Дельтаплан

      Мерный стук колёс поезда умиротворённо действовал на пассажиров вагонов, унося их в долгожданный, честно заработанный отпуск. Яркое июльское солнце просачивалось сквозь выглаженные белые шторы и бликами отражалось от металлических подстаканников.       Вагоны гудели, где-то слышались песни, где-то громкие разговоры и смех — детский, взрослый, стариков — все предвкушали скорое свидание с Чёрным морем, обрамлённым восхитительными крымскими горами и лесными массивами.       Киврин Иван Степанович стоял в коридоре вагона и неосознанно в кармане брюк покручивал между пальцами своё обручальное кольцо. Он смотрел на мелькающую зелень в окне и всё не решался зайти в купе, где в гордом одиночестве, как и полагалось директору крупного НИИ, обосновалась его жена — Шемаханская Кира Анатольевна. Виной этой нерешительности был надоедливый и очень пронырливый её заместитель по административной работе — Сатанеев Апполон Митрофанович, который вот уже семь лет отравлял им жизнь своими проказами, и даже был на грани увольнения полгода назад, если бы не письмо из министерства, которое по каким-то мифическим причинам такое сокращение, как они выразились — бесценного кадра — не одобряло.       Сатанеев хоть и ужасно раздражал своим неуемным и совершенно неоправданным тщеславием всех вокруг, дураком на деле не был, и уже давно подозревал, что между директором и её заместителем отношения совсем не рабочие — а вот какие именно, это он собирался выяснить и потому упрямо уже полчаса расхаживал по вагону.       — Мужчина! Мужчина, миленький, у вас проблемы?! Что вы маячите у меня перед глазами, аки психованный!       Проводница Вера была женщиной фактурной, фантастически общительной — и даже слишком — и обладала бюстом таких исполинских размеров, что будь она менее проворной, он бы так и застревал в узком проходе вагона всякий раз, как она разносила чай и постельное белье.       И теперь, глядя, как эта дама этим же бюстом прижимает Сатанеева к дверям их с Кивриным купе — по иронии судьбы, они, как два заместителя, оказались в одном, о чём Киврин успел пожалеть почти сразу — его сосед, как оказалось, кошмарно храпел и говорил во сне — Иван Степанович готов был едва ли не расцеловать её, потому что Сатанеев, скривившись недовольно, таки закрылся в купе — подальше от общительной Веры. Он её, бедный, боялся, и было за что: вчера вечером, когда они только тронулись, эта милая женщина так здорово присела на уши ему и Киврину, посвящая их во всю свою биографию от самого первого дня жизни, что Апполон Митрофанович готов был на стенку лезть, лишь бы избавиться от её общества. Киврин в общем-то под видом того, что ему надо покурить — чего он вообще никогда не делал — слинял в купе к своей дражайшей супруге. Вот только ночи — ну или хотя бы двадцати минут, раз уж на то пошло — любви, как он расчитывал — не случилось. Кира, завалившись бумагами тщательно изучала аномалию, из-за которой их, собственно, и дёрнули посреди лета в командировку. И Ивану Степановичу ничего не оставалось, кроме как присоединиться к ней в этом увлекательном занятии, которое он, конечно, считал исключительно полезным, но менее приятным чем то, на которое расчитывал он.       А дело было вот в чём: новоиспечённая ячейка общества Пуховых, наконец, получив полноценные отпуска с работ, вырвались спустя полгода после свадьбы в долгожданный Медовый месяц — в Крым. Из восторженных рассказов Алёны Иван Степанович понял, что жить они собираются сначала в санатории со всеми удобствами, а потом выберутся с палатками в горы. И вот как раз в тот период, когда они должны были отправиться покорять крымские вершины, случилось что-то необъяснимое — без всякого землетрясения, каких-либо аномальных явлений или чего-то, что можно было бы назвать вмешательством природных сил, — наутро, в нескольких километрах от их санатория образовался разлом — глубокая трещина в скале, в которой проглядывалась каких-то неимоверных размеров пещера. И казалось бы — при чём тут чародеи? Пусть бы геологи местные разбирались со своими природными явлениями.       Но спустя пару дней стало ясно, что это никакое не природное явление, и археологи на пару с теми самыми геологами, выбирались из пещеры в самом что ни на есть престранном настроении: излишне любвеобильном и даже более того — возбуждённом — во всех смыслах этого слова.       По этой причине, собственно, к делу было решено привлечь Валентина Яковлевича Инкубова — чародея с редким даром соблазнения, который в НУИНУ заведовал лабораторией вспомогательных медтехнологий, и который в своё время, благодаря своим неординарным способностям, стал своеобразным купидоном для директора Шемаханской и ее заместителя по науке. Те в благодарность решили в органы, разыскивающие его за якобы домогательства, не сдавать, а оставили при НИИ — такими природными талантами нельзя было вот так просто расбрасываться.       По той же причине в этом «учёном» вагоне оказалась и молодая практикантка из заведуемой Инкубовым лаборатории — морская русалка Марина, которая по крови тоже обладала недюжинными способностями к соблазнению (не такими яркими, как у Инкубова, зато объяснимыми и понятными) и как раз искала себе практику на лето для закрытия последнего года перед тем, как полноценно перейти в штат сотрудников НУИНУ. По сведениям от первой группы чародеев, направленной в Крым неделей раннее из Москвы, в пещере этой находилось подземное озеро, которое обладало особыми чарами, из чего московские специалисты сделали вывод, что пустит оно в свои владения только того, у кого под это дело — как выразился министр в своём письме — «хвост заточен». Вот и решили на учёном совете, что один колдун-соблазнитель в экспедиции — это хорошо, а колдун-соблазнитель с помощницей — еще лучше.       Стоит упомянуть и этого самого министра, из-за которого в общем-то китежградский институт снова попадал в какие-то совершенно ему не свойственные приключения. Морошкин Глеб Иванович — огромный двухметровый мужчина, по совместительству бывший муж и заноза в заднице директора Шемаханской, имел какое-то особо пристрастие к тому, чтобы даже спустя тринадцать лет после развода отравлять ей жизнь своим существованием. На деле необходимости в том, чтобы выдергивать половину ведущих ученых и руководство НИИ в эту исследовательскую командировку, не было. Да и сам министр мог бы спокойно продавливать кресло у себя в министерстве, вместо того, чтобы теперь шататься по горам вместе с двумя научными делегациями. Но то ли ему было скучно, то ли он и впрямь не оставлял попыток снова приударить за Шемаханской, при этом будучи едва ли не единственным осведомленным о её новом муже человеком, но факт оставался фактом: в Крыму их ждали не только Пуховы.       Киврин, наконец улучив момент, даже не удосужившись постучать, дёрнул двери в сторону и оглянувшись на разговорившуюся с Мариной Верочку, просочился в купе.       Кира будто и позы не меняла: вот как он её под утро оставил, сидящую над бумагами и картами, взятыми из архива, так она и сидела над ними, кажется, с четырёх утра.       — Ты хоть поспала немного? — поинтересовался он, коротко целуя жену в уголок губ и потянулся к закрытым шторам, чтобы пустить закатный солнечный свет, но заметив, как недовольно поморщилась ведьма, оставил их в покое.       Вопрос она проигнорировала, из чего Иван Степанович сделал логичный вывод, что благоверная его, вопреки обещанию, данному ему в четыре утра, даже и не думала глаз смыкать. Сам Киврин, несмотря на не самое приятное соседство, всё-таки умудрился проспать до десяти. Шум колёс действовал на него поразительно умиротворяюще, почти как ход часов.       До Крыма им ехать оставалось ещё минимум часов двенадцать, а там уж — Иван слишком хорошо знал свою жену — ей точно будет не до сна первые дни, пока они со всем не разберутся. Она наверняка замучает московских коллег, а заодно и Морошкина, который вероятнее всего планировал под видом рабочей командировки устроить себе внеплановый отпуск и погреться на крымском солнышке, пока другие будут якобы под его чутким контролем работать.       Киврин покосился на Киру, на кучу макулатуры, устилающей и столик и вторую нижнюю полку, кинул взгляд на купейные двери и недолго думая щёлкнул замком.       Этот звук слегка отрезвил Шемаханскую. Она немного рассеянно — как и полагалось человеку, не спавшему уже вторые сутки — посмотрела на мужа и только и смогла, что рот открыть, когда он, не спрашивая и не церемонясь, сгрёб весь этот библиотечный хаос со стола.       — Ты что творишь?! — ведьма наконец отмерла, вскочила с места, едва не стукнувшись головой о верхнюю полку, и яростно помотрела на мужа. — Я же всю ночь их сортировала!!!       — Вот именно, — прохрипел Киврин и схватив супругу за запястья, притянул к себе. — А ночью, моя дорогая, надо спать!       И заведя её руки за спину, чтобы у неё не осталось ни единого шанса вырваться, впился в её губы требовательным и жёстким поцелуем.       Шемаханская, не ожидавшая такого напора, дёрнула головой, отворачиваясь, но Иван Степанович только хмыкнул снисходительно, прежде чем влажно припасть к её шее.       — Ты нахал… — простонала Кира, осознавая, что злость её под этим напором постепенно испаряется, освобождая место другому, более интересному чувству. — Я тебе отказала ночью, и ты решил отомстить теперь?       Киврин тихо засмеялся, обдавая влажную от поцелуев кожу тёплым дыханием и провёл носом от багровеющей от укуса ключицы к женскому ушку.       — Я решил уложить тебя спать единственным доступным мне методом, — шепнул он и Кира, чувствуя, как от этого бархатного шёпота подгибаются колени судорожно выдохнула.       — Очень сомнительный метод… — прошептала она, всё же припадая к этим невероятным губам и позволяя мужу усадить себя на купейный столик.       Оба понимали, что дело это рисковое — к Шемаханской в любой момент могли постучать с очередными дурацкими вопросами — более того, Киврин был почти в этом уверен, Сатанеев — исключительно из вредности — обязательно это сделает. Но тем интенсивнее и острее ощущались теперь эти хаотичные прикосновения, блуждающие руки по разгорячённым телам и обжигающее дыхание на чувствительной от поцелуев коже.       — Если ты продолжишь меня кусать, все решат, что я таки напартачил с последним отчётом… — простонал Киврин, чувствуя, как несдержанно женские зубы впиваются в его шею.       — А ты и напартачил… — протянула Кира, впрочем бережно зализывая укус и возвращаясь к его губам. — Ты забыл указать, какие убытки понёс наш НИИ из-за майского пожара в вашей мастерской…       Киврин утянул её в глубокий поцелуй, прежде чем смять руками лёгкую ткань женского платья и потянуть наверх.       — Я указал… — прошептал он ей в губы, подбираясь пальцами к нижнему белью.       Кира ахнула, когда эти пальцы уже выверенным годами движением скользнули под влажную ткань и с поразительной точностью вырвали из неё несдержанный стон.       — Тихо…       — Ты не указал причину, — ведьма заёрзала на столе, ловя приоткрытым ртом смазанный поцелуй.       — Если бы я указал причину… — Киврин уткнулся лбом в её лоб и тяжело сглотнул — его собственные брюки уже не выдерживали такого напора возбуждения. — Нас бы с тобой уволили за профнепригодность…       Кира ахнула, когда чародей, не отводя от неё потемневшего, возбуждённого взгляда, добавил ещё один палец.       — Нас поймают… — протянул он низко и от этого тона ведьма только и смогла, что позорно захныкать — он побуждал в ней такие непристойные мысли, что если бы кто-то в НИИ узнал, о чём думает их директор — их бы скосило болезнью, именуемой «неимоверный стыд и ужас».       И несмотря на это замечание, которое вообще-то было очень верным — стены в вагоне были до того тонкими, что можно было ночью услышать чужое дыхание из соседнего купе — Киврин и не подумал предпринять попытку остановить эту серию вздохов — наоборот, он продолжая почти по-звериному смотреть на Киру, опустился на колени, и стянув её нижнее бельё, раздвинул женские колени в стороны.       Шемаханская до крови закусила губу, осознавая, что такое она точно не сможет пережить, не издав ни звука, но рука её уже по привычке вплелась в седеющие волосы своего мужа. Тот дразняще улыбнулся, обнажая зубы и нарочито медленно и хищно облизнувшись, прижался к ней влажным поцелуем, всё ещё не отводя взгляд.       Как же он ею упивался… Кира могла бы смотреть на это вечно, если бы не возникающее тут же желание кончить, стоило только взглянуть в эти расширенные в чистом экстазе зрачки, за которыми почти не видно было небесной радужки.       Не в силах выдержать этот плотоядный взгляд, она подняла голову и тут же осознала, что только что сама же уложила себя на лопатки: на купейных дверях красовалось узкое, почти в полный рост зеркало.       — О, Боже… — вырваться успело быстрее, чем она поняла всю хрупкость своего положения.       Обтянутая рубашкой спина Киврина, такая восхитительно широкая от того, что он, раскинув руки, удерживал извивающуюся в экстазе под его языком и губами, ведьму; его голова у неё между ног, и её пальцы, стягивающие невольно до боли его волосы; её раскрасневшееся лицо, следы на шее от недавних поцелуев, и багровый укус на оголённой ключице; расстёгнутые пуговички платья — когда только он успел? — открывающие вид на соблазнительное декольте.       Кира зажмурилась, пытаясь отстрочить приближающийся пик удовольствия, и потянула было Киврина вверх, но тот зарычал недобро и опалил её таким взглядом, что абсолютная капитуляция здесь и сейчас оказалась неизбежна: она прикусила кожу на запястье и несдержанно затряслась, пытаясь ни то вжать в себя его лицо ещё сильнее ни то отстранить. Но чародей за почти восемь лет так хорошо её изучил, что сам удержал ведьму на месте и уверено довёл до исступления.       Когда она перестала сотрясаться в его руках, он поднялся с колен, морщась слегка, услышав как те характерно хрустнули, и ткнулся носом в её щеку, словно довольный кот, благодаривший хозяйку за ужин. От этой ассоциации у Киры снова пробежала волна дрожи по телу и она, всё-таки тихо застонав, впилась в его липкие мускусные губы.       Иван Степанович, впрочем, на этом останавливаться не собирался — он последние минуты две вообще слабо соображал кто он и где он, сдерживаясь, чтоб позорно не кончить в штаны от элементарного осознания того, как хорошо сейчас его жене — поэтому целуя её влажно и глубоко, сплетаясь своим языком с проявившимся по привычке змеиным, он нехотя оторвал свои руки от её шеи и спины и начал поспешно расстёгивать брюки.       — Ваня, ты весь горишь… — оторвавшись от мужа, задыхаясь, проговорила Кира.       — Хочу тебя… — прошептал он, наконец справляясь с дрожью в руках и расстегивая молнию.       Он уже было подхватил её, чтобы переместиться в горизонтальное положение, как в дверь внезапно постучали.       — Кирочка Анатольевна, я чаёк вам принесла! — ручка двери яростно дёрнулась и чародей с ведьмой замерли, тяжело дыша. — Милая моя, а закрылися вы зачем? Вы одна, вам плохо станет, а я — тётка дурная, — Верочка грубо хохотнула, — ключики-то тю-тю! Потеряла!       Киврин зажмурился, утыкаясь лицом в женское плечо и глухо застонал.       — Вера, не переживайте, всё хорошо! — отозвалась Шемаханская, безвольно опустив руки поверх кивриновых, которые продолжали стискивать её в объятиях.       — Ну таки дайте чай поставлю вам! Положено!       Иван Степанович затрясся в беззвучном хохоте.       — Она не отстанет, Кира, — едва ли не в истерике прошептал он, отстраняясь от ведьмы и застёгивая штаны.       — Знаю! — Шемаханская досадливо зашипела, поспешно приводя себя в порядок и кинула на стол пару бумаг и карт для видимости работы. — Прекрати! — она легонько стукнула хохочущего Киврина по плечу и поправила ворот его рубашки, тщетно пытаясь скрыть багровеющий укус. — Ох, Ваня…       Любой хоть сколько-нибудь наблюдательный человек сразу бы понял, что здесь произошло минутой раннее — и вот эти вот блестящие, раскрасневшиеся губы совершенно не помогали ситуации быть понятой иначе. Кира большими пальцами вытерла уголки губ супруга и ласково ему улыбнулась.       Когда она открыла двери, Киврин уже старательно делал вид, что изучает бумаги, поправляя перекошенные очки.       — Кирочка Анатольевна, ну вы что же… Ах, Иван Степанович! — она ему подмигнула и поставила чай, не церемонясь, прям на бумаги. — Экий чёрт-соблазнитель! Что ж вы своему директору спать-то не даёте? Вы вон гляньте, гляньте! — Верочка наверняка была бессмертной, потому что она без предупреждения взяла ощарашенную Киру за подбородок и внимательно посмотрела на её лицо. — Ну кошмар же, так себя изводить!       — Верочка, ну что вы… — несмотря на грубость проводницы, Шемаханская всё равно несколько смутилась — такая забота, пусть и агрессивная местами, отчего-то вызывала симпатию к этой габаритной женщине. — Вот мы закончим с Иваном Степановичем дела и я обязательно посплю!       Киврин поджал губы, пряча усмешку. Верочка покачала головой и сощурившись, посмотрела на него с некоторым осуждением.       — Иван Степаныч, родненький, ну не мучайте вы её так! Что ж вы, аки изверг, ну ей-богу… Что ночью мучали своей работой Кирочку Анатольевну, что теперь продохнуть не даёте! Вот мужик пошёл — только о работе все мысли, только о работе… Раньше вон одна только беда была — чтоб не сношались мне тут по вагонам! — возмутилась она. — А теперь работают, как проклятые. Я уже думаю, что лучше бы и сношались!       — Вера, ну что вы в самом деле… — протянул Киврин, чувствуя как начинает краснеть до кончиков волос.       — Ох, не тот мужик нынче пошёл… Да, Кира Анатольевна? — она сверкнула глазами в директора и по привычке поправила свою громадную грудь.       — И не говорите, Вера…       И Верочка, продолжая сокрушаться о нелепых мужских созданиях, таки вышла, оставив их наконец вдвоём…       Киврин, который последние минуты две едва ли не умирал в беззвучном смехе, наконец затрясся, пряча лицо в ладони и таки расхохотался.       — Кошмар! — Кира не очень изящно шлёпнулась на нижнюю полку и покачала головой, глядя на заходящегося в истерике мужа. — Ну что это такое…       Киврин, отсмеявшись, отложил очки в сторону и посмотрел на Шемаханскую таким взглядом, что сомнений в том, о чём он сейчас думал, не осталось.       — На чём мы остановились? — хрипло спросил он, и через стол потянулся к супруге, едва не вывернув кипяток из стакана на бумаги.       Кира коварно сверкнула глазами и щёлкнула замком. Если уж её чародей вознамерился довести начатое до конца, то он это без сомнений сделает.       И снова под опаляющее дыхание, приглушённые вздохи и хаотичные поцелуи, она в момент оказалась распластана под своим мужем, который несдержанно расстёгивал её платье, свою рубашку, и совершенно точно не собирался останавливаться даже тогда, когда с хрустом ударился локтём о столик. Только зашипел от боли, дёргая пуговицу брюк другой рукой и снова навалился на жену.       — Это купе меня убивает, — с досадой прорычал он, кое-как удерживая их обоих, чтоб не рухнуть на пол. — Чёрт! — он неудачно схватился за столик, таки выворачивая горяченный чай себе на руку и грязно выругался. — Садись сверху, — прохрипел он и усевшись, потянул Киру на себя.       Ведьму долго уговаривать было не нужно, она перекинула ногу через его бёдра и уперевшись в плечи чародея, сделала, что было велено.       Киврин заскулил от удовольствия и откинул голову назад, стукаясь затылком о холодную стенку купе.       Была в этом всём какая-то особая атмосфера — вот так в такт колёсам, стучащим о рельсы, поддавать бёдрами, задыхаться от невозможности оторваться друг от друга — ведь если шуметь — снова примчится Верочка и, может, даже обрадуется, что коварный заместитель по науке вовсе не мучает своего директора работой, а очень даже наоборот, а может и нет, и разгонит их по своим купе. А им крайне важно было закончить начатое…       — Ты сумасшедший… — любовно проговорила Кира, обводя ладонями его лицо.       Киврин едва ли мог ответить что-то внятное, когда она так восхитительно и глубоко насаживалась на него, не отрывая горящего взгляда своих змеиных глаз от его затуманенных голубых.       — Я влюблённый, Кира, — абсолютно серьёзно проговорил он, сильнее впиваясь пальцами в её бёдра. — В свою восхитительную… — он подавился вздохом, когда ведьма легонько оцарапала его затылок, — прекрасную… сексуальную… — тут уже не сдержалась Шемаханская, жалобно застонав, чувствуя, как активнее заходили мужские бёдра под ней, — невероятную жену.       Она ахнула, откидывая голову назад, чувствуя как снова начинают дрожать ноги от напряжения и приближающегося удовольствия, и всё-таки не сдержала громкий протяжный стон, когда зубы Киврина впились в её плечо.       — Кира Анатольевна!       Шемаханская в ужасе замерла, но чародей только зарычал недобро.       — Не смей останавливаться! Пошли все к чёрту! — зашипел он ей в шею и с такой силой опустил на себя, что завтра на чьих-то бёдрах точно должны были проявиться синяки.       Сопротивляться его рукам было практически невозможно, да и казалось, что пик блаженства вот-вот наступит и Кира, искусывая губы в кровь, снова поддалась, ловя себя на мысли, что даже будучи снизу, её супруг воздействовал на неё самым странным образом — он буквально ею повелевал. И это осознание так ярко ударило в голову, что она всё-таки вздрогнула, пряча возглас в шее у мужа и больно его укусила, когда поняла, что он даже не думал останавливаться, терзая её теперь удовольствием на грани с болью.       — Кира Анатольевна, всё хорошо? — это Инкубов какого-то чёрта ломился в двери.       — Валентин… Яковлевич, вы… Да! Что-то срочное? — Кира едва умудрялась вставлять слова в череду загнанных вздохов.       — Вот сволочь, — прошипел Киврин, задыхаясь. — Он же уже давно понял, что здесь происходит…       — Ну я тогда зайду минут через пять, — никто не мог этого видеть, но в голосе его отчётливо послышалась издёвка и какая-то коварная усмешка.       — Через пятнадцать, Инкубов! — гаркнул вдруг Иван Степанович и ощутив неожиданный прилив адреналина — их ведь всё-таки засекли! — раскрыл рот в немом крике, крепко прижимая к себе супругу, и мелко под ней затрясся.       Они замерли, лениво ткнувшись в губы друг друга, всё ещё переводя дыхание, и Киврин хотел было по привычке сказать что-то милое и дурацкое, как из коридора снова послышалась возня и задушенное хихиканье.       — А говорили пятнадцать… — раздалось из-за двери.       Иван Степанович отчего-то глупо улыбнулся в кирины губы и не отрывая от неё полного обожания взгляда, кинул в сторону двери свою смятую рубашку.       — Инкубов, пошёл вон!