с открытыми глазами, глядя в тёмный балдахин, и слушал, как Рон посапывает во сне, как скрипят половицы в гостиной, как ветер бьётся в башенные окна. Он тоже сейчас лежит. Смотрит в потолок. Думает. Думает обо мне? О том, что я сказал? О том, что я сделал? Или просто пытается не думать вообще — и у него снова не получается? В подземельях Слизерина было тихо. Драко сидел на краю кровати, сжимая край одеяла так, что костяшки побелели. «Теперь это может делать кто-то другой». Слова Поттера въелись в кожу, как ожог. Они не согревали. Они жгли. Они требовали ответа, которого у него не было. Почему ты? Почему ты — из всех людей? Почему ты смотришь на меня так, будто я — не пустое место? Почему ты не проходишь мимо? Почему ты не оставишь меня в покое? Но под этим вопросом, глубоко, там, где даже сам Драко боялся смотреть, пульсировал другой. Тихий. Почти неслышный. Почему мне страшно, что однажды ты всё-таки уйдёшь? Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Поттера — не то, с обложек газет, героическое, улыбающееся. Другое. То, которое он видел в отражении мутного стекла. Усталое. Слишком внимательное. Слишком… голодное. Он смотрит на меня так, будто я — его собственность. Мысль была чужой, не его. Она пришла извне, холодная и острая, как лезвие. Он присвоил тебя. Ты стал его проектом. Его миссией. Его… Чем? Драко не знал ответа. Но он знал другое: он больше не чувствовал себя одиноким. Это не было облегчением. Это не было счастьем. Это было… присутствие. Постоянное, неотступное, не спрашивающее разрешения. Как тень. Как отражение в стекле. Я боюсь его, — подумал Драко. — Не потому, что он может причинить мне боль. Потому что он уже сделал это — и я не хочу, чтобы он останавливался. Он открыл глаза. В темноте спальни кто-то всхлипнул во сне — то ли Гойл, то ли ещё один мальчишка, чьё имя Драко перестал запоминать. Это я выбираю его… или мне просто страшно быть без него? Ответа не было. Только тишина. И далёкий, едва слышный шум дождя за стенами замка. *** На следующее утро всё было как обычно. Гарри сел за завтрак. Посмотрел на слизеринский стол. Драко сидел на своём месте, перед ним стояла остывшая чашка чая. Гарри взял тост, намазал маслом. Пододвинул тарелку с тостами ближе к краю стола — так, чтобы её было видно с того угла, где сидел Драко. Он не смотрел, возьмёт ли Драко тост. Просто знал, что возьмёт. Через минуту тонкая бледная рука протянулась через проход между столами и взяла один ломтик. Гарри отпил тыквенный сок. Вкус был пресным, но он почти не замечал этого. Всё работает, — подумал он. — Система стабильна. Ритуалы соблюдаютсяОн ест, потому что я создал условие, в котором он может есть. Он рядом, потому что я создал пространство, в котором он может быть рядом. Всё под контролем. Но когда он поднял взгляд, чтобы проверить, доел ли Драко тост, он встретился с его глазами. Драко смотрел на него. Не пусто, не сквозь. А прямо, открыто, впервые за всё это время — без стеклянной перегородки отчуждения. В его взгляде не было тепла. Не было благодарности. Не было принятия. В его взгляде было понимание. Не страх. Не злость. Не отторжение. А тихое, почти спокойное осознание: я знаю, что ты делаешь. Я вижу, как ты меня ведёшь. И я всё равно иду. Гарри не отвернулся. Не опустил глаза. Он просто смотрел в ответ, позволяя этому знанию повиснуть между ними — неразрешённым, невысказанным, но теперь уже — общим. Да, — ответил он без слов. — Ты видишь. И ты остаёшься. Я тот, кто не даст тебе исчезнуть. А ты — тот, ради кого я перестал исчезать сам. В этом не было нежности. В этом не было света. В этом была правда. Холодная, неудобная, необратимая. И Драко первым опустил глаза. *** Вечером Гарри сидел один в восточном дворике. Драко не пришёл сегодня — у слизеринцев был какой-то факультатив, обязательное собрание. Скамья под дубом была пуста, холодна, покрыта мокрыми листьями. Гарри сидел и смотрел на неё. Раньше его отсутствие вызывало у меня тревогу. Панику. Потребность искать, проверять, убеждаться. Теперь я просто жду. Потому что знаю: он вернётся. Он всегда возвращается. Я сделал так, чтобы ему было куда возвращаться. Он положил ладонь на мокрый камень. Холод обжёг кожу, но Гарри не отдёрнул руку. Он держал её там, чувствуя, как медленно, сантиметр за сантиметром, тепло его тела перетекает в бездушный минерал. Я сделал его своим центром, — подумал он. — Своей точкой отсчёта. Своей картой, компасом, маршрутом. А себя сделал его воздухом. Его водой. Его хлебом. Он не умрёт без меня. Но перестанет жить. Это не было преувеличением. Это не было романтической метафорой. Это был просто факт — выстраданный, выверенный, подтверждённый сотнями маленьких ритуалов и тысячей незаметных жестов. Он знает, — подумал Гарри. — Он видел сегодня утром. Он понял. И он не ушёл. Он выбрал остаться. Выбрал меня. Мысль пульсировала где-то в горле, слишком тесная, слишком горячая для этой холодной, промозглой темноты. Но что, если однажды он выберет не меня? Вопрос повис в воздухе. Слишком тихо. Слишком спокойно. Драко сейчас сидит на факультативе и, возможно, даже не думает о нём. А он уже знает ответ. Уже принял решение. Оно лежит внутри — твёрдое, как камень под ладонью, холодное, как этот ветер. Именно в этой тишине, когда никто не смотрит и не поправит, Гарри разрешил себе не отводить взгляд от собственной бездны. Тишина не дала ответа. Только ветер качнул ветви спящего дуба, роняя на землю последние мокрые листья. Гарри сидел неподвижно. Его ладонь всё ещё лежала на камне, и теперь она почти сравнялась с ним по температуре. Тогда, — подумал он. Медленно. Аккуратно. С холодной, пугающей ясностью человека, который наконец разрешил себе посмотреть в бездну. …тогда мне придётся сделать так, чтобы он не смог. Мысль не вызвала ужаса. Не вызвала отвращения. Она просто была — как есть камень под рукой, как есть дождь за пределами навеса, как есть дыхание в груди. Такой естественной и лёгкой. Я не хочу об этом думать, — сказал он себе. — Я не буду. Это не понадобится. Он не уйдёт. Я не дам. Но мысль уже осела. Где-то глубоко, в том слое сознания, где принимаются настоящие решения, она легла тихо и плотно, как зерно в мёрзлую землю. Гарри поднялся со скамьи. Его пальцы оставили на мокром камне пять тёмных, чётких отпечатков — тепловых следов, которые исчезнут через несколько минут. Но новые появятся завтра. И послезавтра. И всегда. Потому что я не уйду. И не дам ему уйти. Никогда. Ветер качнул ветви спящего дуба, роняя на землю последние мокрые листья. Где-то далеко, в недрах замка, пробили часы. Одиннадцать. Пора возвращаться. Гарри повернулся и пошёл к освещённому входу. Его шаги были твёрдыми, уверенными. Внутри не было пустоты. Внутри была цель. А завтра утром он снова увидит Драко за завтраком. И подвинет тарелку с тостами ближе к краю стола. И Драко возьмёт тост. И это будет значить всё.