I
8 марта 2026 г., 04:00
Виктория скучающе водила взглядом по знакомой гостиной. Казалось, она знала здесь каждую трещинку на потолке и каждую выбоинку на полу — этот дом был для неё таким же убежищем, как и её собственный. Телефон, отброшенный на диванную подушку, настойчиво вибрировал, подсвечиваясь десятками уведомлений: сводки, тревожные заголовки. Беларусь устала от этого. Она сбежала. Сбежала к единственному родственнику и семье, где её ждали.
И тут её взгляд зацепился за стену. Раньше она не придавала значения этим тёмным рамам, считая их частью строгого, почти музейного интерьера. Отец также делал: вывешивал их фотографии на стену, говорил: «помнить, что были такие дни». Но сейчас что-то щёлкнуло; фоторафии были иные. Она поднялась с дивана и подошла ближе, будто подчиняясь незримому зову.
Пыль золотилась в косых лучах заходящего солнца, ложась на стёкла старых фотографий. Первая, что привлекла её внимание, была строгой и парадной. Двое молодых людей в мундирах с золотым шитьём и гордо поднятыми подбородки. И за спиной у каждого — величественные белые крылья, их белоснежные перья отбрасывали блики на стекло фотографии. Роман — её отец. И… Лёша. Её названый брат, а после, оказавшийся дядей. Но какими они были оба! Длинные пшеничные волосы Алексея были убраны в аккуратный хвост, а крылья, как и крылья отца, были гордо расправлены, словно боевые знамёна. Они не прятали их, а носили как неотъемлемую часть себя — фамильную черту, наследство самой Империи.
На следующей фотографии та же пароха была застигнута в момент беззаботного веселья. Лёша, смеясь до слёз, сидел верхом на спине у Романа, который тоже не скрывал улыбки. Чтобы понять, что за момент они запечатлели, Вика осторожно сняла тяжёлую рамку со стены и перевернула её. Элегантным, поблёкшим от времени почерком было выведено: «6 Мая 1912 года. Въ Высочайший день рожденія Государя Императора Николая Александровича»
Она разглядывала и другие снимки. Вот они оба серьёзны, в парадной форме, а на обороте «Парадъ войскъ по случаю Высочайшаго смотра. 191-й пѣхотный полкъ». А вот в простых холщовых рубахах, с удочками на фоне реки. Где-то мелькал и третий мужчина, статный, с властным взглядом и такими же, как у обоих братьев, крыльями. Дедушка. Российская Империя. Похожий настолько, что сомнений не оставалось.
Их счастливые, безмятежные лица вызывали в Вике острую, ноющую грусть. По отцу она просто скучала. Но глядя на Алексея из прошлого, она чувствовала нечто большее — тоску по тому огню, что когда-то горел в его глазах.
Её нынешний Алексей был другим. Человеком, познавшим ужасы войны не по учебникам. Его немного отросшие волосы теперь чаще были собраны в неопрятный пучок, чтобы не мешались, а крылья… крылья он плотно прижимал к спине, делая из них подобие белоснежного плаща. Привычка и пережиток советского времени, когда ему пришлось «умереть» в революции, а крылья стали опасной уликой. Но самый страшный след прошлого — шрам. Глубокий, багровый, рассекавший всю правую сторону его лица от виска до подбородка — не угасшая боль после Второй Мировой, неформальная память о ближнем бое. Он был единственным, кто так и не зажил до конца, будто сама история отказывалась отпускать его.
Внезапно её взгляд упал на небольшую фотографию на тумбе, стоящей ровно посередине этого «музея». Вика замерла. На ней Лёша стоял… с ней. Точнее, с девушкой, будто её близнецом. Та сидела в плетёном кресле, а он, стоя позади, положил руку ей на плечо. И её ладонь лежала поверх его, в нежном, доверительном жесте. Но самое потрясающее было не это. Парень на фотографии смотрел не в объектив, а на неё. Его взгляд был полон такой безграничной, нежной любви и преданности, что у Виктории перехватило дыхание. Ей стало неловко, будто она подглядывает за чем-то сокровенным, но оторваться было невозможно. Она с жадностью впитывала каждую деталь: её платье, его непринуждённую позу, этот взгляд…
— Вика! Ты на две недели или на месяц сюда приехала? — раздался с порога запыхавшийся голос.
Беларусь резко обернулась, словно пойманная на месте преступления. Алексей, красный от натуги, заносил в прихожую её последнюю, непомерно тяжёлую сумку.
Она не отвечала, лишь смотрела на него во все глаза. На этого нового, настоящего Лёшу. На шрам, искажавший его лицо. На сгорбленные плечи, за которыми виднелись собранные крылья.
— Что-то случилось? — напрягся он, замечая её странный, пристальный взгляд.
— Не боишься, что кто-то увидит? — тихо спросила она, кивнув в сторону стены с фотографиями. Сама не поворачивалась, внимательно следя за его реакцией.
Алексей медленно перевёл взгляд на стену. На его лице промелькнула целая гамма чувств: лёгкая растерянность, потом глубокая задумчивость, будто он и правда забыл, что эти свидетельства прошлого находятся на виду. Он тяжело вздохнул, а затем уголки его губ дрогнули в мягкой, немного грустной улыбке. Он наклонил голову набок.
— Не всю же жизнь прятаться, — тихо проговорил он, и в его голосе звучала не усмешка, а смиренная решимость. — И это, — он вновь кивнул на фотографии, — лишь часть всего, что я могу сделать. Чтобы память о них… о нас… не стёрлась.
Виктория молчала, понимая, какая тяжесть стоит за этими словами. Она видела, как его глаза на мгновение задержались на той самой фотографии с двойником. В них мелькнула тень той самой, старой любви и боли.
— Расскажи мне о каждой, — попросила она почти шёпотом, подходя ближе.
Алексей посмотрел на неё, и в его взгляде что-то дрогнуло. Он забыл о сумках, о мире за стенами этого дома. Секреты могли подождать.
— Хорошо, — так же тихо согласился он, подходя к стене. — Начнём с этой…
А Виктория тем временем осторожно, будто святыню, переставила рамку с его сокровенной тайной на комод с телевизором.
— «Его секреты, — подумала она, глядя на его профиль, освещённый закатом, — я узнаю потом. Сегодня ему нужно вспомнить себя».
