Дельтаплан

      Марина проснулась от приятной тяжести на груди и открыв один глаз, сдерживая смешок, расплылась в дурацкой улыбке: Инкубов, совершенно очаровательный во сне, спал на соседней подушке, обнимая свою юную любовницу поперёк обнажённой груди.       Его растрёпанные волосы спадали ему на лицо, и легонько покачивались от мерного ровного дыхания.       Марина осторожно, чтобы его не разбудить, переплела свои пальцы с его и ласково поцеловала его запястье.       Отчего-то хотелось тереться об него словно кошка, обнимать и бесконечно долго любоваться этим восхитительным и таким трогательным в своём волнении мужчиной. Воспоминания этой ночи заставили её судорожно выдохнуть и смущённо свести под одеялом ноги, которые тоже были захвачены в плен мужскими конечностями. Он будто пытался в неё вплестись, цепляясь даже во сне, словно боялся, что она сбежит при первой же возможности.       Марина повернулась на бок и невесомо коснулась пальчиками расслабленного лица напротив.       Спящим он выглядел совсем молодо, будто ему было не тридцать пять, а каких-то двадцать — как мальчишка, только лишь с едва заметной проседью на висках. Марина уже не раз ловила себя на мысли, что совершенно ничего о нём не знает, кроме того, что он сильный и талантливый маг в своей области. Колдовство их по природе своей пересекалось, но… как там вчера он сказал? — «рядом с вами оно отключается, не работает». Вот так и у Марины рядом с ним — все чары соблазнения, которыми она в совершенстве владела лет с четырнадцати, полностью атрофировались. Будто и не было их.       Но ночью было что-то… большее. Гораздо большее, чем какие-то там чары. Что-то, что очень хотелось назвать любовью, которую Инкубов даже не побоялся озвучить, но которая всё ещё до одури пугала Марину. Её с детства учили, что в её природе не заложено любить, только лишь влюблять, и теперь она совершенно не могла сопоставить это дурацкое утверждение с тем, что произошло с ней сегодня.       — У вас такое задумчивое лицо, — прошелестело вдруг голосом Инкубова и Марина, вздрогнув и очнувшись от своих размышлений, испуганно посмотрела на приоткрывшего один глаз мужчину. — Думаете, как бы незаметно сбежать?       Он улыбался — как-то совсем уж счастливо, будто видел перед собой не девушку, которая умела превращаться в морскую нечисть, а самое настоящее сокровище.       — Зачем мне сбегать? — искренне удивилась Марина, разглаживая большим пальцем залегшую между мужских бровей глубокую складку.       — Не знаю. Вдруг я вам больше не нравлюсь, — Инкубов слабо улыбнулся и перехватив девичью ладонь, прижался к ней губами. — Как вы себя чувствуете?       — Хорошо, — девушка улыбнулась и довольно зажмурилась, когда мужские руки притянули её к себе и холодный нос уткнулся ей в шею. — А вы?       Валентин Яковлевич пробормотал что-то нечленораздельное, но очевидно довольное, и ласково погладил Марину по выступающим позвонкам.       Так они и лежали, пока солнце окончательно не взошло и не просочилось яркими лучами в окно.       — Нужно успеть на завтрак, — не открывая глаз, лениво протянула Марина, поглаживая мужчину в своих объятиях по волосам.       Инкубов поднял голову и удивлённо посмотрел на улыбающуюся совершенно очаровательно девушку.       — Я принесу вам сюда. Кухня через стенку, если хотите, я прямо сейчас схожу.       — Но мы можем… вместе, — робко предложила Марина и вдруг отчаянно покраснев, отвернула лицо. — Но если вы не хотите, я всё понимаю. Для вашей репутации это не очень хорошо и вообще…       И она хотела было уже вывернуться и позорно сбежать, как вдруг мужские руки сжали её крепче и Инкубов одним рывком подмял взвизгнувшую от неожиданности девушку под себя.       — Даже не смейте думать о подобном! — внезапно очень серьёзно заговорил он. — Я предложил вам позавтракать в комнате, потому что вам очевидно должно быть дискомфортно после нашей… нашего первого раза. Обычно я чувствую женщин, Мариночка, но вас, к сожалению — или всё-таки к счастью — совсем нет. Но я полагаю, что вам больно и поэтому не хочу лишний раз вас поднимать с кровати. Вам нужно восстановиться, отдохнуть…       — Но мне совсем не больно! — Марина удивлённо вскинула брови и посмотрела на Инкубова снизу вверх. — Я очень боялась, девочки рассказывали, как неприятно это может быть, но вы… вы сделали всё так бережно и аккуратно… И мне… мне правда было очень… приятно. Приятно и хорошо.       Сказала и снова залилась краской, вновь ощутив, как ей в живот упирается нарастающее возбуждение нависшего сверху мужчины.       — Простите… — смутившись пробормотал Инкубов и перекатился на спину, подтянув к себе одеяло. — Я не могу не реагировать на вас иначе, когда вы такая… когда вы здесь и…       — Разве это плохо?       — Что? Нет! Нет, конечно! — Валентин Яковлевич снова перехватил её запястье и ласково поцеловал каждый тоненький пальчик. — Я и мечтать не мог, что вы окажетесь в моей постели… Но вы здесь и я… я счастлив, Мариночка. Но я не хочу вас смущать и уж тем более к чему-то принуждать!       — О чём вы говорите, я ведь тоже этого хочу! — невозмутимо — совершенно не так, как робко ночью, заверила Марина. — Я так давно хотела с вами… вас… Я очень хочу, — прошептала она и вдруг откинув в сторону одеяло, в одно стремительное движение оседлала бёдра Инкубова.       Тот сдавленно застонал и прежде чем она успела сделать что-то ещё, крепко удержал её за талию, не позволяя двинуться к постыдно готовому органу.       — Мариночка, там ведь должно всё зажить, нельзя вот так сразу…       Договорить ему не дали — заткнули ультимативным поцелуем, и перехватив за руку, вынудили коснуться пальцами увлажнившихся складок.       — Теперь вы верите, что я вас хочу? — коварно сверкнув глазами, словно в ней всё-таки проснулись природные чары, шепнула Марина.       Инкубов даже возразить ничего не успел — да и не хотел особо — как девичьи бёдра, удерживаемые одной его рукой, приподнявшись и медленно, словно на пробу, опустились на него до упора.       Марина, запрокинув голову, судорожно выдохнула, чувствуя как вздрогнул мужчина под ней и неловко двинулась, не совсем понимая, как должно быть правильно. Но судя по тому, как часто дышал, срываясь на хрип, Инкубов, она всё делала именно так, как надо.       Спустя пару минут, когда они поймали нужный ритм, она всё-таки осмелилась опустить голову и посмотреть в глаза своего новоиспечённого любовника, да так и замерла, не в силах отвести взгляд от этих затуманенных, полных обожания и любви пылающих глаз.       — Ты восхитительна, — прошептал Инкубов, срываясь на глухой стон. — Я ничего прекраснее в своей жизни не видел… Никогда.       Марина, плавясь от того, что он наконец-то обратился к ней на «ты», и от горячих ладоней, заскользивших от талии вверх к груди, выгнулась довольно и издала какой-то совершенно восхитительный, ни с чем не сравнимый, прекрасный в своей морской природе, звук.       Киврин, которого с самого утра отправили прямиком в номер к Инкубову выяснить, куда тот запропастился, сначала вежливо три раза постучал, а потом всё же дёрнул на пробу ручку двери. Да так и застыл на месте, чуть склонив голову наблюдая, как очевидно над хозяином этой самой комнаты восседала обнажённая и абсолютно узнаваемая благодаря своим голубоватым волосам, знакомая ему русалка.       Сдерживая рвущийся смешок, он аккуратно закрыл дверь и накинув на замок запирающие чары, чтобы никто снаружи не смог так же лихо попасть внутрь, как и минуту ранее он сам, довольный своим открытием, поправляя затемнённые очки, скрывающие фингал вокруг глаза, помчался в столовую. Там его обожаемый директор и жена по совместительству точно не отказалась бы от такой прекрасной и чудесной сплетни.       Кира уже сидела за столом — надо же — в компании Горыныча, который точно так же как и Киврин, скрывал последствия вчерашнего вечера большими солнцезащитными очками.       — …Кира, я уже извинился, чего ещё ты хочешь? — донеслось до Ивана Степановича и он, оставаясь незамеченным, остановился за колонной возле их столика, внимательно прислушиваясь. — Мне что, на колени встать? Сама же сказала — колдовство в голову ударило.       — А двадцать лет назад тебе тоже колдовство в голову било, когда ты студенток одну за другой…       — Я этого и не скрываю, — фыркнул Горыныч.       — При живой жене…       — Кира, прекрати, ради бога. Ведёшь себя, как девчонка двадцатилетняя. Наши с Василисой дела — не твоя забота.       — Была бы не моя забота, если бы ты сказал о её наличии до того, как со мной спать начал! — рявкнула Кира.       Послышался тяжёлый вздох со стороны Горыныча и сдавленный ни то стон ни то хрип.       — Где твой этот… клоп. Я уже от твоих морализаторств устал, честное слово. Как он с тобой живёт вообще…       — С большим удовольствием, — Киврин наконец показался из-за колонны и вздёрнув бровь, скептически посмотрел на Горыныча. — Доброго утра желать не буду.       Никифор Святославович только фыркнул, потянувшись за вареньем на середине стола.       — Оно было бы добрым, если бы ты тут не мельтешил.       — Взаимно.       Кира на это только глаза закатила и подвинула мужу тарелку с сырниками.       — Нашёл Инкубова?       Киврин оглянулся, проверяя нет ли кого из знакомых — в воскресенье после танцев до утра, из их делегации только скромненько в углу сидели двое учёных — занудные очкарики, даже за завтраком корпящие над книжками.       — Нашёл. Он занят.       — Ваня, что значит «занят»? — Кира со звоном поставила стакан с чаем на стол. — Я его уже второй день ищу по всему санаторию, значит он мне нужен. Я понимаю, что здесь море, солнце и песок, выходные и танцы — но есть работа, которая не может ждать до понедельника!       — Кира… — Киврин хитро улыбнулся и игнорируя навострившего уши Горыныча, склонился к её уху и под снисходительное фырканье шепнул пару фраз, от которых у Киры по шее расползлись красные пятна.       — Этого ещё не хватало… — пробормотала она, впрочем совершенно беззлобно — уж точно не ей было судить о неуставных отношениях между коллегами.       Киврин хмыкнул, весело болтнув ногой под столом, едва не задев Горыныча и принялся уплетать сырники — ему после сегодняшней полубессонной ночи — как всегда по понятным и очень приятным причинам — страшно хотелось есть.       Когда стук вилок уже почти прекратился, со стороны коридора донёсся сначала женский возмущённый возглас, а потом уже и громкий, который невозможно было спутать ни с кем другим, голос Высоцкого.       — …а я вам говорю, что это абсолютно идиотская идея! Поставьте им Аббу — и то веселее дело пойдёт! — крикнул он, заходя в столовую и на ответное неразборчивое щебетание очевидно Ларисы, только рукой махнул, подходя к столику, за которым сидела вся троица.       — А вы чего это? — хихикнул он, глядя на двоих своих товарищей. Киврин с Горынычем красноречиво переглянувшись, приподняли очки, демонстрируя расплывшиеся вокруг глаз фингалы. — А-а… — протянул Высоцкий и уселся рядом с Горынычем. — Дайте-ка угадаю: на дверной косяк напоролись? Один на здоровенный такой двухметровый, а второй на тот, что поменьше — где-то метр семьдесят.       — Метр семьдесят пять вообще-то, — буркнул Киврин, засовывая в рот сырник.       — Очень тебя спасли эти пять сантиметров, — хохотнул Горыныч и чуть не подавился чаем, когда под столом в его ногу прилетел носок женской туфли. — Ай.       — А где третий герой-любовник? — скучающе подперев подбородок рукой, поинтересовался Володя.       — Кстати да, — Кира оживилась и вопросительно посмотрела на Горыныча. — Он вчера должен был тебя в медпункт отвести. Отвёл?       — Ага, как же, — Никифор фыркнул и лениво откинулся на стуле, от чего тот жалобно скрипнул. — У него вчера было весьма бурное свидание, пока я на диване валялся и усиленно делал вид, что без сознания.       — Да ладно, не прикидывайся, — Кира криво усмехнулась. — Тебя же вырубило!       — Вырубило-то вырубило — рука у тебя, Кирочка, тяжёлая… — Горыныч болезненно поморщился. — Так, секунд на двадцать. Видела бы ты, как наш славный министр пыхтел, пока мою тушу на себе до санатория тащил. Я чуть не подох от смеха. Еле сдержался.       — В следующий раз не сдерживайтесь — подыхайте, — съязвил Киврин и заметил как Кира закатила глаза, но всё-таки не удержалась и усмехнулась.       — В общем он с Ларисой пособачился и она ему весьма доходчиво объяснила, что если ваша аморальная компания отсюда сегодня же не съедет, то она сама вас выставит.       Шемаханская на это только медленно моргнула и нахмурилась.       — И?       — Что «и»? — не понял Горыныч.       — Морошкин пошёл чемоданы собирать?       — Морошкин пошёл по моему ценному совету вляпываться в очередную историю с ещё одной склочной кошмарной женщиной, — и глядя, как сжались кулаки Киврина, на всякий случай приподнял очки и красноречиво посмотрел на Киру. — Угомони своего Ромео, у меня на его вспышки ревности скоро аллергия начнётся. Одного вашего чихающего, по-моему, с головой хватает… Кира, он меня ногой пнул!

***

      Степан раздосадованно смотрел на то, как Вальпурга ударилась головой о крышу автобуса и болезненно зашипела.       — Ну вот на кой чёрт ты меня сюда потащила, ты мне объясни? — раздражённо пробубнел он, впрочем покорно плетясь за согнувшейся в три погибели женщиной в конец автобуса к откидным широким сидениям.       Вальпурга, посудачив о чём-то с дочерью за ужином, пока Иван допытывался у отца про тот самый случай с сексуальной лихорадкой в деревне, пнула его под столом своей длиннющей ногой и красноречиво выпучив глаза, коротко кивнула в сторону выхода. Степан уже знал, что в этой огромной, фантастической женщине, которая всегда и при всех держала лицо, скрывалась долгие годы, запертая на сотни замков, страстная натура. И теперь, когда он то ли по глупости, то ли наоборот — от большого ума — взялся эти замки один за другим снимать, страстность эта прорвалась наружу и захватила его в свой ненасытный вихрь — да так, что впору было бы в его возрасте уже гроб готовить, но Степан, будучи колдуном родовитым, да и мужиком, как он сам считал — что надо — только обрадовался. И теперь они оба, наконец друг друга дождавшиеся, утопали в этом вихре и на кровати, и в кустах, и на обжигающем песке безлюдного пляжа под палящим солнцем, и даже в этой самой чёртовой столовой после отбоя.       У них — пожилых колдунов, которым уже пора было на пенсию — словно вторая молодость открылась. И было им будто опять по тридцать, как и тогда — в сорок пятом.       И вот Вальпурга, раззадорившись в очередной раз, снова тащила его через весь сад на стоянку для автомобилей, а Степан, на деле сгорающий от нетерпения, бурчал чисто для виду — как и полагается деревенскому семидесятилетнему мужику.       Сидя на широком автобусном кресле на возвышении, он не до конца понимал, что задумала его дама, потому что она, так страстно поначалу толкнув его на сидение, отчего-то вдруг смутилась и будто испугавшись своего порыва — что на неё было совсем не похоже — уселась рядом и чинно сложила руки на коленях, как исправная школьница. С учётом её габаритов выглядело это комично.       — Куда едем? — попытался отшутиться Степан и положил свою крохотную в сравнении с вальпургиевой ладонь чуть выше женского колена.       — Подожди! — шикнула она, убирая его руку. — Дай мне минутку.       — Да хоть две!       Так и сидели в тишине, прислушиваясь к доносящейся с территории санатория музыке.       Степан наконец не выдержал — да и как можно, когда она сидит рядом с ним отчего-то вся красная как рак, и часто-часто дышит, теребя пальцами своё синее платье в полосочку, — и приподнявшись, впился влажным поцелуем в её шею. Вальпурга взвизгнула от неожиданности и попыталась отстраниться, но необычайно сильный мужчина повалил её на сидения, вынуждая согнуться в неудобной позе и навис сверху.       — Ну вот что ты изводишь меня, ведьма проклятая?! Я уже еле в штанах держусь, а ты…       — А тебе только одного и надо! — попыталась обидеться Вальпурга, но чужие бёдра так восхитительно вжались в её живот, демонстрируя свои слова наглядно, что обида вышла скорее какой-то жалкой с кривоватой улыбкой.       — Конечно, мне же за твоего этого остолопа — за сорок лет, между прочим! — отработать надо.       — А мне?       Степан удивлённо посмотрел на распластавшуюся под ним женщину.       — Что «тебе»? — не понял он.       — Ну… отрабатывать, — смущённо отведя взгляд, пробормотала она. — Я тоже хочу тебе сделать приятное, а ты… ты же всё время, как это… ведёшь.       Брови колдуна взметнулись ещё выше.       — Тебе не нравится? — с сомнением поинтересовался он и слез с Вальпурги, помогая той подняться и оправить платье. — Чего молчишь тогда? Сказала бы!       — Да ты что, рехнулся?! — она ощутимо ткнула его в плечо. — Нравится конечно! Просто как-то всё… хочется новое что-то попробовать, что-то молодёжное…       Степан от такого заявления чуть воздухом не подавился.       — Ты в паспорт давно заглядывала? — он криво усмехнулся, уворачиваясь от очередного тычка.       — Давно! — огрызнулась Вальпурга и обиженно — ну совсем как девчонка малолетняя отвернулась к окну.       Степан улыбнулся, невольно залюбовавшись переливающимися в лунном свете рыжими с проседью волосами и приподнявшись, ткнулся губами в напряжённую шею.       — Ну и правильно. Ни к чему лишний раз документ елозить.       Он потёрся носом о её волосы, сжал покрывшиеся мурашками плечи и словно змей-искусситель прикусил мочку женского уха. Вальпурга вздрогнула и обернулась, гдядя в ясные голубые глаза, которые как и сорок лет назад, смотрели на неё со смешинками и восторгом, но теперь к этому всему прибавилось ещё и что-то невыносимо, до щемящего чувства в груди, тёплое и дорогое.       — Расскажи мне, — шепнул Степан, взяв её лицо в свои ладони. — Чем таким молодёжь нынче балуется, что и тебе вдруг захотелось?       Вальпурга, лукаво сверкнув в темноте своими жёлтыми змеиными глазами, украдкой поцеловала Степана в краешек губ и прежче чем он успел потянуться за чем-то большим, вдруг упала перед ним на колени и весьма однозначно потянула его шорты за резинку вниз.       — Давай-ка я лучше покажу…       И Степан, чувствуя, с каким энтузиазмом эта невероятная ведьма принялась ему «показывать», не найдя за что можно ухватиться от переизбытка чувств, вплёлся ладонью в рыжие чуть растрёпанные волосы.       — Ведьма проклятая… — зашипел он сквозь зубы, неконтролируемо подавая бёдрами навстречу, стараясь не опускать взгляд, потому что стоило только это сделать — он был уверен наверняка — сдержаться он не сможет.       Вальпурга старательно, иногда больно задевая его зубами, постигала эту фантастическую новую науку, заодно погружая в неё и своего старого колдуна, который от одного только осознания, что эта роскошная по всем параметрам женщина, стоит на коленях у его ног и вся — абсолютно вся — в эту секунду только для него, для его удовольствия — готов был завыть в абсолютном чувстве обожания.       — Милая, — простонал он несдержанно, впервые обращаясь к ней так нежно, — мне нужна ты. Вся ты, какая есть.       Вальпурга с пошлым звуком отстранившись, перехватила его рукой и ошарашенно посмотрела на млеющего от удовольствия Степана. То, о чём он просил, было по меньшей мере, опасно.       Потому что «вся она», как он выразился — вся её природа — гены Полоза и Бабы Яги — проявлялись в виде змеиных глаз и острых, словно акульих, мелких зубов. Никто и никогда, кроме Степана, не просил её показываться в таком виде — скорее наоборот — требовали отказаться от своей сущности в угоду человеческим стандартам.       Поэтому когда Степан впервые попросил её показаться ему такой — она сначала не поняла, растерялась, решила, что он это шутки ради. Но когда он с абсолютным повиновением — словно перед ним было древнее божество, а не всего лишь пресловутая наследница рода — впился в её губы, оцарапывая свои собственные об острые зубы — Вальпурга впервые несдержанно застонала. По-настоящему, смело, развратно — так, как она думала, совсем не умеет.       А теперь он просил её об этом, и судя по его решительному взгляду, ни на секунду не сомневался в том, что просит.       И она, чувствуя как абсолютно полностью подчиняет его своей власти, при этом удерживаемая его твёрдой рукой за волосы, выпустила свои настоящие зубы и стараясь не навредить, принялась за него снова.       Степан, который ничего в жизни не хотел так сильно, как эту женщину со всеми её зубами, которые наверняка были ещё и ядовитые — только от одной мысли и одного взгляда, брошенного вниз — туда, где его рука сама напрявляла постанывающую от его ублажения женщину, понял, что пропал.       Железобетонный контроль, который ещё ни разу до этого момента, его не подводил, рухнул и он, заглушая неистовый крик — впервые вырвавшийся из него за всё это время — впился до крови в собственную руку и в последний раз толкнулся, изливаясь в женский рот.       Вальпурга, облизнувшись, совершенно невинно захлопала глазами и Степан, не выдержав, зарычал, словно дикое животное, и грубо схватив её за блестящий подбородок, впился в её губы глубоким, жёстким поцелуем.       — Ведьма! — прохрипел он, отрываясь от неё и глядя в эти жёлтые, подёрнутые поволокой змеиные глаза совершенно ошалелым взглядом.       — Надо будет взять это в привычку. Три минуты — и Степан Киврин в собственном соку готов!       И глупо хихикнув, поддалась под сильные руки, властно опрокинувшие её на сидения.

***

      — Слушай, мне уже надоело натыкаться на них в самых разных местах, — раздражённо буркнул Иван Степанович, плетясь по стоянке к серой служебной машине.       Они с Кирой, словно разбойники, под покровом ночи собирались пробраться к аномалии — к той самой расщелине, которую видел Киврин. Проблема была в том, что всё снаряжение, фонари и прожекторы остались в автобусе, который к их общему с Кирой удивлению и смущению оказался окупирован их родителями.       — Видимо чей-то отец не в состоянии удержаться в штанах до номера, чтоб не прятаться по кустам и автобусам.       — Угу, или чья-то мать — слишком огромная женщина, которую прячь-не прячь, а даже на другом берегу будет видно.       Кира цокнула языком и дождавшись, пока Киврин откроет машину, уселась на пассажирское сидение.       Пока Иван Степанович заводил автомобиль, она снова кинула взгляд на весьма красноречиво покачивающийся автобус и поспешно отвернулась.       — Остаётся им только позавидовать, — усмехнулся Киврин, выводя машину на неосвещённую дорогу.       — У тебя будет возможность проявить свои гены через тридцать лет, — хитро заметила Кира и влюблённо посмотрела на смеющегося мужа.       До аномалии добрались быстро — туда и ехать-то было всего три-четыре километра, но с учётом крюка, сделанного в объезд разбитого второй научной группой лагеря, вышло несколько дольше.       Киврин, подсвечивая себе фонариком и держа в руках толстую альпинистскую верёвку с карабином — единственное, что нашлось в багажнике служебной машины, — с сомнением поглядывал на ползущую за ним гигантскую чёрную змею.       — Кира, ты уверена, что это хорошая идея? Мы даже не знаем, что внутри…       Змея качнула своей рогатой головой и стоило Киврину выхватить светом фонаря нужный куст, остановилась, поднимаясь на уровень мужской груди.       — С-с-с-снаряжение на одного-с-с… — прошипела она, щупая длинным раздвоенным языком воздух. — А одну ты меня не отпус-с-с-тиш-шь.       — Я бы тебя и так не отпустил, — буркнул Киврин, обматываясь верёвкой. — Да кто ж меня слушать будет…       Кира, водрузившись кольцами на его плечи, от чего субтильный заместитель по науке чуть не согнулся пополам, ткнулась успокаивающе мордочкой ему в шею и лизнув языком мочку уха, заглянула в расщелину.       — Глубоко-с-с-с…       — Может дождёмся хотя бы утра? — Киврин в последний раз попытался вразумить свою неугомонную супругу, но как и все предыдущие — безуспешно. — Ну зато если мы здесь убьёмся, наши родители ещё парочку детишек смогут сострогать… Или даже одного, гены-то те же. Два в одном…       Змея на его плечах — абсолютно точно так же как и Кира в человеческом обличии — закатила свои малахитовые глаза.       Хоть они и предполагали, что спускаться придётся долго, но Киврин коснулся ногами земли буквально через минуту.       — Странно… Мне казалось здесь глубже.       Змея свалилась с его плеч и он наконец смог вдохнуть полной грудью.       Иван Степанович огляделся и наконец сумел во всей красе разглядеть эту загадочную подземную пещеру: повсюду сверху свисали сверкающие переливающимся розоватым сиянием сталактиты, кружились странного вида мошки, от которых, казалось, тоже исходило точно такое же розовое сияние.       Кира, словно ищейка, тщательно вынюхивала что-то на влажной земле и Киврин, последовав за ней, наконец обратил внимание на озеро — фантастически красивое, прозрачное и блестящее в розоватом свете так завораживающе, что так и тянуло искупаться.       Киру-змею, видимо, преследовали те же ощущения, потому что она затрясла головой, сгоняя наваждение и обернулась к Киврину.       — Взял-с-с-с?       Иван Степанович кивнул и пошарив в кармане брюк, выудил оттуда две небольшие колбочки, закупоренные маленькими пробками.       Он встал на колени, склонившись над водой и осторожно, стараясь не касаться воды руками, стал набирать жидкость в колбу.       И вот когда он уже почти закончил наполнять вторую, откуда-то сверху послышался треск, и прежде чем он успел среагировать, сильное змеиное тело кинулось вперёд, толкая его в воду и хлюпаясь в неё же следом под оглушительный грохот.       Киврин, едва не захлебнувшись, обернулся и с ужасом понял, что на то место, где он только что сидел, с потолка пещеры сорвался острый сталактит.       Кира, подплыв к нему, выглядела точно такой же напуганной.       — Ты мне жизнь спасла, — выдохнул Киврин и дёрнулся, чтобы поцеловать змею в смешно морщившуюся мордочку, но снова чуть не наглотался воды.       Он подплыл к берегу, выкарабкался и сунул в промокшие насквозь брюки чудом уцелевшую колбочку с водой. Кира выползла следом, отряхиваясь от воды и с опаской посмотрела вверх — на грозно нависшие над головами сталактиты.       — Пойдём отсюда, — тихо проговорил Киврин, будто те могли сорваться от одного только звука его голоса.       Подняться наверх оказалось несколько проблематичней, но это, по сравнению с остальным, только что пережитым в пещере, показалось мелочью.       Уже в машине, когда Киврин стянул с себя насквозь промокшую одежду и кинул в багажник, Кира кольцами свернулась на пассажирском сидении и как-то странно покосилась на него своими змеиными глазами.       — Приедем, трусы надену, не переживай, — усмехнулся Иван Степанович и кивнул головой в сторону задних сидений. — Просушатся немного, не в мокрых же в чужую машину садиться.       — Конечно, лучш-ш-ше голым-с-с-с… — в змеином шипении отчётливо послышался сарказм и Киврин устало проведя ладонью по влажному лицу, откинулся на спинку.       — Если вы имеете что-то против, Кира Анатольевна — выпишите мне рапорт. А лучше два. Потому что вы, между прочим, тоже — простите за банальность — в чём мать родила!       — Дурак-с-с!       Киврин засмеялся, но даже не успел придумать ничего язвительного в ответ, как змея вдруг одним резким движением кинулась на него, немедленно оплетая обнажённое тело тугими кольцами.       — Чувствую себя кормовым кроликом, — пробормотал Иван Степанович, жмурясь от того, как приятно прохладная чешуя касалась его влажной кожи.       Несмотря на всю суматошность дня и все потрясения, он понял, что уже абсолютно готов ко всему, чего только эта ведьма-змея не захотела бы с ним сделать.       Он сдвинулся на сидении ниже и уже потянулся было рукой к змеиному хвосту — туда, где обычно его уже ждали раскрывшиеся складки, но вдруг кольца на нём сжались туже, оплетая руки и припечатывая их к груди. Хвост змеиный шаловливо скользнул у него под бедром и привычно оплёв тугой петлёй его возбуждение, восхитительно заскользил вверх и вниз.       Киврин, решив, что в целом, раз у него всё равно нет шансов высвободить руки и принять участие в этом однобоком удовлетворении, с чистой совестью ткнулся губами в гладкую чешую и прикрыв глаза, расслабился, полностью отдаваясь во власть змеи. Та ласкала языком его губы, челюсть, уши, шею, спускалась к соскам, вырывая из сомкнутых губ ленивые стоны и чувствуя, как мелко подрагивает от каждого касания тело под ней.       И Киврин, совершенно беспечно полностью откинувшись на спинку кресла не сразу понял, что тугое кольцо, обвивавшееся хвостом вокруг его возбуждения вдруг исчезло и хвост этот — упругий змеиный — скользнул ниже. Он встрепенулся, но змея, так плотно обвивавшая его, не дала даже пошевелиться.       — Кира, что ты творишь? — ошарашенно спросил он, распахнув глаза и посмотрев на любопытную мордочку перед собой. — Кира, пожалуйста, не надо, я не…       Но глаза змеи переливались в ночной темноте, разрезаемой только лунным светом, странным розоватым сиянием и Киврин вдруг с ужасом понял, что это его собственные отражаются в зелёных змеиных.       — Мне всё это кажется… — прошептал он и болезненно вскрикнул, ощутив в себе кончик змеиного хвоста. — Хотя нет, не кажется. Кира, что ты делаешь?! Кира, я же не пид…       Договорить он так и не смог — что-то в нём вдруг отозвалось приятным импульсом, будто этот чёртов хвост таки нашёл то, что искал и он против своей воли вскинулся над сидением и несдержанно вскрикнул, когда в добавок к этим неправильным, но отчего-то таким вдруг желанным ощущениям Кира насадилась на него сочащимся змеиным естеством.       — Ты сошла с ума, — простонал Киврин, дёргаясь словно в силках, окружённый с обеих сторон и совершенно точно получавший от этого развратное, граничащее с безумием удовольствие.       Хвост продвинулся чуть дальше, вынуждая чародея закусить губу чтобы не сорваться в позорное хныканье, и он ощутил, как ласковый змеиный язык бережно собирает с его лица проступившие капельки пота.       — Не с-с-сдерживайс-с-ся… — прошелестело над ухом и Киврин, понимая, что и в самом деле больше не выдерживает, из последних сил упрямо помотал головой.       И тут же капитулировал — совершенно бескомпромиссно, с позорным вскриком на губах и затрясшись так, словно его прошибло высоковольтным разрядом.       — Хорош-ш-ший мальчик-с… — шепнула Кира, оборачиваясь в человека и на всякий случай отползла на заднее сидение — подальше от мужа, который на неё даже не посмотрел.       Он ещё минут десять приходил в себя, бездумно глядя в потолок машины пустым взглядом. Кира просто накинула поверх груди своё платье, словно простыню и боязко смотрела на чародея.       До неё только сейчас начало доходить, что она сделала, но в мозгу отчётливо билась мысль, что всё всё равно правильно. Возможно, это магия так влияла, возможно дурацкая вода из подземного озера, в которой они вымочились с головы до ног. А, быть может, их отношения вышли на тот самый уровень, когда не существовало больше никаких границ между ними — ни видимых, ни мнимых.       Киврин всё так же молча и всё так же не глядя на ведьму, спустя время завёл машину, и даже радио не включив, довёз их до санатория. Кира не видела, но почти физически ощущала, как напряжённо он сейчас думает над произошедшим — казалось, ещё немного, и можно будет услышать скрежет шестерёнок в его голове.       Когда машина наконец была припаркована ближе ко входу в санаторий, Кира наконец осмелилась коснуться напряжённого мужского плеча.       — Вань… прости, — пискнула она, испуганно глядя в зеркало, в котором отображалось — нет, не злое, не наполненное ненавистью, как она боялась, а растерянное — озадаченное лицо.       — Ты же этого хотела, — проговорил он и от голоса этого — неожиданно хлёсткого и холодного, у Киры всё ухнуло вниз.       Она потянулась к нему, обхватывая за шею и ткнулась губами в краешек его губ.       — Ваня, прости… прости, не знаю, что на меня нашло, я… Ну хочешь, сделай тоже самое со мной! — не выдержав, воскликнула она и вдруг запнулась, потому что Киврин вдруг неожиданно резко развернулся и прежде чем Кира успела что-то сделать, толкнул её в заднее сидение и непонятно как перескочив спереди назад, под болезненный вскрик навалился на неё сверху, распластывая по сидению и задрал её ноги вверх — так, что те почти касались дверного окна.       — Ты знаешь, хочу! — рыкнул вдруг он и так яростно впился — почти укусил её — в губы, что ведьма вскрикнула от боли. — Очень хочу, Кира!       И вцепившись зубами в её плечо, резко и на всю длину вошёл, на крайней точке затуманенного сознания всё же отмечая, что она, мокрая и разгорячённая, была к нему абсолютно готова.       Он не стал церемониться — просто вцепившись пальцами в кожаную оббивку сидения где-то у неё над головой, чтобы Кира не ударилась о двери, принялся так остервенело вколачиваться в дрожащее от неудобной позы тело, что машина заходила ходуном и любой, кто вышел бы сейчас посреди ночи по какой-то необъяснимой причине на улицу, сразу бы понял и увидел, что и между кем происходит в служебном автомобиле.       И если бы они не были так увлечены оставлением отметин друг на друге, впивающимися пальцами цепляясь за спину, руки, бёдра; не были бы так отчаянно отвлечены громкими стонами и совершенно недопустимыми криками, которые мог услышать кто угодно, даже просто открыв окно своего номера — то наверняка обратили бы внимание на мелькнувший силуэт Коврова, который совершенно случайно, едва ли не впервые в жизни вышел покурить посреди ночи. Увидели бы и Сатанеева, который, борясь с аллергией и бессонницей, тоже выполз на улицу отвлечься. И услышали бы этот странный диалог, который никогда бы не случился, если бы отчего-то довольно улыбающийся Ковров, увидев их в машине, не взял Сатанеева за локоть и не повёл в сторону сада:       — Куда вы меня тащите?       — А давайте вместе покурим!       — Но я не курю, Виктор Петрович!       — У вас работа — сплошной стресс, Апполон Митрофаныч, давно пора было начать.       — Кира Анатольевна вот не курит — и ничего, держится.       — Ну, конечно, держится! У неё же вон сколько заместителей.       И Кира Анатольевна, которая разговор этот не слышала, выстанывая слова любви в губы своему самому главному заместителю, и в самом деле выдержать могла всё.       Всё, кроме этого развратного шепота в своё ухо и грязные признания, граничащие с грубостью и нежностью одновременно.       Эти жаркие руки, так правильно и так точно доводящие её до пика.       Влажное разгорячённое тело, так идеально спаявшееся за столько лет с её собственным, что никакое колдовство и никакая наука до сих пор не смогли объяснить этот феномен.       И этот потрясающий горящий взгляд, полный любви и бесконечной преданности.       Всё это невозможно было выдержать — да и не нужно было. Ни крик, в унисон погасший в яростном поцелуе, ни эту безудержную дрожь во всём теле — даже слёзы, льющиеся раскалённой солью из глаз, удерживать больше не хотелось.       Кое-как выкрутившись из неудобной позы, Кира дрожащими, почти онемевшими конечностями, оплела рухнувшего сверху чародея и нежно прижалась губами к его мокрому виску. Сердце его над её грудью колотилось так быстро и загнанно, словно хотело пробить рёбра и навеки впаяться в её собственное.       — Так странно… — пробормотал спустя время Киврин, приподнимаясь, но глядя куда-то мимо. — Всегда думал, что никогда до такого не дойду — да что там думал! — был уверен — железно! Но с тобой… — он вдруг очень нежно посмотрел на Киру и стерев большим пальцем скатившуюся слезинку, мягко и бережно — впервые за вечер — поцеловал её в губы. — С тобой не страшно.