BE HUMBLE

***

      — Феликс хочет меня бросить.       Реакция — комична до безобразия. Не каждый немой театр видел столько экспрессии, — рядом будто вскрыли консерву с вонючей финской рыбой — настолько явно переигрывают.       Хёнджину, кстати, самому этот запах до сих пор всюду мерещится. Вызывая фантомно-брезгливое подёргивание носа.       Чтоб его, Феликса этого, с его безудержной любовью к познанию мира во всех его ипостасях.       Как эта хуйня-то там называлась? Что-то про стрёмное вроде.       Да похуй вообще.       Тут проблема сильно хуже.       — Мы говорим об одном и том же Феликсе? — Чан решается первым. Аккуратничает, опираясь плечом на своего парня, ждёт когда рванёт.       — А ты дохуя знаешь Феликсов в Сеуле? — мысли о том, за какую истеричку его принимают, отходят на задний план. Хёнджин, хоть и держится молодцом — огрызается, почти по-звериному, — но глаза пощипывает обидой.       Заплакать в голос, по правде, хочется очень сильно.       Локальный театр продолжает своё — никому нахуй не нужное — представление: Аен преувеличенно-заинтересованно пялит в потолок, поджимая губы; Минхо, в целом, не любитель чужих эмоций — смотрит в окно сквозь всех и вся (читай: Хёнджина) не моргая, в только ему понятном ритме похлопывая притихшего Чана по бедру.       Чанбин эмоций не меняет — сука ты бесчеловечная! — через всю гостиную гипнотизируя холодильник. Он, скорее всего, и не слушал.       Тяжело осуждать, на самом деле.       Время-то обеденное.       Его друзья — клоуны — дают Хёнджину время не рассыпаться в сопли. Он понимает.       Красивый жест.       Спасибо, конечно.       Приятно.       Хули тут скажешь.       Но он, вообще-то, хочет сочувствия и активной вовлечённости, а не эмоциональной стабильности и молчаливого принятия.       Жжение в глазах усиливается, нос — слишком громко в абсолютной тишине, — предательски шмыгает.       — Давайте все успокоимся, — младшенький лениво перекатывает слова на языке, подтягивая колено к груди и наконец-то смотрит. Пронзительно так, с нажимом — Ликси-хён любит тебя! Это… ну, типо… как аксиома. Вы же… ну, это… пара года, песня года, оскар за лучший сценарий.       Ещё и пальцы забавно загибает, да головой в такт покачивает. Умник херов.       Хёнджин шумно дышит. Хотелось бы паром, но пока как умеет.       Он щас в натуре разрыдается.       От злости.       Частично. Больше от безысходности.       Ну, а кто в здравом уме человека на нервах просит успокоиться? Само собой разумеется — пиздюки патлатые. Это всё ехидное воспитание Феликса, в Хёнджине больше такта. Так-то.       — Я спокоен, — глаз немножечко дёргается в протесте. Слегка. Аж щёку сводит.       — А я царица Савская, — моментально умничает Чанбин, поудобнее растекаясь по антивандальному велюру дивана.       Очнулся, блять.       Смешно, пиздец.       Обхохочешься.       Содержимое холодильника медленно проплывает в голове в попытках выяснить, что из залежалого с худшим сроком годности. Гости гостями, конечно, но и хуйню морозить, пока Хёнджин на взводе, тоже не стоит.       Вроде взрослый — должен уметь просчитывать риски.       — Ты не помогаешь, — Минхо пробивает тупость диалогов лучом сознания. Спасибо, господибожеблять! Тарантино бы, конечно, обзавидовался, но ему наброски можно передать позже. — Вы все его только ещё больше злите, — кошачий взгляд укоризненно смотрит на каждого. Неуютно. Даже похолодало резко, то ли от слов, то ли Феликс что-то опять накрутил с термостатом. — Расскажи, что произошло.       Хёнджин деловито подтягивает кресло-грушу к центру комнаты, для лучшего обзора присутствующих.       Ну наконец-то! К сути.       — Мы перестали ругаться.       Основная труппа немого театра выходит на бис.       Попеременное моргание с разной степенью ахуевания, откровенные переглядки, диалоги через жесты и полутона.       И ни единого блядского слова.       Им срочно надо менять друзей, эта публика своё изжила.       Чанбин открывает рот — Хёнджин даже радуется, вот оно, сейчас как скажет, — но быстро захлопывает под тяжёлым взглядом Минхо.       Кимчи могло заветриться, интересно?       У него есть вообще срок годности?       Феликс, вроде, что-то говорил в начале недели.       — И? — не выдерживает Аен, пока старшие за его спиной машут руками в чём-то, поразительно похожем на цу-е-фа.       Возможно, он и мог их понять. Он знает, что бывает склонен к излишним эмоциональным реакциям, и иногда — чуть-чуть, совсем немного, — перегибает палку.       Но не сейчас, когда дело касается Феликса и их — на зависть другим! — прекрасных отношений. В таком любовном штиле каждая небольшая волна чувствуется штормом.       И да, в шторм корни деревьев разрастаются глубже и прочая хуйня, но делать-то что?       — Я не драматизирую! На этот раз всё серьёзно!       — «Серьёзно» как тогда, когда нашёл на одежде Феликса длинный волос, а это оказался твой?       Да! Было!       Но он что, виноват, что они отрастают так быстро? Только вчера ж вот с базкатом ходил. Кто мог знать?!       — Или «серьёзно» как тогда, когда подумал, что он тебе изменяет, а, оказалось, готовил сюрприз?       Ладно. Тоже было. Но, а с кем не было?       С чего бы ещё его парню ставить пароль на телефон? (А дата рождения Хёнджина для разблокировки не проходила). Явный адюльтер, ничего другого!       — Или…       — Я понял! Хватит! Хватит. Лучше бы вы так за своей жизнью следили, чем за моей!       — Я бы и половины не хотел знать! Но мой брат решил, что ты его вторая половинка жопы. И теперь, очевидно, проклят выслушивать нытьё. — Минхо устало констатирует с вымученным принятием. Хёнджин старается отнестись с пониманием, всё-таки возраст, столько переживаний одновременно могут плохо отразиться на здоровье. (Вслух он этого никогда не скажет), — Что бы у вас там ни случилось, тебе надо говорить об этом с Феликсом. Не с нами. Не за его спиной.       И глаза щурит так недобро. Может, мысли читает?       — Я согласен, Хо-я, — продолжает Чан, поглаживая ладонью колено своего парня, ответные похлопывания Минхо вторят метрономом. Раздражают эти двое своей показушной идиллией. Слились, блять. Совсем не заботятся о его состоянии. — Хёнджин, мы тебе здесь не советчики. Домыслы могут только всё испортить.       Минхо продолжает выжидающе расчленять глазами, остальные мимы подпёздывают, мол, кивни, долбаёб, если понял.       Хёнджин раскисше мотает черепной коробкой в утверждении, обещая «не ебать мозги ни себе, ни людям» — да, вот прям так и сказали! — погружаясь обратно в пучину отчаяния, про себя раздражаясь в отсутствии помощи.       Очевидные вещи он и сам знает.       На самом деле, собраться именно такой конфигурацией персоналий — решение манипулятивное. Осознанное. Продуманное. Да, они все в одной компании, но изначально каждый из них больше друг — или брат, — Феликса, чем Хёнджина.       Но как он мог забыть, что близкий круг его суженого — это ебучая группа психотерапии для продвинутых?       Только принятие и ни одного дельного совета!       И зачем только позвал? Зря время потратил.       Зато кимчи съедят, и не придётся выкидывать. То, что Феликс не знает, ему не навредит.

***

      Вы не подумайте, Хёнджин не сумасшедший. Он ненавидит ссоры и конфликты.       Ну, те, которые серьёзные, с выяснением отношений и кто кому чего должен. (Никто, никому, ничего — только по любви).       Но это другое!       Он не дурак — вопреки мнению общих друзей, знакомых, нескольких соседей; мама тоже иногда выражений не выбирает, — знает, что всё решается диалогом. Они и решали. Всегда. Но не в этот раз. К тому же, такие переговоры чаще всего начинает Феликс.       Но здесь-то что спросишь?       Почему фраза «звездные войны — хуйня переоцененная» не вызывает драку?       Или…       «Солнышко, я носки, вообще-то, специально на люстру повесил, где твой немой укор и усталый вздох?»       Или что?!       Что нужно спрашивать в тех случаях, когда ты обожаешь спорить на ровном месте со своим партнёром? Когда наслаждаешься мелкими препираниями? Если база ваших отношений — игривые, понятные только вам двоим перепалки?       Их знакомство предшествовало и нашептывало — скучно не будет. Безобидная разминка в клубе дебатов «заправлять ли кровать по утрам» по щелчку переросла в боевые действия.       Импульсивный и уставший за день Хёнджин бездумно швырнул в зануду — пиздецки красивую, на самом деле, — ручкой. Легко воспламеняющаяся — внезапно ещё и пиздецки горячая, — «зануда», не моргнув глазом, насовала в ответ хуёв за воротник.       Щедро так.       А потом и не только за воротник.       Но это опустим.       С тех самых пор они только и делают что кокетливо кружат, да шутливо пикируют. Игривые перепалки — их особый вид флирта, доставляющий кучу удовольствия.       Они всегда спорят.       Извилины подсказывают: «правильней — спорили», но Хёнджин будет бороться за их ДНК бесконечно. В конце концов, он щас не на экзамене. Можно и не придираться.       Так вот, споры.       Кто круче, бэтмен или супермен?       Кейске Баджи. Не спрашивайте. Он сам не помнит, как пришло именно к этому.       Ромео — романтик или долбаёб?       Хёнджин изначально голосовал за романтика, но пальцы в заднице и настойчивые щебетания в нижнем регистре переубедят кого угодно.       Надо ли мыть вентиляционные решётки в ванной?       Спойлер: если ваш парень — Дева, этот раунд проёбан заранее.       Чуйка была права. Не скучно. Он обожал (и обожает до сих пор) такой формат общения.       Это только их.       Глупое — доводящее до щекотки, щипков, шутливой борьбы, — но такое родное. Способ показать друг другу: «я рядом», «я тебя слышу», «я люблю тебя, даже если я с тобой не согласен».       А сейчас…       Тишина пару недель.       Замкнутый в своей голове Феликс — не редкость. Тот, в целом, многое сначала переживает в себе — несколько часов или дней, — а потом неизменно приходит, ластится котёнком под бочок и рассказывает, обсуждает, доказывает, горит.       Спорит.       Они всё такие же тактильные и ласковые друг с другом. Жизнь движется обычным чередом: отменный секс, готовка по расписанию, работа заёбывает душу (но это уже семантика).       Только вот Феликс уж больно сильно милый.       Податливый.       Согласный со всем.       До оскомины приторный. С этой улыбочкой в лучших традициях хорроров и американских силиконовых домохозяек пятидесятых.       Ничего не вызывает закатывания медовых глаз и смешливых подтруниваний. Хёнджин тоскует по злобным фырканьям и хлёсткой клыкастой ухмылке. Ему одиноко без передразниваний и тошно от поддакиваний.       Ладно, поначалу такая херня немного льстит. (Если уж быть совсем до конца честным).       Потом настораживает, а в крайней точке расстраивает неимоверно.       Ну и страшно пиздец. У них даже трещинки не было, какой разрыв? (И нет, он не про то самое).       Хёнджин в курсе, он сам не подарок.       Сумма потерянных им вещей стремится к ВВП небольшой страны, ещё он иногда храпит, порой игнорирует время суток, когда увлекается хобби, кой-когда не заправляет треклятую постель, забывает выкинуть кимчи и мусор.              Он, в целом, достаточно забывчивый.       Местами опрометчивый.       Несдержанный.       Упёртый.       Но ничего такого, что могло бы привести к расходу.       Он надеется.       Очень.       Хёнджин правда старается быть хорошим партнёром.       Раскладывает вещи по цветам, почти никогда не цокая. Без подсказки и не глядя в инструкцию, между прочим. (Девы — только для продвинутых. И двинутых.)       Знает каждого — лично! и не дай бог ошибиться, — кузена Феликса. А их там столько! Они, возможно, сами между собой не все знакомы. Их, возможно, сам Феликс не всех знает.       Хёнджин помнит все важные (и не очень) даты. Устраивает красивые свидания. Не скупится на подарки. Рисует картины с одним мотивом, словно помешанный. Все посты в соцсетях романтично-одержимые. Он липнет к нему пчелой на цветок (Минхо, правда, всегда приводит другое сравнение. Но его и не спрашивают). Да, он трещит о Феликсе без умолку, в любой компании и при любом удобном (и не очень) случае.       Так что эти отношения просто так не закончатся!       Не в его смену.

***

      Звук входной двери — гонг перед боем: сейчас или никогда. Сегодня или, блять, он за себя не отвечает.       Ещё одного «Хённи, не переживай, всё хорошо» он просто уже не вывезет. Расплачется. Он же знает, чувствует, видит — нихуя хорошего.       Феликс — красивый, паскуда, даже когда уставший, — стягивает пиджак, ослабляет галстук. Переработки и сложный проект его сильно выматывают. Хёнджину немного стыдно за то, что он собирается провернуть, но страх потерять превалирует над здравым смыслом.       В атмосфере их квартиры плечи Феликса заметно расслабляются и сам он весь сразу мягкий, домашний, хёнджиновский.       — Привет, любимый, — нежно чмокает линию челюсти, трётся носом; вжимается в тело, крепко хватает за талию. Ласкучий как всегда. — Как прошёл твой день?       — И тебе привет, солнышко, — Хёнджин нежит щёки поцелуями, поглаживая длинную шею. В родных руках хорошо и спокойно. Застыть бы здесь и сейчас навечно.       Но сначала…       Он мысленно крестится — хоть и атеист, но помощь свыше не помешает, — и, так же мысленно, просит у Феликса прощения за сегодняшний вечер.       Заранее.       Если его план пойдёт по пизде, то запасной — валяться в ногах и умолять, — до конца не отметает. (Он-то, в отличие от остальных, хорош в расчёте рисков).       — Вот ребята в обед заходили, Минхо там, Чан. Отлично посидели.       — Я рад, что вы так сблизились, — Феликс чуть покачивает их двоих, зарываясь носом в ключицы. Даже не напрягается.       Сдали, суки.       Хёнджин знает: его парень ненавидит чувствовать себя исключённым, и если бы не был в курсе их встречи заранее, то точно разозлился.       Скорее всего.       Наверное.       Ну тот Феликс — до похищения инопланетянами, обожаемая Хёнджином версия, — на этом моменте хмурил бы брови до залома, да писал сообщения в общий чат. Капсом.       — Твой брат просто душка.       Тот в ответ фыркает в шею совсем уж несдержанно — Минхо даже бабушка уважительно называет по полному имени, — и выпутывается из клубка рук. Хёнджин плетётся за ним к гардеробной унылым хвостиком, отмечая про себя, что пока всё в рамках сценария.       — О чём болтали? — Феликс замирает на мгновение, замечая в хаотичном порядке развешанные рубашки. Ни один мускул на чарующем лице не дёргается.       А вот в мае, когда Хёнджин абсолютно случайно положил джинсы к брюкам, то ими же и получил по жопе. (Для протокола: он тогда не застонал, просто завопил от неожиданности. Не в той тональности. Но кто докажет?)       Эх, времена.       Сейчас бы он всё отдал за такую реакцию.       То, что провокация сработала, он понимает по быстрому подёргиванию пальцев. Почти незаметному, неуловимому.       Если не знать, куда смотреть.       И не ждать.       Но Хёнджин смотрит и ждёт. Хёнджин жаждет отклика, впитывает энергию, чувствует каждым волоском сдвиг призрачной атмосферы на полградуса.       Процесс запущен.       — Да так, обо всём подряд, — он хочет казаться незаинтересованным, но наверняка пялится, как маньяк, подпирая косяк плечом.       Феликс не оборачивается, натягивая футболку: мышцы спины напряжены, острые лопатки пышут укором.       — Ясненько, — тон пугающе-елейный, пробирает мурашками. Наверняка гримасничает. Но оборачивается без единой реакции. Улыбается той самой улыбкой из комнаты страха. Реально, лучше бы всёк. — Ты голоден, кстати? Я по пути купил твоей любимой курицы из того ресторанчика.       Хёнджин не успевает кивнуть, как Феликс преувеличенно-бодро уходит. Напоследок, без настоящей силы, но точно специально — ну узкий проём, вы чё, — толкая его в плечо.              Подобный жест радует до безобразия.       Он долбаёб, он в курсе.       Он понимает, насколько сильно нарывается.       Гром грянет и Хёнджин сгорит в нём до основания.       Не спасайте. Он счастлив!       Грохот кухонных ящиков — матерь божья, неужели так можно стучать с доводчиками? — вырывает из мыслей. Эфемерное бешенство Феликса нежно сжимает тисками яйца.       Штормовое предупреждение встречает его скрещенными на груди руками, опирая бёдра о край столешницы. Темень глаз смотрит на Хёнджина с вызовом.       Яркая венка на лбу — новая гостья, но уже его любимица.       — Ты сделал перестановку? — вопреки буре на дне зрачка, тон нарочито небрежный. Спокойный. Ухмылка дёргает уголок губ, грозя превратиться в оскал.       Так. Он как-то и подзабыл, какой злой Феликс ебейше-горячий.       Хёнджин искренне старается не отвлекаться, но узел внутри живота сладострастный, пугающе восторженный.       Он готов упасть на колени прямо сейчас.       Покусывать тонкие щиколотки игривым щенком. Влажными поцелуями подняться выше и вгрызться в бёдра. Облизать каждый сантиметр этого пылающего холодной яростью божества.       Правда вена эта пульсирующая подсказывает, что Хёнджин сейчас сильно ближе к смерти, чем к сексу.       И им всё еще надо поговорить!       — Прости, солнышко, немного перепутал местами. Ты же знаешь, какой я рассеянный, — лепечет, давя нихуя не искреннюю улыбку.       Хёнджин знает, что Феликс знает…       Там сложно.       Ну, вы поняли.       На миг кажется, вот щас ёбнет.       Но синоптики те ещё хуилы.       Феликс прикрывает глаза, жмурится, выдыхает всем телом. Перещёлк — Хёнджин прям его наяву в башке слышит… или это опять термостат? — и они снова в умеренно-фальшивом климате.       — Ничего страшного, любимый. Давай поедим.       Он готов взвыть от досады, но послушно присаживается рядом, по-девственному поглаживая костлявую коленку. Прикрывающийся Феликсом топит раздражение и являет радушие. Весь лживые улыбки и мнимое солнечное сияние.       Воздух всё ещё заряжен озоном.

***

      Финальный аккорд должен сработать чётко.       Феликс — с недавних пор избегающий тип привязанности, — ретируется в кабинет, прикрываясь проектом. Хёнджин — с недавних пор тревожный тип привязанности, — отсчитывает секунды до взрыва.       Его парень — самый организованный человек на свете. Он не любит беспорядок. Грязные решётки в ванной. Немытую посуду. Пыль на телевизоре. У него на всё свои правила и чек-листы.       Но больше всего он ненавидит, когда…       — Хёнджин! Ты ахуел, блять?!       …трогают его игровые приблуды.       Страсть к буре и тяга к смерти — определённо новый лайфстайл Хёнджина. Он потом обязательно проверится на адекватность реакций, но пока есть дела поважнее.       Ему хватает лишь взгляда в сторону комнаты.       О.       О-о-о-о.       Феликс не просто зол, он в ярости.       Теперь они точно поговорят!       И даже если Хёнджина побьют, то, ну и ладно.       Сам напросился. Примет с радостью.       Прекрасная глобальная катастрофа смотрит, не моргая, сжимая в ладонях кастомные кнопочки игровой клавиатуры до побелевших костяшек. Хёнджин — подметая метафорическим хвостом пол с бешеной скоростью, — встречает взгляд с шалой улыбкой.       Мол, да, я сам их разобрал. Разъеби меня!       Он ожидает всего. Он хочет всего. Он возьмёт всё. Ему этот природный катаклизм не просто нужен — необходим.       Они, наконец-то, всё выяснят.       Феликс стоит ещё секунду, две, три, сгущая тучи и выводя напряжение на новый уровень. Хёнджин следит за сжатой челюстью и гуляющими желваками с трепетной настороженностью. Что-то стучит в висок о точке невозврата — возможно здравый смысл, — но он пока не слушает.       Вопреки всем его расчётам и проведённому риск-ассесменту, гром гремит, только вот не по его душу.       Если объект наблюдения удаляется, а не приближается, то значит, что он уходит?       Логика же как-то так работает?       Хёнджин понимает, насколько плохи его дела, когда слышит грохот и яростный крик. Он срывается с места к объекту его самых нежных чувств и, может быть, самых глупых решений.       Леденящее понимание бьёт током по позвоночнику. Он готовился к драке, крикам, ссоре, но точно не к этому.       — Солнышко, что ты делаешь? — Хёнджин не скрывает тревоги в голосе, он, блять, в ужасе. Ни один из вариантов плана не предполагал, что Феликс направит гнев не на него.       Его маленькое сокровище в полном раздрае. Все сдерживаемые эмоции, замолчанные фразы и слова оборачиваются в режиме реального времени в тотальный пиздец.       Хёнджин сам себе клянётся, что больше никакого расчёта рисков и планирования. Хуй с ним, с новым ремонтом, главное, чтоб не травмпункт.       Феликс не обращает на него никакого внимания, он его попросту не видит. Слепой сгусток сорвавшейся с цепи оглушающей ярости.       Со звериным воплем в стену летит ноутбук. Корпус от металлической — разобранной Хёнджином, коллекционной, — клавиатуры швыряется куда-то в сторону окна и падает на ковёр с глухим стуком.       Редкие фигурки любимых персонажей сносятся с полки взмахом ноги. Винтажные плакаты фильмов в стильных — слава богу, пластиковых, — рамках с размахом и сосредоточенностью бьются о край стола.       — Солнышко, ты же поранишься, — Хёнджин отмирает, пробуя достучаться. Подходит ближе, выставив руки перед собой.       Он так ждал бури. Жаждал скандала. Мечтал, чтобы тот, наконец, набросился на него, выпалил всё, что копилось неделями. Он провоцировал, дразнил, подливал бензина в надежде на жаркий, очищающий пожар. Но абсолютно не просчитал маршрут.       Боже, какой же он мудак.       Что он натворил?       Стыд и вина крутят кишки, но самобичеванием лучше заняться позже.       Феликс его не слышит. Дышит загнанно. Изувеченные предметы летят в разные стороны. Заведённой игрушкой сметает всё на своём пути. Блэкаут шторы идут нахуй вместе с гардиной — отрываются прямо с карнизом, будто на сопли клеили, без дюбелей.       Вместе с очередным грохотом ухает в пятки и сердце Хёнджина.       Ком в горле сглатывается с болью, резкий рывок помогает перехватить Феликса обеими руками через живот. Он готов к сопротивлению и отчаянным попыткам вырваться.       Их борьба прерывается лишь всхлипами, тот больше не сдерживает слёз и плачет в голос. Хёнджин прижимает к себе сильнее и молит — прости, прости, прости.       Постепенно истерика сходит на нет.       Феликс вымотанной марионеткой обмякает в объятиях. Хёнджин маневрирует их, аккуратно усаживая на пол, подальше от мелких и не только предметов, валяющихся то тут, то там.       Успокаивающие поглаживания по спине и поцелуи в висок ситуацию не спасают. Хёнджин проебался в космических масштабах. Он не понимает, с чего начать и как правильно извиниться.       — Я не понимаю, — тихий хрип вырывает его из мыслей, — я не понимаю одного: если ты так хотел со мной расстаться, то почему просто не поговорить по-человечески? Зачем всё это? Зачем доводить меня, чтобы я сам ушёл?       Хёнджин ловит связь с космосом.       Может, реально не надо было вакцинироваться от ковида?       У него уже слуховые галлюцинации?       Кто хочет расстаться?!       — Солнышко, — он говорит отчаянно, вдавливая в себя сильнее, — прости меня. Я долбаёб. Позволь мне всё объяснить, — горький феликсовский хмык позволяет продолжить. — Я не хочу расставаться. Сегодня наворотил хуйни, только потому, что боялся, что ты меня бросишь.       Феликс приподнимается в его руках и смотрит вопросительно-недоверчиво. Он вымотан, и Хёнджин подозревает — отсутствие сил мешает ему начать собирать чемодан.       — Послушай меня, пожалуйста, я очень неправ, что так поступил. Я испугался. Ты замкнулся в себе, на все вопросы отвечал «всё в порядке». Ты перестал со мной спорить по пустякам. Сам говорю и понимаю, как глупо звучит, — Хёнджин вкладывает в свои слова всю силу убеждения, мольбы, искреннее раскаяние. — Прости меня. Ты не реагировал, а я не знал, что делать. Я полный придурок. Только не уходи от меня. Пожалуйста.       Феликс молчит, по ощущениям, вечность.       Хёнджин — примерно полчаса как сильно верующий, — клянётся всем богам, что будет больше думать головой и меньше совершать опрометчивых поступков.       План валяться в ногах и просить прощения становится актуальнее с каждой секундой.       — Помнишь, мы были на дне рождения у Минхи? Ты тогда болтал о чём-то с парнями в одной из комнат, а я пошёл на кухню за пивом, — Хёнджин смутно припоминает этот день, но категорически не понимает, к чему ведёт Феликс. — Я подслушал. Понимаю, не должен был, но они не то, чтобы скрывались. В общем, там говорили о нас… Вернее, о тебе… Нет. Не так… Сейчас.       Он аккуратно бодает Феликса в висок, не прекращая поглаживаний, выражая молчаливую поддержку.       — Там говорили, что я не твой типаж. Что тебе всегда нравились милые и спокойные. Скромные. Что я со своим вспыльчивым характером не подхожу тебе.       — Ты… — от боли и возмущения дышать внезапно становится сложнее, — ты что, правда…       — Я подумал, что они правы, — перебивает Феликс, запрокидывая голову назад. — Я загнался. Сильно. Они говорили так много. Громко. Про твоих бывших. Что ты просто привык и терпишь меня из-за внешности. И я подумал, что изменить себя под тебя будет лучшим решением. Как оказалось, нет.       Желание найти каждую суку и наживую выгрызть печень приходится отложить на завтра.       Он сам не лучше.       Состояние Феликса сейчас важнее всего.       Лёгкая смена положений и любимое лицо в его ладонях. Заплаканный, с красными пятнами, и всё равно самое красивое существо на Земле. Хёнджин со всей нежностью поглаживает кожу под глазами большим пальцем. Зарывает пятерню глубже в волосы и мягко сталкивает их лбами.       — Феликс, послушай меня внимательно. Я люблю тебя больше жизни. И до усрачки боюсь тебя потерять. Мне нужен только ты. Мне не нравились никогда спокойные и скромные. Я до тебя толком и влюблён не был. Тебе нужно было сразу мне сказать.       — А что я должен был сказать? «Хёнджин, почему ты остаешься со мной, если я не твой типаж?»       Справедливо.       — Я вот по этой же причине тебя сегодня провоцировал. Фраза «Феликс, почему ты перестал со мной ссориться?» звучала слишком глупо. А оказалось, что глупый здесь только я.       Долгий протяжный выдох, переходящий в короткий смех, вибрирует в груди Феликса, передаваясь и Хёнджину.       Всё ещё нервный.       — Мы оба идиоты, — он трётся лбом о его лоб. — Я всё ещё злюсь, но в глубине души понимаю твою логику. Ты не силён в составлении планов.       — Прости меня. Правда. Я не подумал…       — Это не новость.       И не поспоришь.       — Постой, а тебе разве Минхо не сказал о моих переживаниях?       — Минхо сказал, что ты вкрай ёбнулся, но без подробностей, — он слегка отстраняется, но Хёнджин отказывается выпутывать пальцы из волос, прочёсывая пряди и наслаждаясь близостью. Феликс — золотой человек, — ему эту маленькую слабость позволяет. — И, кстати, он пообещал убить тебя за кимчи при следующей встрече. У них один санузел дома, Хёнджин! Я же просил тебя его выкинуть.       Возврат на базу привычного нравоучительного тона радует до костей.       — Да нет у него срока годности.       — Он магазинный, конечно есть!       Хёнджин не может спрятать искреннюю улыбку при виде привычной реакции. Феликс смотрит секунду или две и резко стискивает его щеки, заставляя наверняка смешно выпучить губы.       — И, Хван Хёнджин, — смотрит серьёзно, встряхивает, будто шелудивого пса. — Ещё раз притронешься к моей клавиатуре, я сожгу твои мольберты.       Оказывается, можно стать ещё более счастливым, чем минуту назад!       — Конефно, любимый, — он очень старается быть внятным.       Феликс отпускает его и поудобнее устраивается между его бёдер, облокачиваясь спиной на грудь.       — И ты перевесишь рубашки обратно по цветам! — сам себя покрепче обнимает руками Хёнджина, укладывая свои сверху.       — Естественно, солнышко.       — И вернешь всю посуду как было.       — Без вопросов, любовь моя.       — И купишь мне новый ноутбук.       — С радостью, какой попросишь.       — И ремонт в комнате за твой счёт.       — Безусловно, лапочка.       — И клавиатуру соберёшь мне сам.       — Как скажете, повелитель.       — Не паясничай. Это раздражает.       — Да я не паясничаю! И вообще, ты меня теперь понимаешь? Я почти диабетик.       Тычок локтем в рёбра — восхитительный. Хёнджин не старается сдержать радостного смеха. Они снова в своём пузыре.       Он снова дома.       Хоть и наворотил дел.       — И завтра ты извинишься перед ребятами.       — Ну, солнышко! Не будь таким жестоким. Откуда я мог знать…       — Я тебе говорил сто раз с начала недели…       Злобный бубнёж Феликса — за последнее время от души накопившего претензий, — вводит Хёнджина в состояние катарсиса. Он сильнее стискивает своего любимого болтуна, изредка кидая вслух что угодно противоречивое, лишь бы продолжать слушать.       Подбородок удобно устраивается на плече возлюбленного, он практически засыпает, убаюканный взрывом эмоций.       На периферии мелькает панически-блаженное.       Он забыл выкинуть мусор.