Придумал тебя

      Нам Гю тяжело опустился в кожаное кресло, недовольно скрипнувшее под его весом. Правый висок пронзило резкой, вызвавшей непроизвольный полустон болью. Благо с рабочими вопросами на сегодня было покончено, все организационные и финансовые проблемы решены, всю оставшуюся ночь "Пентагон" был способен функционировать без его непосильного участия, а это означало, что теперь он получил право на заслуженный перерыв в компании бутылочки недешёвого вина и парочки веселящих таблеток. Но самое интересное в этой компании вовсе не приход, который Нам Гю неизменно ловил чуть ли не каждый вечер, с бешеной скоростью убивая добивая свой организм. Самое интересное — это он. Су Бон собственной персоной.       Ну как собственной... Правильнее было бы охарактеризовать это явление как проекцию — да, именно проекцию! — воспроизведённую больным, до отвала напичканным психотропными веществами подсознанием Нам Гю. В трезвом виде-то он, естественно, понимал, что к чему. Именно поэтому трезвым он проводил лишь малую часть своего безрадостного бытия. Единственная проблема — отмучиться на работе, ежесекундно подбадривая себя мыслью о том, что на шее, под слоем дорогущего костюма-тройки, висит крест, наполненные крошечными, но сильнодействующими кругляшками. Что ещё для счастья-то надо?       Вообще-то много чего. У него были деньги. О боже, просто космические суммы, доставшиеся после победы в тех отвратительных, придуманных дьяволом во плоти играх! Деньгами этими он покрыл злосчастные долги, как раз подбившие его на участие в этой... человеческой мясорубке. И больше ни разу к ним не прикасался, несмотря на то, что номинал выигрыша не так уж и сильно поредел после уплаты долгов, будто обычные зелёные и жёлтые бумажки с изображением каких-то великоизвестных исторических личностей могли обжечь его похлеще огня. Внутри всё болезненно сжималось от одной только мысли об этих деньгах. Совсем на него не похоже. Он никогда не был такой размазнёй! Плевать, на чьих костях и крови, слезах и боли было сколоченно это состояние. Плевать! Но ведь на деньгах этих остались следы и его крови. А сейчас поди разберись, какие именно банкноты Нам Гю получил за бесславную смерть Су Бона, а какие — от прочих сошек. Дерьмо.       Чёрт с этими дрянными деньгами. Что там ещё? Престижная работа — со стороны простого люда, конечно же, даже близко не подозревающего о том, какое беззаконие творилось в стенах клуба чуть ли не на каждом шагу — у него тоже имелась. И что толку от неё? В том, чтобы продолжать трудиться на благо безнравственным богатеям, больше не было никакого смысла. Но следуя какой-то странной животной привычке, Нам Гю как ни в чём не бывало вернулся на своё рабочее место, натянул самый лучший пиджак, пригладил небрежно отросшие волосы и уселся в ненавистное кожаное кресло, пропахшее алкогольными и не только испарениями. Никто не задавал вопросов — его сотрудники, периодически на собственной шкуре испытавающие хладнокровную жестокость господина Нам, были выдрессированы не лезть в дела управляющего.       Всё то, о чём мечтали миллионы, у него было. Но какой толк в этих материальных радостях жизни, если рука об руку с ним не шёл тот самый? На фоне серого одиночества меркли все его достижения и заслуги, превращаясь в невидимые пылинки. Нам Гю мог позволить себе любую шлюху, любую светскую львицу — или льва, если на то пошло, — но это было бы предательством. Изменой. А в глубине души он был чертовски верным, пусть с первого взгляда и не скажешь. Впрочем, дело не только в этом — другие ему в принципе не нужны были. Они никогда не дали бы ему самого главного — счастья.       Возможно, работа помогала не сойти с ума. Не переборщить с дозировкой. Это здесь у него не было выбора — так или иначе приходилось вгонять себя в определённые рамки, как бы сильно ни хотелось на подольше задержаться рядом с ним, с его головной болью, с его мучительной и бестолковой любовью. Дома, где голые стены и скудная обстановка лишь сильнее давили на убитую психику, его ничего не сдерживало и зараз под языком могла оказаться не норма в одну-единственную таблетку, а целая горстка, что неминуемо привело бы к гибели в луже мочи и окровавленной блевоты. Не ради такого исхода для него умирал Су Бон. Нам Гю из последних сил держался только ради того, чтобы придать хоть какой-то смысл, ценность его смерти. Чтобы тот по крайней мере жил вместе с ним, жил с его воспоминаниями и фантазиями до тех пор, пока жив он сам. Это было правильно.       Крест приятной тяжестью давил на шею. Нам Гю только сегодня перед работой наполнил его, оттого вес всю смену напоминал о своём существовании. В какой-то степени это доставляло физический дискомфорт, но главное, что на душе становилось лишь теплее — прилегающий к голой коже металл висел как раз на уровне неизвестно как до сих пор выполняющего свои функции сердца.       Чуть подрагивающими пальцами (организм, оставшийся на несколько часов без наркотиков, настоятельно требовал привычную дозу) Нам Гю расстегнул жилет и три верхние пуговицы рубашки с идеально выглаженным воротником. Вдохнул полной грудью и на выдохе, потянув за цепочку, вытянул из-под одежды крест, который, казалось, до сих пор хранил мускатный запах его тела, мерещившийся Нам Гю в беспокойных снах. И, как оказалось, наяву тоже. Стоило лишь учуять этот мнимый аромат, как с искусанных губ сорвался тихий стон, вызванный вовсе не наслаждением, а душевной болью, терзавшей каждую клеточку, каждый атом, из которых он состоял. Больше никогда ему не прижаться к Су Бону со спины, не уткнуться носом в его затылок, щекочущий нежную кожу лица короткими жёсткими волосинками и не услышать хрипловатое "what the fuck are you doing, Нам Су?". Су Бон всегда ругался и брыкался. Су Бон никогда его не отталкивал.       Бесцельно повертев во вспотевших ладонях блеснувший в полутьме крест, Нам Гю сдавленно улыбнулся, с трудом удержавшись от непроизвольного всхлипа. Невесомо провёл большим пальцем по перимитру креста, пробуждая в памяти прикосновения мозолистых пальцев Су Бона, до синяков стискивающих его запястья, бёдра, шею... Су Бон никогда не стремился причинять ему боль, но просто-напросто не умел контролировать силу, когда эмоции зашкаливали, брали над ним верх. Импульсивная и несдержанная тактильность Су Бона практически всегда сопровождалась болью: он целовался, кусаясь, обнимался, сжимая в тиски, держал за руку до хруста в пальцах. Нам Гю никогда не жаловался — от такого контакта он получал неописуемое удовольствие. Мазохистские наклонности, пожалуй. И что в этом плохого?       Решив не тянуть время и далее, одним ловким движением распахнул крышечку, подцепил первую попавшуюся таблетку и с приглушённым щелчком вновь закрыл крест, до боли сжав в кулаке. Искусная резьба впилась в кожу, оставляя едва заметный след-отпечаток. Нам Гю неторопливо смежил свинцовые веки, прислушался к сердцебиению. Сердце отбивало бешеный ритм, всё настырнее и настырнее требуя дозу. Тогда Нам Гю без лишних церемоний опустил препарат на язык.       Сделав один оборот вокруг собственной оси в кресле на колёсиках, медленно распахнул глаза и наконец расслабленно выдохнул, чувствуя, как спокойствие и идиллия мерными толчками втекают в его вены и сосуды, разносясь по всему телу. Потянулся к бокалу вина, делая ровно два объёмных глотка — за себя и за Су Бона. Вдруг осознав что-то крайне важное, вновь потянулся к кресту, вытягивая оттуда ещё одну таблетку, на этот раз не сразу засунув её в рот, а сначала пробормотав нечто невнятное одними губами и приложив к лицу сложенные вместе ладони. Только после этого позволил себе употребить и второй кругляшок. Кто же ещё, если не он, помолится за Великого Таноса? Как ни крути, все, кто знал о его смерти, сами кормили своей плотью земляных червяков или что там ещё делали с трупами игроков? Если честно, Нам Гю и знать не хотел.       Вот теперь дело точно было сделано. Откинув голову на едва протёртую со временем спинку кресла, он повернулся лицом к окну в ожидании долгожданного эффекта. На улице вовсю шёл дождь, беспощадно барабаня по остывшему после солнечного дня асфальту, по вылизанным корпусам дорогостоящих иномарок, припаркованных возле "Пентагона", по крышам соседних зданий и деревьям, шуршащим пышной листвой на ветру ночной непогоды. Просто прелесть. Больше всего на свете Нам Гю любил именно такие деньки — дождливые и ненастные, смывающие дневную духоту и временно скрывающие людские грехи, пропитавшие каждый закоулок необъятного города, что населяли одни извращенцы да беспризорники, вечно напяливающие на себя маски приличия и благоразумия. Нам Гю тоже относился к числу этих самых извращенцев и беспризорников под личинами законопослушных и доброчестивых. Так было, есть и будет, такой уж он человек. Но вот Су Бон... Су Бон увидел в нём не только лицемерного подхалима, каким он, между прочим, в самом деле являлся, но и... Кого? Друга? Товарища? Союзника?       — My boy... Нам Су? — будто эхом послышалось за спиной. Оборачиваясь на знакомый голос, Нам Гю расплылся в широченной улыбке, точно сытый кот.       Широко расставив ноги и по-свойски раскинув руки, Су Бон сидел на диване для посетителей сбоку от рабочего стола управляющего клубом. Выкрашенные разноцветным лаком пальцы отстукивали глухой ритм его же песни. Ярко-фиолетовые волосы забавно торчали во все стороны, что вырвало из Нам Гю радостный смешок. Такой же невероятно красивый, как и в их первую встречу.       — Су Бон. — шёпотом вторил он. Аккуратно, почему-то страшась спугнуть наваждение.       — Хочешь знать, кого я в тебе увидел, my boy? — получив в ответ еле заметный кивок, усмехнулся и, прищурив бесконечно глубокие голубые глаза, ответил: — Своего человека. Soul mate, I mean.       Нам Гю до острой боли прикусил губу, в очередной раз потянулся к бокалу вина и залпом опустошил всё его содержимое. Терпкий вкус обволок слизистую, усиливая эффект таблеток — Су Бон стал настолько ярче и чётче, что Нам Гю не сомневался в том, что сможет прикоснуться к нему, почувствовать жар чуть смуглой кожи не только подушечками пальцев, но и губами. Утонуть в цепких объятиях и никогда — никогда, чёрт возьми! — не выныривать из них.       Не теряя ни минуты, он подорвался со своего места и в два широких шага преодолел расстояние до диванчика, обессиленно падая на широкую грудь Су Бона. Под действием вещества всё казалось настоящим: дыхание, биение сердца, шершавые из-за лёгкой щетины щёки и такие мягкие губы — абсолютно всё. Нам Гю целиком и полностью растворился в своей собственной фантазии, забывшись в мимолётном пьяном наслаждении. И продолжит забываться до самого рассвета, пока ранние солнечные лучи не начнут пробиваться в его кабинет, разрушая магию ночи.       Что ж, каждый сам выбирает, как ему страдать. Лично он решил придумать Су Бона. Придумать его живым.

***

Я же знал, что любовь - это игры с огнем,

Но как жить без огня, если дождь за окном?

Ты войдешь в этот дом и останешься в нем,

Ты уйдешь вместе с тем, кто придумал тебя