Личный ад профессора Грейнджер

Даже после двадцати лет неумолимый камень Хогвартса умел преподносить сюрпризы в виде новых унижений. Гермиона направлялась в дальнее крыло, где располагался Специальный класс для грязнокровок. По дороге она проходила малоиспользуемый переход, окна которого выходили на заросший деревьями внутренний дворик. В этом коридоре всегда было безлюдно, в нём царила полутьма и тишина. Но сегодня тишину нарушали звуки. Прежде чем она успела их осознать, её уши уловили ритмичные шлепки кожи о кожу и учащённое дыхание. Она только что завернула за угол, глядя в пол. Подняла глаза и увидела. У широкого окна, в пыльном луче осеннего света, стояла девушка в коричневой мантии. Она стояла, согнувшись, упираясь ладонями в каменный подоконник. Её мантия была задрана до поясницы. Сзади, в ровном, почти ленивом темпе, двигался высокий студент в мантии с эмблемой Слизерина. Его руки покоились на её бёдрах — не сжимая, а просто направляя. Лицо было спокойно, выражение — сосредоточенно-отстранённое. Рядом, прислонившись к стене, стоял ещё один студент — с Когтеврана. Он курил тонкую ароматную сигарету, выпуская колечки дыма, и наблюдал. Взгляд был равнодушным, будто он смотрел на оживлённую улицу, а не на акт публичного соития. Это была обыденность. Сцена, лишённая даже намёка на страсть или злобу. И в этой обыденности заключалась особая, леденящая жестокость. Гермионе следовало пройти мимо, опустив глаза. Но она смотрела на студентку. Та не плакала. Лицо, видимое в профиль, было неподвижным, почти бесстрастным. Лишь слегка прикушенная губа и прикрытые веки выдавали внутреннее усилие отстраниться. Она смотрела в пыльное стекло окна, будто пытаясь разглядеть что-то за его пределами. Девушка уже привыкла. Возможно, с первого месяца в этих стенах. Именно в этот момент второй студент заметил Гермиону. Он не ухмыльнулся. Просто кивнул и сделал лёгкий, приглашающий жест рукой. — А, здравствуйте, профессор Грейнджер, — произнёс он почти учтиво. Голос был ровным, без насмешки. — Прекрасное время для наглядной демонстрации. Его друг, не прерывая движений, лишь мельком взглянул через плечо и также слегка кивнул в знак приветствия. Это было сюрреалистично — вежливость поверх насилия. — Мы как раз исследуем сравнительные аспекты, — продолжил когтевранец, делая последнюю затяжку и гася сигарету о камень стены. — Ваше присутствие будет весьма кстати. Если не возражаете, профессор? Он подошёл, и его движение не было агрессивным. Оно было уверенным, собственническим. Мягко, но недвусмысленно взял Гермиону под локоть и направил к тому же широкому подоконнику, поставив справа от студентки — так близко, что их плечи почти соприкасались. Гермиона заметила, как девушка чуть вздрогнула — не от боли, а от нового, неожиданного вторжения в её и без того крохотное пространство страдания. Холодный камень подоконника коснулся ладоней, когда она, повинуясь лёгкому нажиму, наклонилась и приняла позу. Бёдра напряглись, спина прогнулась. Она стояла раком — лицо в сантиметрах от лица студентки. Та не посмотрела на неё, но Гермиона видела, как под тонкой кожей на виске пульсирует жилка. Грядущее использование было привычным, но сегодня к нему добавилось нечто новое — острый стыд от этой близости, от параллели их положений. Профессор и ученица. Выставленные рядом. Но худшим было понимание: она, своим присутствием, становилась соучастницей в унижении этой девушки. Рядом слышались влажные, размеренные звуки: мягкий шлепок живота о ягодицы, смазанный вздох. Гермиона чувствовала, как второй студент задирает ей мантию сзади. Тяжёлая ткань скользнула по спине, обнажая кожу холодному воздуху. Его рука — тёплая, уверенная — легла на голое бедро. Затем — звук расстёгивающейся ширинки, лёгкий шелест ткани. И головка члена, нащупывающая вход. Он вошёл в неё одним глубоким толчком — без прелюдии. Впрочем, татуировка поддерживала у Гермионы постоянное лёгкое возбуждение, так что вагина сухой не была. Он начал двигаться, устанавливая неспешный, методичный ритм. Каждый толчок вгонял член глубоко. Она чувствовала, как яйца шлёпаются о промежность, как член трётся о внутренние стенки. Дышал ровно, почти бесшумно — лишь слегка учащённо. Руки на бёдрах направляли угол и глубину. Именно это и унижало больше всего. То, как это было… буднично. Она, Гермиона Грейнджер, тридцативосьмилетняя женщина, стояла раком в коридоре, и мальчик трахал её с таким же выражением, с каким решал учебную задачу. Он не видел в ней человека, не видел жертву, не видел даже объект желания. Он видел функцию. Разрешённую, удобную функцию под названием «грязнокровка-профессор». Её возраст, ум, прошлое — всё это для него было нерелевантным шумом. Через несколько минут таких мерных, унизительно отстранённых толчков он обратился к ней и его голос при этом был спокоен, почти задумчив: — Профессор, продемонстрируйте грудь, пожалуйста. Для полноты картины. Пальцы — холодные, послушные — нашли верхние застёжки мантии. Щелчок. Второй, третий. Ткань расстегнулась, освобождая грудь. Полная, тяжёлая — она вывалилась наружу и сразу начала раскачиваться в такт толчкам сзади. Холодный воздух щипнул напрягшиеся, потемневшие соски, заставив их ещё больше выступить вперёд. Она чувствовала их движение — это непристойное покачивание собственной плоти. Слизеринец, наблюдавший боковым зрением, не прерывая ритма, хмыкнул. — Да, импозантный экземпляр, — произнёс он и одной рукой расстегнул несколько верхних застёжек на мантии студентки. Её меньшая, упругая грудь высвободилась. Он сжал её ладонью, сравнивая. — У профессора, безусловно, анатомически более выразительно. Идеально для изучения. Затем он обратился к студентке, и его тон был таким же ровным, как у его друга: — Ты. Правой рукой возьми левую грудь профессора. Продемонстрируй технику стимуляции. Студентка — лицо которой всё это время оставалось восково-бесстрастным, медленно, почти как сомнамбула, протянула правую руку. Тонкие пальцы сначала коснулись боковой части груди Гермионы — чуть ниже подмышки. Затем скользнули вперёд, накрыв тяжёлую железу, нащупали напряжённый сосок, легонько ухватили его и начали покручивать. Внутри Гермионы всё оборвалось. Стыд — острый и жгучий, как спирт на ране — залил её с головы до ног. Быть трахаемой — это было привычно, почти механически. Но быть трахаемой, пока твою грудь щупает другая девушка, твоя ученица, по приказу того, кто её трахает — это был новый виток унижения. Её тело, грудь, превращались в учебное пособие не только для студентов, но и для самой этой девушки. Она стала винтиком в механизме, который перемалывал и её, и эту девочку, передавая эстафету покорности и стыда. Она чувствовала каждое движение чужих пальцев: они сжимали сосок, перекатывали между подушечками, затем скользили вниз, приподнимая грудь, легко сминая мягкую плоть. Каждое прикосновение было ударом по остаткам самоуважения. Но тело, её тело, преданное годами такой дрессировки, начало откликаться. Тёплая, предательская волна потекла от соска — сжатого и пощипываемого чужими пальцами — вниз, в живот, разливаясь теплом по тазу. Она чувствовала, как внутри, вокруг движущегося члена, мышцы влагалища расслабляются, выделяя больше смазки, облегчая скольжение. Эта физиологическая измена была для неё горше любого оскорбления. Ненависть к себе смешалась со стыдом, создавая токсичный, дурманящий коктейль. Молодой мужчина сзади, почувствовав внезапную влажность, издал тихое, одобрительное «гм». Толчки стали чуть увереннее, глубже. Руки сильнее впились в бёдра — пальцы оставляли белые, а затем краснеющие отпечатки на коже. Рядом дыхание первого студента стало срываться — становиться прерывистым, хриплым. Движения из размеренных превратились в резкие, короткие толчки. И тут случилось неожиданное. Тело студентки — все это время остававшееся напряженным и отстраненным — вдруг дрогнуло. Из её горла вырвался не стон боли или усилия, а сдавленный, высокий, почти неконтролируемый звук — нечто среднее между всхлипом и стоном наслаждения. Спина выгнулась сильнее, ягодицы непроизвольно подались навстречу члену слизеринца. Она кончала, и её оргазм — вырванный, возможно, механической стимуляцией и долгой привычкой тела — был внезапным и мощным. В момент этого пика её пальцы, лежавшие на левой груди Гермионы, инстинктивно, в судорожном спазме, впились в мягкую плоть что есть силы. Резкая, пронзительная боль пронзила сосок, заставив Гермиону аж подпрыгнуть. И — парадоксально, чудовищно — эта боль, смешавшись со стыдом, унижением, видом и звуком оргазма другой женщины и уже накатившим собственным механическим возбуждением, толкнула её через край. Внутри Гермионы что-то оборвалось и взорвалось. Мощный спазм прокатился от сжатой груди до самых пяток, сконцентрировавшись в тазу. Влагалище судорожно — в несколько болезненных, сладостно-мучительных волн — сжалось вокруг члена, наполнявшего его. Она задавила стон, но по спине пробежала крупная дрожь, ноги задрожали так, что она едва удержалась на месте. Это была физиологическая капитуляция — извержение накопленного стыда и унижения в форме оргазма. Когтевранец, почувствовав эти конвульсивные сжатия, издал резкое «ах!». Его ритм окончательно сорвался. Он вогнал себя в неё ещё несколько раз — короткими, яростными толчками, — и она почувствовала внутри горячий, пульсирующий выброс семени, смешивающийся с её собственными выделениями. Рядом первый студент, подхваченный оргазмом студентки, тоже кончил — издав сдавленный кряхтящий звук и вжимаясь в неё в последнем, глубоком толчке. Наступила тишина — нарушаемая только тяжёлым, хриплым дыханием четырёх тел и слабым звоном в ушах Гермионы. Пальцы студентки наконец разжались и убрались с груди, оставив на нежной коже отпечатки и ноющую боль. Мужчины вышли из них почти одновременно. Слизеринец вытер влажный член об обнажённую, вздрагивающую ягодицу студентки, проведя им по коже. Когтевранец проделал то же самое с Гермионой — липкая плоть с грубыми венами с непристойным шлепком проскользила по коже, оставляя влажный, отвратительный след. Только после этого прозвучали звуки застегивающихся ширинок — быстрые, деловые. Первый студент звонко, со всей силы шлёпнул студентку по оголённой заднице — оставив на бледной коже мгновенно вспыхнувший красный отпечаток ладони поверх влажного следа. Девушка лишь вздрогнула — не издав ни звука. Второй нанёс такой же шлепок Гермионе — куда менее сильный, но не менее унизительный. — Благодарим за помощь в исследовании, профессор Грейнджер, — сказал второй; его голос снова был ровным, почти учтивым, лишь лёгкая хрипотца выдавала недавнее усилие. — Да, весьма продуктивный перерыв, — добавил первый, поправляя мантию. — И вашей помощнице тоже спасибо. Всего доброго. И они ушли. Их шаги — сначала громкие, затем затихающие — растворились в полутьме коридора. После себя они оставили тяжёлый, густой запах — смесь мужского пота, дорогого табака, женского возбуждения и спермы. Гермиона медленно выпрямилась. Каждое движение отзывалось болью — в мышцах бёдер, в ноющей спине, в залитой спермой промежности, в левой груди, которая горела от синяков и странно ныла глубоко внутри. Тёплая, липкая струйка семени вытекала по внутренней стороне бедра, противно щекоча кожу. Она не посмотрела на девушку. Та тоже выпрямилась, застегнула мантию, скрывая упругую грудь. Ни слёз, ни истерики. Лишь глубокая, леденящая отрешённость во взгляде — в котором, однако, теперь читалась тень какого-то нового, разделённого стыда: стыда за свой собственный вырванный оргазм и за ту боль, которую она причинила. Их взгляды встретились на долю секунды. Никто не кивнул, не улыбнулся. Но в этом молчаливом контакте было всё: признание, стыд, усталость и жуткое общее знание о том, что сейчас произошло и что будет происходить снова. Они были заложницами одного положения. С одними и теми же отработанными движениями палочки они произнесли очищающие заклинания. Лёгкое свечение окутало их снизу, удаляя физические следы насилия и использования. Сперма исчезла, боль утихла, сменившись странным онемением. Но чувство грязи, стыда и глухого, всепроникающего унижения — усиленного собственным предательским откликом и откликом ученицы — никуда не делось. Его не смыть никаким заклинанием. — Пойдём, — сказала Гермиона своим бесстрастным профессорским голосом, застегивая мантию дрожащими пальцами. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы застегнуть пряжки, запихнув тяжёлую, чувствительную грудь обратно под грубую ткань. — Мы опаздываем. Они шли по коридору, не глядя друг на друга. Две женщины в похожих мантиях — только что буднично использованные, как два стула, на которых посидели. Специальный класс для грязнокровок встретил их прохладой и тусклым светом. В просторном, неуютном зале, за простыми деревянными столами сидели все студентки-грязнокровки Хогвартса. Их было около двадцати. Новый порядок не утруждал себя разделением их на курсы или факультеты. Они были одним бесправным стадом — и обучали их всех скопом. Девушки на табуретках подняли на них глаза, когда они вошли, и так же безучастно опустили. Никто не задал вопросов. Никто не проявил любопытства. Опоздание и особый вид отрешённости на лицах опаздывающих были здесь частью учебного процесса. Гермиона имела основания полагать, что часть девушек была на самом деле полукровками. Некоторые волшебники не брезговали зельями или Империусом, чтобы поразвлечься с симпатичной маглой, а потом стереть ей память. И не все утруждали себя контрацепцией. Она держала эти мысли при себе — никому это не было интересно. Хотя видела жёсткую иронию в том, что какой-нибудь волшебник мог приобрести контракт одной из этих девушек, а потом с удовольствием трахать свою дочь или сестру. Впрочем, магическая стерилизация избавляла от рисков с потомством — так что проблем нет, не так ли? — Простите за опоздание, — ровным тоном произнесла Гермиона, подходя к профессорскому столу. Голос не дрогнул. Руки не тряслись. Сделала незаметный вдох, заставляя внутреннюю дрожь отступить перед железной дисциплиной. Каждый нерв в её теле кричал, но лицо было маской спокойствия. Она была профессионалом. — Откройте учебники на странице 47. Продолжим изучать группу бытовых чар. Заклинание для поддержания чистоты посуды. Она вела урок. Объясняла траектории движения палочки, интонации заклинания, тонкости концентрации на примитивной задаче. Её мысли, однако, были далеко. Она снова ощущала тот лёгкий, унизительный шлепок по коже. Не больно. Унизительно именно потому, что не больно. Потому что это был жест, стирающий последние границы. Она была не жертвой, над которой поиздевались. Она была сотрудником, выполнившим свою работу и получившим знак одобрения. Но даже несмотря на внутреннее смятение, её взгляд скользил по классу. Чтобы хоть как-то структурировать обучение, она разделила класс на две группы, работавшие параллельно. Пока Гермиона объясняла части девочек бытовые заклинания, другая часть — обычно младшие — занималась отработкой практических навыков в дальнем углу класса. Там, под присмотром опытной студентки (сегодня это была высокая, худая Кэрри с грустными глазами), несколько девочек сидели на низких табуретках. Перед ними на специальных подставках лежали фаллоимитаторы из полированного тёмного дерева. Задача была монотонной и отвратительной: отрабатывать ритм, глубину и технику минета, чтобы в будущем не доставлять хлопот чистокровным «благодетелям». Тихие звуки причмокивания, сдержанные покашливания и бесстрастные указания Кэрри («Глубже, Лили. Не дави зубами. Языком проведи по уздечке») создавали жутковатый фон к сухим объяснениям Гермионы о чистке тарелок. На следующем уроке, после перемены, Гермиона приступит к обучению своей части класса очищающим чарам — для моментального удаления спермы и физиологических выделений, — и «Лубрико» — заклинанию лёгкой смазки и подготовки мышц к проникновению, как вагинальному, так и анальному. Некоторые из этих заклинаний она разработала сама — чтобы облегчить жизнь как себе, так и своим студенткам. Интеллект и аналитические способности, которые она когда-то мечтала использовать для раздвижения границ магии, теперь служили для совершенствования заклинаний, направленных на то, чтобы её было удобнее и приятнее трахать. И пока она будет обучать этим премудростям одну часть класса, другая будет изучать способы эротической стимуляции женщин. Она смотрела на лица девушек. Они записывали, повторяли, старались. Учились быть полезными в рамках, отведённых им этим миром. Учились быть идеальными служанками, удобными наложницами. И она, их профессор, была для них живым примером того, как это выглядит в долгосрочной перспективе. Не примером сопротивления или скрытой силы, а примером идеальной адаптации. Она была тем, кто выжил, подчинившись настолько, что даже унижение стало частью рутины, исполняемой с ледяным спокойствием. И этот её «профессионализм», эта способность — едва выйдя из коридора, где её только что трахали, — вести урок была, возможно, самым страшным уроком для этих девочек. Она показывала им, как надо ломаться правильно. Как превратиться в идеально функционирующий механизм в этом аду. Когда уроки окончились и последняя ученица вышла, закрыв дверь, Гермиона осталась одна в холодной тишине. Только теперь, в полном одиночестве, её маска на миг сползла — и в карих глазах отразилась бездонная усталость и тихая, невысказанная ярость, направленная не на двух студентов из коридора, а на саму себя. На ту часть себя, что научилась принимать такие сцены с леденящим достоинством. На свой собственный, безупречный «профессионализм». Она ненавидела не только свою покорность, но и мастерство, с которым она подчинялась. Это было её чёртово достижение. Она потушила свет и вышла в коридор. Бёдра покачивались, каблуки чётко отбивали шаг — каждый звук будто говорил: «Всё в порядке. Всё нормально. Я — профессор. Я выполняю свою работу». Но в пустом коридоре эти слова звучали самой горькой насмешкой из всех возможных.