Аид и Персефона

Гермес постарел. Люди вообще живут недолго. Но когда ветшает колдун — в этом есть особая обида. Тело начинает сдавать раньше, чем гаснет огонь. Оболочка портится. А внутри по-прежнему пылает — ровно, ярко, как костёр, которому всё равно, что дрова уже почти прогорели. Александр заметил это не сразу. Сам он, разумеется, менял возраст личины. Седина — аккуратно распределена. Морщины — в меру возраста. А то, что Гермес стареет, заметил только сейчас. Они встречались раз в месяц, просто чтобы проверить, не нарушен ли договор. Равновесие не нарушено. — Как говорил Ходжа Насреддин: либо шах помрёт, либо ишак, — произнёс Гермес спокойно. — Так вот, Александр… я хочу поменять ишака. Он не улыбнулся. — Вы не уходите, пока жива Софья. Это правильно. Но наше соглашение было о конечном правлении. Я хочу быть уверен, что оно останется в силе и после моей смерти. Александр медленно вращал ложку в чашке. Металл тихо звякнул о фарфор. — В целом я успел всё, что собирался, — сказал он наконец. — И со временем понял, что вы избавили меня от ловушки. Он поднял взгляд. — Бесконечное царствование над людьми звучит величественно. На деле это повтор. Скучный и липкий. День за днём объяснять одно и то же, исправлять одни и те же ошибки. Вы спасли меня от соблазна считать это судьбой. И люди — не самые удобные подданные. Гермес слушал внимательно. — И ваше недоверие я понимаю, — продолжил Александр. — Власть должна меняться. Теперь я согласен. Он аккуратно положил ложку. — Кого вы видите следующим ишаком? Гермес задержал дыхание на долю секунды. — Алексей Перов. Имя повисло между ними. Александр не вздрогнул. Только взгляд стал внимательнее. — Смело. Воспитанник Анастасии. В Пустоши — незаменим. Засекреченный НИИ Пустоши уже пять лет держался на нём, как на единственной несущей балке. Александр — в обеих своих ипостасях — был с ним в ладах. Неплохой выбор. К тому же Перов состоял в родстве с Гермесом — женат на его племяннице. А значит, один из краеугольных пунктов договора оставался нетронутым: Гермес и его близкие были защищены от Александра таким количеством искусно выстроенных формулировок, что оставалось только восхищаться. Нужда делает людей прозорливыми и изобретательными. Александр иногда перечитывал этот договор. Ошейник от Аверина отличался изяществом плетения. Этот документ был тем же — словесным ошейником, выверенным до последней запятой. Он не возражал против ошейников. Если они подобраны по размеру. Дверь открылась без стука. Перов вошёл, слегка припадая на больную ногу, опираясь на трость. Перов посмотрел прямо. В голове Александра прозвучал его голос — чёткий, без дрожи: — Как вы предпочитаете, чтобы к вам обращались в приватной обстановке? Александр… или Мара? Вопрос прозвучал ровно. Без вызова. Александр ответил мысленно, не меняя выражения лица: — Давно вы в курсе, Алексей Николаевич? — Твёрдо уверен около пяти лет. Подозрения возникли раньше. — И молчали? Лёгкая пауза. — Меня воспитала дива, притворявшаяся умершей женщиной. Я привык не задавать вопросов, на которые не собираюсь реагировать. Вы не вредили стране. Остальное… не входило в мои компетенции. В комнате стало очень тихо. Александр смотрел на него внимательно. Не как на возможного преемника. Как на человека, который выбрал молчание — осознанно. — Вы понимаете, во что вас втягивают? — спросил он вслух. Перов кивнул. — Тогда начнём переписывать упряжь. Так, чтобы ни один из нас не смог притвориться, будто не понял условий. *** Часть обязанностей по управлению страной уже перешла к Андрею. Отец передавал ему опыт не торопясь, но и не боясь довериться. О том, что он императору Александру не биологический сын, Андрей узнал лет в пятнадцать. Отец сам сказал. И правильно сделал. К Андрею несколько раз подходили доброхоты и искренним, сочувствующим тоном сообщали «правду», настраивали против отца. Но с отцом, мамой, крёстным — знаменитым сыщиком графом Авериным, Марой и Алексеем Николаевичем можно было говорить обо всём. Пусть отец не умел быть нежным, а Мара дважды ломал ему руку и чуть не лишил глаза, в пылу тренировочного боя, а два года стажировки под началом барона Перова снились иногда в кошмарах — Андрей был этим людям искренне благодарен. Они закалили его, не сломав. Каждый по-своему. Хранить в кабинете что-нибудь с вишней давно стало для Андрея привычкой, отец тоже так делал. Сушёная, в сиропе, в шоколаде — неважно. Главное, чтобы было. Вдруг заглянет Мара на чай. Он появлялся без предупреждения. Исчезал так же. Стихиен и непредсказуем — как и положено древнему диву. Андрею казалось, что он его понимает. Но он не позволял себе этой роскоши — уверенности. Мамино воспитание и два года в засекреченном НИИ под началом Алексея Николаевича Перова научили его главному: дивами можно восхищаться. С ними можно строить симбиоз — честный, взаимовыгодный, не унижающий ни одну сторону. И при этом всегда помнить: перед тобой сверххищник. И не забывать — человек тоже сверххищник. В тот вечер Мара пришёл тихо. Без привычной иронии в уголках губ. Остановился у окна, словно прислушиваясь к чему-то, чего Андрей не слышал. — Чай? — спросил Андрей. Мара кивнул. Он взял со стола коробку с сублимированной вишней и сгрыз пригоршню ягод вместе с косточками. Такие глупости, как цианид в косточках, его, конечно, не интересовали. Он сел напротив. — Ваше императорское высочество. Андрей внутренне вздрогнул. Так он его называл редко. — Когда придёт срок… не привязывайте меня к себе. Не удерживайте. Отпустите меня в Пустошь. В комнате стало плотнее, будто воздух потяжелел. — Там от меня будет больше пользы. Дивам. Земле. России. — Я знаю, что ты очень сильно привязан к отцу. Привязан во всех смыслах этого слова. Уверен, что это не бегство? — спросил Андрей. — Бегство — это когда уходят от ответственности. Я предлагаю сменить фронт работ. — Знаешь, что без вас мне будет сложнее? — Знаю. — И всё равно просишь? — Именно поэтому. Андрей сцепил пальцы. — Вы боитесь меня? — спросил Мара. — Да. В глазах дива мелькнуло одобрение. — Хорошо. Значит правильно я вас воспитывал. — А ты боишься быть ко мне привязанным? Мара задумался. — Я боюсь вас потерять. — Когда придёт время, я не стану вас удерживать. Но это будет моё решение. Не твоё. — Справедливо. Я найду себе замену на роль императорского дива. Он встал. — Вы становитесь опасным правителем. — Потому что учусь отпускать? — Потому что учитесь не владеть. Дверь закрылась. Лучшие врачи и чародеи империи лечили Софью. Лучшие делали всё, что можно было купить для неё ещё на месяц, неделю, день — выпросить, вырвать из небытия. Но Софья угасала. Стала ломкой и хрупкой. Хорошо пожили. Они хорошо пожили. Бриллиантовая свадьба. Внуки. Даже правнуки. Александр давно передал Андрею государство. Вцепившись во власть когда-то всеми когтями, он в итоге с такой лёгкостью с ней расстался — по эту сторону Алатыря. Он проводил с ней всё время, которое мог. И впервые за столетия не пытался быть в двух местах одновременно. Она не болела. Её не мучили приступы, не терзала боль. Тело старело честно. Просто слабело. Зрение подводило — она щурилась, протягивала руку, чтобы коснуться его лица, словно проверяя: на месте ли он. Она всё ещё была его Софьей. Его прекрасной, суровой, сильной императрицей. Для него, для Андрея, для внуков и правнуков. Для Кузи, будущего императорского дива, который всё ещё звал её «тётенька императрица». Девичьей лёгкости уже не было. Шаг стал осторожным. Но огонь остался. Её сила никогда не была громкой. Она была как шёлк — тонкий, послушный, почти невесомый. Парашютный шёлк. Тот, что рассчитан выдержать падение. — Давай поговорим начистоту, милый. — Мне нравятся твои седины. Твои морщины. Но я хочу видеть тебя настоящим… Мара. Он едва заметно дёрнулся. Для чужого глаза — ничего. Для неё — достаточно. — Ты знал? Давно? Она улыбнулась — почти заговорщически. — Довольно давно. Помнишь шрам у Гермеса Аркадьевича над бровью? Он молчал. — Это я швырнула в него вазой. Когда он отказался подтвердить мои догадки… и отказался их опровергнуть. В её голосе не было раскаяния. — Кое-какие вопросы в моих тестах были… провокационными, — продолжила она. — Я наблюдала за тобой, как ты разговариваешь с Алёшей. В обоих образах. Ты очень умён, милый мой. Но не учёл одной вещи. Она чуть сильнее сжала его пальцы. — Ты не можешь лгать колдунам. А мы тебе — можем. Он выдохнул медленно. — Заговор в самом сердце империи… Немного доверия… Он больше не стал прятаться. Черты заострились, волосы потемнели. Софья смотрела на него спокойно. — Вот так, — сказала она. — Так правильно. Он не отвёл глаз. — Знаешь, чего я хочу? — спросила она. — Скажи. — Я хочу в Пустошь. Увидеть её во всём великолепии. Своими глазами. Пока ещё могу различать линии горизонта. — Это опасно. — Я прожила жизнь рядом с тобой. Опасность — не аргумент. Он почти улыбнулся. — Алёша всё устроит, — добавила она. — Он осторожный. И он любит тебя. Она провела ладонью по его лицу, и он прижался к её сухой руке. — Просто будь со мной до конца, хорошо, милый? Они всё подготовили заранее. Без суеты. Без громких распоряжений. Дом знал. Все понимали: это прощание. Тихие вечера с настольными играми — прощание. Детский концерт в малой гостиной — прощание. Партия в шахматы, где Софья вдруг позволила себе рискованную атаку и смеялась, когда проиграла, — прощание. Букет первых весенних цветов, принесённый Кузей с таким видом, будто он добыл их на фронте, — тоже прощание. Совместный просмотр фильма в дворцовом кинотеатре — особенно прощание. Софья хотела посмотреть «Аида и Персефону». Выйти в свет она уже не могла На экране — другие актёры.Другие декорации. По-другому расставленные акценты. История — та же. Женщина, спускающаяся в мир, откуда не возвращаются прежними. Мужчина, который остаётся и должен отпустить. Софья смотрела внимательно. Иногда сжимала его руку, когда хор поднимался слишком высоко. Александр сидел рядом, спокойны. Только пальцы выдавали его: он держал её ладонь слишком крепко. Кузя устроился у ног Андрея. Сначала смотрел на экран, потом всё чаще — на императора. Периодически заглядывал ему в глаза, будто проверял: выдержит ли. Император Андрей I не отрываясь смотрел на родителей. *** Мара вошёл в кабинет императора без доклада — как входил всегда. Закрыл за собой дверь, прошёл к столу и, не спрашивая, развернул плитку тёмного шоколада с вишней. Съел половину, не отрывая взгляда от Андрея. На столике сбоку стояла тарелка с зефиром. Он прищурился. Ничего не сказал. — Вишня здесь будет всегда, — спокойно произнёс император. — Вдруг по старой памяти ко мне заглянет мой друг Мара. Даже когда станет императором Пустоши. Угощайтесь, коллега. Слово «коллега» прозвучало ровно, без иронии. Всё это уже было проговорено, решено и подписано. Мара усмехнулся, отломил ещё кусок шоколада. Завтра будет объявлено о смерти Александра и Софьи. Жили долго и счастливо. И умерли в один день. В одну ночь. — Ты готов? — спросил Мара. — Нет, — честно ответил Андрей. — Но это не влияет на график. *** Аид нёс свою Персефону. Он закутал её в самые тёплые ткани, согревал собственным теплом. Она смотрела вокруг. — Красиво, — прошептала Софья. Он бы ответил ей, если бы мог... Он нёс её к сияющему дворцу Императора Пустоши. Нёс и чувствовал её восхищение — чистое, почти детское. Она улыбалась. Дорога тянулась. Он замедлял шаг. Не потому что устал — он мог идти вечность. А потому что хотел, чтобы этот путь не заканчивался. Он верил — почти упрямо — что дорога может быть длиннее судьбы. Софья прижалась к нему. — Не бойся, — сказала она. Аид нёс свою Персефону. И в этот раз он не крал её. Она сама выбрала идти. И если её сердце перестанет биться через мгновение… Это мгновение у них было.