Отражения

Джуди никогда не считала себя привлекательной в глазах противоположного пола. И хотя ее мама постоянно лепетала, какая у нее красавица дочь, сама Джуди к себе и своей фигуре относилась всегда скептически — что привлекательного может быть в небольшой груди и покатым бедрам? Проскользнув в ванную комнату, Джуди остановилась перед большим зеркалом и замерла. Глубоко вздохнув, она ослабила хватку на полотенце, которым была прикрыта, и оно бесшумно съехало вниз по ее телу. Переступив через него, крольчиха подошла ближе к зеркалу и положила две лапы на столешницу раковины, внимательно вглядываясь в свое отражение. Вчерашняя ночь изменила все. И теперь Джуди видела, как ее фиолетовые глаза в зеркале искрились не просто от счастья, а от того нового, глубокого чувства, что согревало ее изнутри — чувства абсолютной, томной неги, разлившейся по жилам теплым, густым медом. Это была тихая, сокровенная уверенность, от которой в уголках губ играла едва уловимая улыбка. Она видела в своем отражении не просто крольчиху, а женщину, познанную и желанную, чье тело, еще пару часов назад казавшееся ей столь обыденным, теперь хранило память о ласках и прекрасное ощущение внутренней наполненности. Потянувшись лапой к своим припухшим, чувствительным губам, Джуди прикрыла глаза, вспоминая, как Ник неистово терзал их, словно измучанный жаждой странник, припавший к заветному источнику воды. Так страстно он ее еще никогда не целовал: неистово, жадно, выбивая весь воздух из легких. Языки сплетались воедино в горячем, влажном танце, и Джуди томно простонала, чувствуя, как по всему телу проносятся электрические разряды, пронзающие низ живота. — Джуди, — прошептал Ник, спускаясь губами к тонкой шее девушки, втягивая носом ее пьянящий, теплый аромат, смесь нежности и чего-то дико возбуждающего, – малышка… Ты пахнешь как сама невинность и грех одновременно. Справляться с пуговицами на форменной рубашке Ника у девушки не было ни сил, ни желания. В ней говорила жгучая, нетерпеливая потребность, поэтому, рванув полы в стороны, она услышала, как пуговицы градом посыпались на паркет, а ее лапы уперлись в горячую, упругую грудь под мягкой шерстью. — Шалунишка, — усмехнулся Ник, впиваясь в губы девушки в жадном, мокром поцелуе и подталкивая ее к кровати. Когда Джуди мягко приземлилась на постель, лис, не разрывая поцелуя, схватился за ткань ее футболки и одним резким движением разорвал, оголяя аккуратную грудь девушки. — Между прочим, это была моя любимая, — сказала Джуди, проводя лапами по оголенному, мускулистому торсу лиса, помогая ему стряхнуть с себя рубашку. Ее пальцы дрожали, скользя по горячей рыжей шерсти, ощущая каждый рельеф, каждый нерв под ней. — Один — один, — прошептал Ник, проводя лапами вверх по телу девушки от плоского, трепещущего живота до груди с маленькими, теперь твердыми горошинками сосков, которые так явно просили внимания. Джуди провела пальцами от места укуса на шее до своей груди и блаженно накрыла ее двумя лапами, вспоминая вчерашние прикосновения Ника. Ее собственные ладони казались такими слабыми по сравнению с его хваткой. Прикосновение к груди девушки вызвало у лиса глухой, животный рык в горле, и он, оценив их упругость и вес, припал к ним, неистово вылизывая их и покусывая гладкую шерсть, параллельно вжимаясь в тело крольчихи своим эрегированным членом. Стоны Джуди были низкими и прерывистыми. Ее тело пребывало в сладком, болезненном напряжении, будто перед прыжком в бездну, а центр этого напряжения сместился глубоко внутрь, в живот, где клубился сгусток нестерпимого, пульсирующего желания. И каждая волна жара от него заставляла бедра непроизвольно выгибаться, ища избавления в давлении и движении. — Ник, — срывалось с губ девушки, когда она блуждала лапами по мягкому, густому меху мужчины, отчаянно пытаясь добраться до пряжки ремня на его брюках. Ее движения были поспешными, неумелыми от возбуждения. — Я здесь, моя красивая, — отозвался лис, помогая девушке быстрыми и точными движениями избавить ее и себя от остатков одежды. — Как же ты прекрасна, Морковка. Джуди зарделась от его слов и его всепоглощающего взгляда и попыталась отвернуться, чтобы скрыть смущение, но лапа Ника осторожно, но твердо перехватила ее лицо, заставляя смотреть прямо в его глаза. — Ты не должна смущаться, Джуди, — прошептал Ник, склоняясь к ее уху, его горячее дыхание обожгло чувствительную кожу. — Ты прекрасна, и твое тело просто восхитительно. Особенно твои бедра, — лис прикусил ухо крольчихи, заставив ее вздрогнуть, и прошелся лапами вниз, чтобы крепко обхватить ее округлые, покатые бедра. — Каждый раз, когда я вижу, как плотно облегает твои бедра полицейская форма, как плавно они движутся при ходьбе, у меня в штанах становится тесно. Я сейчас изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не наброситься на тебя, как хищный зверь и не взять тебя грубо и сразу. — Так сделай же это, Ник, — простонала Джуди, чувствуя настоящий пожар между ног и от того, что они полностью обнажены, и от его низкого, хриплого голоса. Она обвила его шею лапами, притягивая к себе. — Я вся горю. Сделай меня своей. Прямо сейчас. Лис с жадностью припал к губам девушки, пока его лапы, скользя по внутренней поверхности ее бедер, прокладывали себе дорожку к заветной цели между ног крольчихи. Она вся сочилась любовными соками, и их пьянящий, сладкий аромат сводил Ника с ума. Когда он провел по ее набухшим, чувствительным половым губам плоским языком, а затем запустил два пальца в ее блестящее от выделений лоно, Джуди изогнулась дугой, громко и протяжно застонав, впиваясь лапами ему в плечи. Лис выписывал медленные, мокрые круги языком вокруг ее бутона, а пальцы, умело стимулируя ту самую чувствительную точку внутри, задавали глубокий, нарастающий ритм. Крольчиха то сжимала лапами простыни до побеления костяшек, судорожно хватая ртом воздух, то запускала их в густую шерсть лиса на его голове и спине, желая чувствовать его еще ближе, притянуть к себе. Джуди безудержно стонала, утопая в вихре приятных ощущений, которые нарастали по спирали, сжимаясь тугим, неумолимым комом внизу живота. И когда чаша переполнилась, оргазм молнией прошиб ее тело — яростной, ослепительной вспышкой, заставившей каждую мышцу напрячься, а из груди вырвался громкий крик имени любовника. Обмякнув, Джуди опустилась на простыни, тяжело и прерывисто восстанавливая дыхание, все ее тело приятно пульсировало. — Ты безумно сладкая, — хрипло сказал Ник, облизываясь, его глаза горели темным огнем. Он подставил головку своего напряженного члена к ее разгоряченному и влажному лону, ощущая, как она вся трепещет под ним. Глядя в глаза друг другу, теряясь в их глубине, Ник начал медленно, с невероятным усилием сдерживая себя, входить в крольчиху. Его лапа блуждала по ее плоскому, вздымающемуся животу и нежной груди, словно желая запечатлеть каждую деталь. Джуди была очень узкой, невероятно тугой, и от ее жара, обволакивающего его, Ник буквально плавился, сдерживая стон. Почувствовав хрупкую преграду, он замер, пристально вглядываясь в глаза Джуди и пытаясь найти там хоть толику сомнения или страха. Но Джуди нежно погладила его лапой по щеке и прошептала, и ее дыхание смешалось с его: — Я готова, Ник. Продолжай. Я вся твоя. — Я постараюсь быть максимально осторожным, чтобы ты привыкла, малышка, но возможно… будет больно, — его голос был полон заботы и напряжения. — Т-ш-ш-ш, — ласково прошептала Джуди, притягивая его губы к своим для короткого, успокаивающего поцелуя. — Я знаю. Я готова. Я хочу этого. С тобой. Ник страстно поцеловал девушку, вбирая ее прерывистый вздох, и, подчиняясь зову плоти, резко двинул бедрами вперед, прорываясь сквозь последнюю преграду. Джуди болезненно зашипела, вцепившись ему в спину, и лис немедленно замер, застыв в ней до конца, давая ей привыкнуть к новому, всепоглощающему чувству заполненности. Он всячески отвлекал ее: его губы, нежные и настойчивые, бродили по ее лицу, шепча слова любви, а лапы ласкали ее грудь, живот, бедра, зажигая знакомые искры наслаждения поверх глубокой, жгучей боли. Ее лоно, невероятно тесное и обжигающе горячее, плотно, пульсирующими спазмами сжимало его член, и Нику, охваченному почти животной дрожью, невыносимо хотелось двигаться. От ее внутреннего жара, казалось, плавился не только он сам, но и весь мир вокруг. Через несколько долгих, тяжелых мгновений боль отступила, уступив место новому, странному ощущению полноты и близости. Джуди робко, но уверенно двинула бедрами навстречу, приглашая к продолжению. Этот едва уловимый жест был для Ника как удар тока. С тихим, сдавленным стоном он начал двигаться — сначала медленно, осторожно выходя почти полностью и снова погружаясь в ее влажную, обволакивающую тесноту. Шумно втягивая воздух, он искал опору в ее взгляде. Очень горячо. Невероятно узко. Безумно влажно. Потрясающе. Каждое движение было огненным откровением. Ник впился губами в ее шею, его ритм постепенно учащался, становился увереннее, глубже, находя отклик в ответных движениях ее бедер. Взяв ее руки в свои, он прижал их к изголовью, сплетая пальцы, и их тела слились в едином порыве. В зеркале, висевшем напротив кровати, мелькало отражение их соития: его мощная спина, напряженная в каждом движении, и ее фигура, гибкая и отдающаяся. В волнах нарастающего удовольствия, с полуприкрытыми от наслаждения глазами, Джуди ловила это отражение. Ее взгляд скользил по своему собственному образу — по запрокинутой голове, по груди, по тому, как ее тело, казалось, таяло и растворялось в его объятиях, подчиняясь дикому, властному ритму. Их дыхание сплелось в единый прерывистый хор, стоны и шепоты тонули в полумраке спальни. Ник чувствовал, как ее внутренние мускулы начинают судорожно сжиматься вокруг него. Он уже не мог сдерживаться. — Джуди… я… — Со мной… Ник, сейчас, пожалуйста… — выдохнула она, и ее ноги обвили его талию крепче. Их накрыло одновременно, будто земля ушла из-под ног. Волна ее оргазма, яркая и сокрушительная, прокатилась изнутри, мощными пульсациями сжимая его. Сдавленный рык вырвался из груди Ника, когда он, сделав последнее движение, потерял контроль, и его собственное семя горячим потоком выплеснулось в ее трепещущее лоно. В зеркале в этот последний миг Джуди увидела, как ее собственное лицо искажает гримаса чистого, безудержного блаженства, а ее тело выгибается в немой экстатической мольбе, прежде чем она окончательно сомкнула веки, погружаясь в пучину ощущений, уносящих прочь. Они замерли, сплетенные воедино, слушая, как бьются в унисон их сердца, замедляя свой бешеный бег. Джуди была полностью погружена в воспоминания, в жаркие отголоски вчерашней ночи, когда каждое движение, каждый стон возвращались к ней яркими, почти осязаемыми вспышками. Ее тело, откликаясь на мысли, стало теплым и податливым, а между бедер уже собралась влага, напоминающая о страсти, что бушевала всего несколько часов назад. Она стала проводить пальцами вниз, к заветному, сокровенному месту, которое от одних лишь жарких воспоминаний вчерашней ночи стало влажным и трепетным. В этот миг, когда ее лапа уже почти коснулась цели, она почувствовала теплое, знакомое прикосновение. Одна лапа лиса мягко, но уверенно перехватила ее запястье, а вторая уже скользила к тому самому месту, которое так жаждало внимания. — Кажется, кто-то начал утро без меня, — прозвучал над ухом его низкий, сонный и полный желания голос. — И кто дал тебе право трогать то, что принадлежит мне? Прежде чем Джуди успела что-то ответить или даже открыть глаза, Ник, не отпуская ее лапу, мягко, но неумолимо подтолкнул ее к раковине. Его движение было стремительным и уверенным. Он мягко, но властно наклонил ее вперед, заставив опереться лапами о прохладную столешницу, а ее отражение в зеркале — смущенное, покорное и пылающее — встретилось с его горящим взглядом. — Мы… мы же должны были собираться на работу, — сдавленно выдохнула Джуди, чувствуя, как его шерсть щекочет ей спину. — Планы меняются, когда я вижу такую картину, — прошептал он, проводя лапой от ее талии вниз, к округлым, покатым бедрам, которые он так обожал. — Ты не представляешь, какая ты… Когда я вошел и увидел тебя здесь, всю такую задумчивую и чувственную, я просто сошел с ума. Твой аромат… он сейчас еще сильнее, еще слаще, смешанный с запахом нас обоих. Он сводит меня с ума, Морковка. Его лапы крепко легли на ее бедра, и он без промедления, одним плавным, но глубоким движением вошел в нее сзади. Джуди вскрикнула от неожиданности и интенсивности ощущения — она была еще чувствительной, и его вторжение было одновременно и жгучим, и блаженным. Ее тело, уже разбуженное воспоминаниями, приняло его с готовностью, обжигающей теснотой. — Боже, Ник… — сорвалось с ее губ, а ее взгляд в зеркале стал влажным и полным покорности. — Смотри, — хрипло прошептал он, начиная двигаться, сначала медленно, давая ей привыкнуть к новому углу, а потом все быстрее, глубже. — Смотри, какая ты красивая. Смотри, как твое тело принимает меня. Каждый раз, когда я вижу это, я понимаю, что это самое прекрасное, что было в моей жизни. Его ритм был мощным и властным, каждое движение выбивало из нее стон. Она видела в зеркале, как ее грудь раскачивается в такт его толчкам, как ее лицо искажает гримаса наслаждения, как ее собственные пальцы бессильно скользят по гладкой поверхности раковины. А он не сводил с нее глаз, его взгляд был полон такого обожания и животной страсти, что у нее перехватывало дыхание. — Я с ума схожу от тебя, — рычал он, наклоняясь и целуя ее плечо, впиваясь зубами в нежную шерстку. — От твоего запаха, от твоего вкуса, от каждого твоего стона. Ты — мой самый сладкий, самый пьянящий грех. Он ускорился, его движения стали почти неистовыми, но не теряли своей точности, били прямо в самую чувствительную точку внутри нее. Джуди уже не могла смотреть в зеркало, ее глаза закатились, мир сузился до ощущения его члена, входящего в нее, его горячего дыхания на шее, его голоса, наполняющего ее. — Ник… я… сейчас… — Со мной, — приказал он, и это стало последней каплей. Сокрушительный и оглушительный оргазм накрыл ее, засталяя лоно крольчихи сжаться вокруг него в судорожных спазмах. С тихим рыком он последовал за ней, вонзившись в самую глубину и наполнив ее горячими волнами своего семени. Они так и застыли на мгновение — он, прижимаясь к ее спине, она, дрожащая и безвольная, опираясь о раковину. В зеркале отражалась картина совершенной, животной близости. Потом он нежно обнял девушку, вышел из ее разгоряченного и наполненного его семенем лона, и прижал к себе, целуя в макушку. — Вот теперь можно и на работу, — прошептал он, и в его голосе звучала глубокая, довольная усталость. — Но знай, что весь день я буду думать только об этом. И о тебе.