Gilded Thirst

I

                    Ночь над Сеулом была не просто временем суток. Для Ким Дженни, известной в узких, избранных кругах под прозвищем «Дракула», ночь была основным состоянием материи, единственной истинной реальностью. Солнце — это был болезненный шум, оглушительная какофония света, растягивавшая ее сверхчувствительные нервы до состояния тончайшей проволоки, готовой лопнуть. Солнце причиняло не смертельную, но изнурительную, унизительную боль, превращая мир в расплывчатое, громкое месиво. Поэтому ее империя — финансовая, развлекательная, теневая — просыпалась с закатом.              Сеть ее клубов, отелей, салонов и фондов под общим брендом «Dracula Holdings» была идеальной экосистемой для существа ее натуры. Это были не просто заведения. Это были храмы ночи, спроектированные с безупречным пониманием человеческих пороков и желаний. Самым недоступным, самым роскошным из них был «Nebula», расположенный на верхних трех этажах слепого, зеркального небоскреба в районе Чхондам. Попасть сюда можно было только по персональному приглашению, которое само по себе стоило целое состояние и было предметом вожделения и зависти. Внутри царила искусственная, совершенная вечность. Потолок-экран проецировал не статичные звезды, а живые, дышащие туманности, рождение и смерть далеких светил. Звуковая система была настроена так, что бас не просто слышали — его чувствовали в грудной клетке, в коренных зубах, в самой основе позвоночника, как второе, более примитивное сердце.              Дженни редко появлялась на людях. Она управляла из тени, из своей личной ложи, расположенной на манер птичьего гнезда под самым потолком «Nebula». Ложа была отделена от основного зала панорамным стеклом с односторонней проводимостью: изнутри она видела все как на ладони, для толпы же это было просто черное, непроницаемое зеркало, в котором тускло отражались вспышки света. Интерьер ложи был выдержан в стиле модернистского склепа: холодный бетон, черный бархат, старинные глобусы с позолотой, карты созвездий, вытравленные на стали. Никаких окон наружу, только внутрь. Воздух здесь фильтровался особыми системами, удаляющими все лишние запахи, оставляя лишь легкую, почти медицинскую прохладу.              Именно здесь, в этой стерильной тишине, Дженни ощущала мир наиболее остро. Ее вампирские чувства, обычно приглушаемые какофонией дневного мира, раскрывались здесь, как ночной цветок. Она могла, сосредоточившись, различить шепот двух любовников в противоположном конце зала, сквозь грохот музыки. Могла уловить запах страха на потном лбу проигравшегося бизнесмена, смешанный с ароматом дорогого виски и лжи. Могла видеть в полутьме с пугающей четкостью, как по лицу девушки в толпе пробегает нервный тик, как зрачки юноши расширяются от наркотического кайфа.              Но сегодня ее внимание, ее древние, отточенные охотничьи инстинкты сфокусировались на одном-единственном объекте. На ней.              Она появилась в «Nebula» не как большинство: не с деланной небрежностью, не с кричащей демонстративностью. Она вошла, словно вливаясь в музыку, становилась ее частью. Ее звали Лалиса Манобан. Дженни знала о ней из отчетов. Успешная бизнес-леди, совладелица бренда элитной косметики и парфюмерии «Obscura», специализирующегося на темных, готических, загадочных ароматах. Клиенты «Obscura» покупали не просто духи — они покупали ауру, историю, тень. И сама Лалиса была лучшей рекламой своего продукта.              В тот вечер на ней было платье, которое, казалось, было соткано из самой ночи и жидкого серебра. Ткань, плотная и матовая в неподвижности, при каждом ее движении оживала, превращаясь в текучую ртуть, отражая и поглощая свет клубных прожекторов. Оно облегало ее фигуру — ту самую феминную, соблазнительную фигуру, ставшую эталоном для многих — с преувеличенной точностью: узкие плечи, выраженная талия, округлые бедра, длинные, бесконечные ноги на высоченных, но невероятно изящных каблуках. Ее волосы, темные как вороново крыло, были уложены в искусственно-небрежную волну, несколько прядей выбивались и прилипали к чуть влажному виску. Губы, полные, сочные, были подчеркнуты матовой помадой оттенка спелой вишни, почти черной в полутьме.              Но Дженни зафиксировала не это. Ее взгляд, острый как скальпель, прошел сквозь ткань, сквозь кожу, в самую суть. Он остановился на шее Лалисы.              Там, под тончайшим, почти прозрачным слоем эпидермиса золотистого оттенка, текла жизнь. Дженни могла видеть это. Не в метафорическом, а в самом буквальном смысле. Ее зрение, настроенное на тепловые и гемоглобиновые спектры, различало сложную, извилистую карту сосудов. Сонная артерия пульсировала медленным, мощным, уверенным ритмом — тук-тук… тук-тук… Каждый удар посылал по сосуду волну, заставляя его на микроскопическую долю миллиметра расширяться, и Дженни видела этот слабый, но отчетливый толчок, эту рябь жизни под кожей. Яремная вена была более спокойной, темной, почти синей рекой, уносящей отработанную кровь обратно к сердцу. Но когда Лалиса запрокинула голову, смеясь чему-то, что сказала ее спутница, вена натянулась, стала более рельефной, обещая легкий, беспрепятственный доступ.              И запах. О, Боги ночи, запах! Он достиг ее ноздрей, обойдя все фильтры, как набат. Это не был просто парфюм «Obscura», хотя его база — дым, ладан, кожа — висела вокруг нее изысканным шлейфом. Это был ее первичный, животный, живой аромат. Запах теплой кожи, чуть соленой от начинающегося пота. Запах шампуня с миндалем и какао-маслом. Запах дорогой ткани и, под всем этим… запах возбуждения. Сладковатый, терпкий, пряный, невероятно сложный букет феромонов и гормонов, который выделяло ее тело в предвкушении удовольствия, в пьянящем ритме музыки, в осознании собственной неотразимости. Для Дженни это пахло как нектар, как амброзия, как единственное вещество во вселенной, способное утолить вековую, леденящую пустоту в ее груди, там, где когда-то билось сердце.              Лалиса танцевала. Это не был танец в общепринятом смысле. Это было совершенное слияние с битом. Каждый удар баса она проживала бедрами, каждый высокий синтезатор — легким вздрагиванием плеч, каждый вокал — медленным, томным поворотом головы. Она отдавалась музыке всем существом, и Дженни, наблюдая за этим, чувствовала странное, почти забытое чувство — зависть. Зависть к этой искренней, животной, бездумной способности отдаваться моменту, теплу, жизни.              И тогда случилось нечто. Лиса, совершая медленный, чувственный поворот, подняла взгляд. Ее темные, подведенные смоки-айз тенями глаза, блестящие и глубокие, как лесные озера, встретились с черным зеркалом ложи Дженни. На долю секунды, на одно сердцебиение, в этих глазах не было любопытства или вопроса. В них была уверенность. Она смотрела не на стекло. Она смотрела сквозь него. Прямо на Дженни.              В ответ на этот вызов, на эту дерзкую проницательность, в глубине глаз Дженни, прямо за радужной оболочкой, вспыхнуло. Не метафорически. Ярко-алый, как раскаленная лава, свет. Он мелькнул и погас, как искра в черном угле. Но этого было достаточно.              Уголок полных губ Лалисы дрогнул. Не в улыбку. В нечто большее — в знание, в торжество, в приглашение. Не отрывая взгляда от невидимых для всех глаз в черном зеркале, она медленно, с преувеличенной театральностью, подняла руку. Не вся ладонь. Только указательный палец. Палец с идеальным маникюром черного лака, острый, как стрела. Она провела им по воздуху, начертив невидимую линию от себя к узкой, неприметной двери в глубине зала, задрапированной черным бархатом. Жест был не просящим, не заигрывающим. Он был императивным, повелительным. «Выходи. Сейчас. Иди за мной».              И древнее, гордое существо, пережившее века, владелец империи, Дракула, почувствовало, как что-то внутри нее, какая-то ржавая, давно не использованная шестеренка подчинения, щелкнула. Охотник получил команду от своей, казалось бы, добычи. И, к своему собственному изумлению, она повиновалась.              

II

                    Дженни растворилась в тени своей ложи с тишиной, присущей только ее виду. Ни звука шагов по бетонному полу, ни скрипа двери. Она скользнула в служебный коридор — узкий, стерильный, освещенный холодным светом светодиодных ламп, пахнущий озоном от электроники и слабым запахом хлорки. Ее тело двигалось с хищной грацией, автоматически обходя камеры наблюдения, которые были частью ее же системы безопасности. Каждый нерв был натянут как струна. Воздух в коридоре был пустым, мертвым, и после насыщенной палитры клуба и того конкретного, вожделенного запаха Лисы, это было почти болезненно.              Она вышла к запасному выходу. Тяжелая дверь с резиновым уплотнителем вела на отдельную, крошечную площадку парковки для самого эксклюзивного персонала. И здесь, под тусклым желтым светом одинокого фонаря, ее уже ждала Лалиса.              Она прислонилась к боку своего автомобиля — низкого, широкого, хищного Aston Martin Valkyrie матового графитового цвета. Машина казалась не транспортным средством, а орудием, продолжением ее собственной, собранной энергии. Лалиса уже сбросила накидку, оставаясь в том самом платье-ртути. Руки были скрещены на груди, одна нога чуть согнута, каблук вонзился в асфальт. Ее лицо было лишено той танцующей легкости, что была в клубе. Теперь оно выражало холодную, сосредоточенную решимость. И ожидание.              Когда Дженни вышла из тени, их взгляды встретились вновь. Никаких слов. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанным вопросом и таким же невысказанным ответом. Лиса молча откинула голову в сторону пассажирской двери. Четкий, отточенный жест. Дженни, не опуская взгляда, прошла к машине. Дверь, легкая как перо и прочная как скала, поднялась вертикально с едва слышным шипением пневматики. Дженни скользнула внутрь на кожаное сиденье угольного цвета. Аромат в салоне был чистым, стерильным — кожа алькантара, охлажденный воздух. Но через секунду его затмил новый, гораздо более мощный источник.              Лалиса села за руль. Дверь закрылась с глухим, герметичным чмоком, отсекая внешний мир. И вот тогда, в этой тесной, замкнутой капсуле, запах Лалисы обрушился на Дженни с новой, сокрушительной силой. Теперь к нотам кожи, пота и возбуждения добавились новые: тепло от ее тела, излучаемое сквозь тонкую ткань платья, нагревавшее кожу сиденья; аромат ее дыхания — сладковатый, с легкой кислинкой от выпитого ранее коктейля; запах лака для волос и макияжа, ставший более явным вблизи. И под всем этим — тот самый, главный, пульсирующий аромат живой крови, циркулирующей так близко под кожей. Дженни могла почти видеть его — алую, густую ауру, исходящую от девушки, особенно сильную у висков, у горла, у запястий на руле.              Лалиса вставила ключ (вернее, коснулась сенсорной панели), и мотор ожил. Это не был рык. Это был низкий, глубокий, нечеловеческий вой, словно разбуженного механического зверя. Она выжала сцепление, включила передачу одним резким движением, и машина рванула с места, прижав Дженни к спинке сиденья перегрузкой.              Она вела яростно, агрессивно, с абсолютной уверенностью. Ее пальцы, украшенные несколькими тонкими серебряными кольцами, сжимали руль так, что костяшки побелели. Это было не просто вождение. Это была физическая разрядка невысказанного напряжения, что висело между ними. Каждый резкий поворот, каждое ускорение, каждый обгон на узкой ночной трассе, ведущей в элитный жилой район Каннам, был вызовом, пощечиной условностям, криком плоти.              И в салоне, поверх воя мотора и свиста ветра, зазвучала музыка. Лалиса включила ее одним касанием. Это был «Heartbeat» Childish Gambino. Медленный, томный, пульсирующий ритм вступил первым, а затем голос — хриплый, чувственный, полный тоски и желания. «I wanted you to know that I am ready to go, heartbeat...». Ирония была настолько очевидной, что Дженни чуть не рассмеялась своим беззвучным, внутренним смехом. Песня о сердцебиении, о крови, бегущей по венам от вожделения, звучала в машине, где сидела женщина без сердца и женщина, чье сердце билось так громко, что это было слышно поверх всего.              Дженни закрыла глаза, откинув голову на подголовник. Она не нуждалась в зрении. Она могла слышать это. Слышать сердцебиение Лалисы. Оно было быстрым, возбужденным от адреналина вождения, но не хаотичным. Ритмичным, сильным, как барабанный бой под мелодию Gambino. Тук-ТУК… тук-ТУК… Она могла различить отдельные фазы: глухой удар систолы, когда кровь выбрасывалась из желудочков, и более мягкий, затухающий звук диастолы. Она могла слышать, как кровь движется по артериям Лисы — не сплошным потоком, а пульсирующими толчками, создавая едва уловимый звенящий гул, похожий на отдаленный перезвон тончайших хрустальных колокольчиков, натянутых вдоль ее сосудов. Это был саундтрек жизни, и для Дженни он был самой прекрасной, самой мучительной музыкой в мире.              Они не обменялись ни единым словом. Молчание было плотным, тяжелым, наполненным не обещаниями, а предзнаменованием. Оно висело между ними, как третье существо в машине, дышащее в унисон с мотором и сердцем Лисы. Дженни чувствовала каждую микро-дрожь в теле Лалисы, когда та переключала передачи, слышала легкое, прерывистое дыхание через нос, улавливала едва заметное изменение ее запаха — возбуждение крепчало, становилось более пряным, концентрированным, смешиваясь с потом на ладонях, сжимавших руль.              Машина резко свернула в подземный паркинг элитной высотки, остановилась на своем выделенном месте. Мотор затих. Тишина, наступившая после воя двигателя и музыки, была оглушительной. Слышалось только легкое потрескивание остывающего металла и… то самое сердцебиение. Тук-тук. Тук-тук.              Лалиса вынула ключ. Повернулась к Дженни. Ее глаза в полутьме паркинга, освещенные лишь слабыми светодиодами салона, блестели, как у крупной кошки. Она не улыбалась. Она просто смотрела. Потом кивнула в сторону двери в лифтовой холл. Сообщение было ясно: «Мы приехали. Выходи. Идем дальше».              И снова, без единой мысли о сопротивлении, вампир по имени Дракула повиновался. Она вышла из машины, и дверь снова шикнула, закрываясь за ней, отрезая путь к отступлению. Лифт, обшитый черным деревом и полированной сталью, ждал их. Они вошли внутрь. Пространство стало еще теснее, еще более насыщенным. Дженни чувствовала, как тепло от тела Лисы излучается в прохладный воздух кабины, как ее запах заполняет каждый кубический сантиметр. Она стояла, выпрямившись, глядя прямо перед собой на полированные двери, но все ее существо было сфокусировано на женщине рядом. Она слышала, как слюна сглатывается в горле Лалисы, как ее легкие наполняются и опустошаются чуть быстрее, чем нужно.              Лифт бесшумно поднялся на пентхаус-этаж. Двери разъехались.              

III

             Пентхаус Лалисы не был просто жильем. Это была продолженная аура ее личности, материализованная в пространстве. Дженни, переступив порог, почувствовала это всем своим существом.              Пространство было огромным, открытым, с панорамными окнами от пола до потолка, открывавшими ослепительную панораму ночного Сеула — море черного бархата, усыпанное бриллиантами огней. Но внутреннее убранство было нарочито аскетичным, почти монашеским. Пол — полированный бетон темно-серого, почти антрацитового оттенка. Стены — штукатурка с грубой фактурой, окрашенная в цвет мышиного меха. Мебели было минимум: длинный низкий диван из черной кожи, пара кресел в стиле Баухаус, огромный монолитный стол из черного дуба.              Но главенствовал здесь не вид, а запах. И он сразил Дженни сильнее, чем любой удар. Воздух был не просто чистым. Он был кураторским, составленным, как лучший парфюм. Доминировали три четкие ноты:       1. Холодный, почти металлический запах бетона и стали — фундамент, база.       2. Теплый, древесный, дымный аромат — это горели несколько фитилей в нишах, но не свечи, а специальные устройства, испаряющие эфирные масла: ветивер, кедр, жженый ладан.       3. И поверх этого, висящий отдельным, таинственным облаком — слабый, но неистребимый, сладковато-горький запах темного шоколада и сушеных лепестков роз.                     Это был запах самой Лалисы, вписанный в архитектуру. И в центре этой стерильной, продуманной вселенной стояла она сама — живая, горячая, дышащая, нарушающая своей пылающей плотью весь этот холодный порядок.              Они замерли в прихожей. Гул лифта стих. Тишина снова навалилась, но теперь это была не молчаливая погоня, а тишина перед боем. Тяжелая, звенящая, наполненная гулом собственной крови в ушах Лисы, которую Дженни слышала как симфонический оркестр.              Лалиса первой нарушила паузу. Она не сказала ни слова. Она просто повернулась, и ее движение было медленным, целеустремленным. Ее глаза, больше не игривые и не холодно-решительные, горели темным, почти черным пламенем чистой, неразбавленной жажды. Она сделала шаг к Дженни. Еще один.              Расстояние между ними сократилось до нуля. Лалиса подняла руки. Не для объятия. Ее пальцы с темным лаком впились в лацканы черного бархатного пиджака Дженни, сжимая ткань с такой силой, что суставы побелели. Их дыхание смешалось. Дженни чувствовала на своем лице тепло выдоха Лисы, тот самый сладковато-горький, шоколадно-розовый аромат, исходящий изнутри.              Их губы сошлись.              Первый поцелуй не был нежным. Не был исследованием. Это был акт агрессии, признания и поглощения. Губы Лалисы были горячими, влажными, податливыми и в то же время требовательными. Она прикусила нижнюю губу Дженни, не сильно, но достаточно, чтобы Дженни почувствовала острый прилив чего-то дикого и древнего. В ответ Дженни открыла рот, позволив войти ее языку. Вкус был ошеломляющим: остатки коктейля, собственная кровь с прикушенной губы, и под этим — первичный, соленый, живой вкус ее слюны, ее сущности.              Дженни ответила. Ее руки поднялись и вцепились в талию Лисы, притягивая ее так близко, что кости, казалось, скрипели. Ее собственный поцелуй стал глубже, властнее. Она исследовала каждый миллиметр ее рта, вкушая, впитывая, жаждая. Ее клыки, обычно надежно скрытые, начали ныть — тупая, нарастающая боль в деснах, сигнал голода и возбуждения. Они еще не удлинились, но готовность висела в воздухе, как электрический разряд.              Одежда стала невыносимой преградой. Лалиса, не отрываясь от поцелуя, рванула пиджак Дженни с плеч. Дорогой бархат порвался по шву с резким, удовлетворяющим звуком. Пуговицы тонкой шелковой блузки полетели, отскакивая от бетонного пола с легким цоканьем. Дженни, в свою очередь, нашла невидимую застежку на спине платья Лисы. Движением одного острого ногтя она провела по ней сверху вниз. Молния расстегнулась с долгим, низким шипением, словно змея сбрасывала кожу. Платье из жидкого серебра утратило форму, обмякло и соскользнуло с плеч Лалисы, упав к ее ногам бесформенной, блестящей лужей.              Под ним ничего не было.              Дженни оторвалась от поцелуя, чтобы увидеть. Чтобы впитать зрелище. Лалиса стояла перед ней обнаженная, освещенная только светом города из окон. Ее тело было идеальным воплощением феминности: плавные, соблазнительные линии, тонкая талия, округлые бедра, высокая, упругая грудь. Кожа гладкая, будто отполированная, без единой видимой волоски, золотистого, теплого оттенка, который даже в полутьме казался излучающим мягкое сияние. Она дышала часто, грудь высоко поднималась и опускалась. И снова взгляд Дженни притянула шея. Теперь, без прикрытия, она была полностью открыта. Сонная артерия пульсировала так сильно, что можно было подумать, будто под кожей бьется второе, крошечное сердце. Дженни могла видеть, как с каждым ударом волна алого цвета пробегает по сосуду, заставляя его на мгновение выпирать.              Запах обнаженной кожи, смешанный с запахом возбуждения, стал в разы интенсивнее. Для Дженни это было как стоять в эпицентре бури из самых восхитительных ароматов вселенной. Она почувствовала, как ее собственное, мертвое тело откликается — мускулы напрягаются, в жилах, где текла не кровь, а нечто иное, холодное и темное, пробежала волна жажды. Не просто жажды крови. Жажды этой крови. Жажды этой теплоты, этой жизни, этой дерзкой, бросающей вызов плоти.              Лиса не смутилась под ее взглядом. Наоборот. Она выпрямилась, подбородок приподнялся. Ее рука потянулась к застежке бюстгальтера Дженни (единственной оставшейся на ней детали одежды кроме юбки и белья), но Дженни была быстрее. Она просто рванула. Тонкие кружева и косточки не устояли перед ее вампирской силой. Бюстгальтер разлетелся на части. Лалиса выдохнула от неожиданности, и ее губы снова растянулись в том знающем, победном полуоскале.              Теперь они стояли почти наравне. Бледная, холодная мраморная статуя и теплая, золотистая, живая Венера. Контраст был поразительным.              Лалиса снова поцеловала ее, уже более неистово, ведя их, спотыкаясь, из прихожей через гостиную в сторону спальни. Их тела сталкивались с мебелью, но ни одна из них не обращала внимания. Весь мир сузился до точки соприкосновения губ, языков, кожи.              Спальня оказалась еще более минималистичной. Огромная, низкая платформа кровати, застеленная простынями из черного шелка, настолько глянцевыми, что они отражали свет как вода. Ни картин, ни тумбочек. Лишь один предмет на низком прямоугольном подиуме у стены.              Хрустальная ваза. Абсолютно прозрачная, идеальной геометрической формы. И в ней — один-единственный цветок.              Алая роза.              Она была не просто красной. Она была цвета артериальной крови, обогащенной кислородом — яркой, насыщенной, почти светящейся изнутри в полутьме. Она была раскрыта ровно настолько, чтобы обнажить сердцевину — темную, бархатистую, сложенную из десятков мелких лепестков, хранящих тайну. Ее аромат, густой, сладкий, с ноткой перца и меда, царил в комнате, смешиваясь с запахом кожи и желания, создавая новую, опьяняющую смесь.              Их борьба (ибо это уже была борьба) привела их на край кровати. Они упали на шелк, и Дженни оказалась сверху, ее колени по бокам от бедер Лисы. Ее длинные, темные волосы, растрепанные, упали, занавесив их лица, создав интимный, отдельный мир. Она оторвалась от поцелуя, ее собственное дыхание стало прерывистым — она дышала не для кислорода, а чтобы вдыхать ее, впитывать каждую молекулу ее запаха.              Ее глаза, темные и глубокие, медленно поднялись от лица Лалисы к вазе с розой. И в них, как отражение того алого цвета, снова вспыхнуло. На этот раз ярче, продолжительнее. Алое свечение заполнило радужную оболочку, превратив ее в светящийся уголь. Оно пылало несколько секунд, и Лалиса, лежащая под ней, видела это. Видела и не отвела взгляда. Ее глаза расширились, но не от страха. От захватывающего дух волнения.              Не отрывая этого пламенеющего взгляда от темных глаз Лисы, Дженни медленно протянула правую руку. Ее пальцы с длинными, острыми ногтями черного лака приблизились к стеблю. Она не схватила его. Она обвила стебель ниже бутона, подушечки пальцев почувствовали прохладную, влажную, ребристую поверхность. Шипы впились в ее кожу, но не прокололи — лишь оставили легкие, щекочущие вмятины. Она сорвала розу из вазы с тихим, едва слышным хрустом отрываемых мелких корней волосков.              — Смотри, — прошептала она, и ее голос был грубым, низким, лишенным всякой гладкости, голосом хищника, едва контролирующего себя.              Она поднесла розу к лицу Лисы. Сначала просто дала ей вдохнуть аромат. Лалиса закрыла глаза, ее ноздри дрогнули, вбирая сладкую густоту. Затем Дженни опустила цветок.              Она коснулась бархатистыми, прохладными лепестками кожи Лисы. Начала с ямочки между ключицами. Лепесток был нежным, но его текстура — тысячи микроскопических ворсинок — создавала уникальное, щекочущее ощущение. Она провела им медленно, с невыносимой задержкой, вниз по грудине. Обогнула левую грудь, водя лепестками по ареолу, чуть не касаясь соска, который и так стоял твердым, темно-розовым бугорком от холода и возбуждения.              Лалиса застонала, ее тело выгнулось, предлагая себя. Дженни продолжила: живот, впадина пупка, плоть низа живота. Она водила розой по самой чувствительной коже, оставляя за собой невидимый, холодный след, за которым немедленно вспыхивало жгучее тепло.              Потом она перевернула розу. Теперь к коже Лисы прикасался не лепесток, а гладкий, прохладный, влажный бутон.              Дженни провела им по внутренней стороне бедра, от колена вверх, к самой сокровенной части. Она подвела бутон к самому центру, к темным, аккуратным губам, уже влажным и приоткрывшимся от желания. Но не коснулась. Она водила им вокруг, дразня, рисуя мокрые, холодные круги по коже, то чуть сильнее нажимая, то едва касаясь. Лалиса закусила губу, чтобы не закричать, ее пальцы впились в шелк простыней, сминая его.              — Чувствуешь? — снова прошипела Дженни, и в ее голосе была уже не просьба, а констатация, наслаждение от власти. Ее губы растянулись, и в уголке рта блеснуло что-то белое и острое. Кончик клыка.              Она подняла розу к своему лицу. Ее горящие красным глаза уставились на основание бутона. Она приоткрыла рот. И тогда, наконец, они появились. Клыки. Не просто удлиненные клыки. Идеальные, острые как хирургические иглы, белоснежные, выступающие из-под верхней губы. Они выглядели одновременно смертоносными и невероятно эротичными. Она сжала челюсти, и острие клыков вонзилось в мякоть у основания розы, прямо в чашелистик.              Из раздавленных растительных тканей выступила густая, прозрачно-белая капля сока. Она повисла на кончике клыка, сверкая, как слеза или жемчужина яда. Дженни замерла, демонстрируя это Лисе.              И в глазах Лисы не было и тени паники. Напротив. Ее взгляд стал еще темнее, еще более одержимым. В нем читался голод, зеркальный голоду Дженни. Голод не к крови, а к этой темноте, к этой опасности, к этому абсолютному, запретному наслаждению.              — Я так и думала, — выдохнула Лалиса, ее голос был хриплым от напряжения. — Покажи мне больше. Всю себя.              Это было разрешение. Приглашение. Вызов.              Дженни отбросила розу через плечо. Стебель с шипами упал на шелковый ковер с беззвучным, но ощутимым стуком. Теперь между ними не было никаких преград, никаких символов. Только плоть, жажда и обещание того, что должно было случиться.              

IV

                    Теперь они были в другом измерении. Тишина спальни, ранее звенящая ожиданием, была разорвана звуками их тел: прерывистым дыханием Лисы, шелестом шелковых простыней, глухим стуком сердца, которое для Дженни звучало как барабанная дробь, призывающая к священнодействию.              Дженни обрушилась на нее. Не со всей силой — она была сдержанна, как хищница, играющая с добычей, которую уже считает своей. Ее губы вновь нашли губы Лалисы, но поцелуй стал другим: глубоким, исследующим, почти благоговейным. Она впитывала вкус, как нектар. Потом ее рот начал путешествие вниз.              Ее губы коснулись подбородка Лисы, затем скользнули по линии челюсти к уху. Она слышала, как кровь гудит в височной артерии, это был высокий, почти музыкальный звон, похожий на вибрацию тончайшей струны. Она провела кончиком языка по завитку уха, и Лалиса вздрогнула, издав короткий, сдавленный звук. Дженни почувствовала, как кожа на ее шее покрывается мурашками, как температура локально повышается на пару градусов.              Потом — шея. Тот самый алтарь, который она созерцала с высоты. Она не кусала. Пока. Она целовала. Ее губы, прохладные как мрамор, прижимались к горячей коже над сонной артерией. Она чувствовала под ними пульсацию — сильную, ритмичную, живую.              Тук-ТУК… тук-ТУК…              Каждый удар отзывался эхом в ее собственном, мертвом существе, будто пытаясь запустить заржавевший механизм. Она провела кончиком языка вдоль всей длины артерии, от ключицы до угла челюсти, чувствуя каждый миллиметр напряженной, эластичной стенки сосуда, ощущая вкус кожи — соленый, с легкой горчинкой дорогого лосьона для тела.              Лалиса закинула голову еще глубже, обнажая горло в жесте полного подчинения и доверия, от которого у Дженни перехватило дыхание. Ее руки скользнули в волосы Дженни, нежно, но настойчиво прижимая ее лицо к своей шее.              — Да… — было единственным словом, вырвавшимся из ее губ, больше похожим на стон.              Дженни продолжила путь вниз. Ее губы, язык и острые клыки, которые она то прижимала к коже, то чуть отводила, оставляли влажный, холодный след по центру грудины. Она достигла груди. Сосок Лисы был уже напряженным, темно-розовым, почти бордовым на фоне золотистой кожи. Дженни обхватила его губами, нежно, а затем втянула в рот, лаская кончиком языка.              Лалиса выгнулась, ее ногти впились в плечи Дженни. Вкус был сложным: чистая кожа, легкая соленость, и что-то еще — едва уловимая, сладковатая нотка, которую Дженни идентифицировала как вкус самого молочного протока. Это был вкус жизни в ее самом базовом, питательном проявлении. Она сосала, покусывала, переходя от одной груди к другой, пока Лалиса не начала метаться под ней, ее бедра непроизвольно двигались, ища трения.              Запах возбуждения теперь был настолько густым, что его можно было почти потрогать. Для Дженни он был облаком пряной, сладкой пыльцы, маревом, опьянявшим разум. Он исходил отовсюду, но особенно — оттуда, между ног Лисы.              Дженни сползла еще ниже. Ее поцелуи и легкие укусы оставляли след по животу, каждый раз заставляя мускулы Лалисы судорожно сжиматься. Она провела языком по углублению пупка, почувствовав там скопление тепла. Она дышала на влажную от ее же поцелуев кожу, и ее холодное дыхание вызывало новые взрывы мурашек.              И вот она оказалась там. Между ее ног.              Она не сразу прикоснулась. Она изучала. С ее сверхчувствительностью каждый миллиметр был картой, полной информации. Кожа внутренней поверхности бедер была самой нежной, почти персикового оттенка, с едва заметной сеточкой тончайших голубоватых вен. Она пульсировала в такт сердцебиению. Дженни положила ладонь на низ живота Лалисы, чуть выше лобковой кости. Сила ее прикосновения была неодолимой, прижимающей, утверждающей власть. Под ее ладонью она чувствовала напряжение мышц, тепло, идущее из глубины, и едва уловимую вибрацию.              Затем она приблизила лицо. Запах здесь был наиболее концентрированным, головокружительным коктейлем: чистый, чуть кисловатый аромат женской влаги, сладкие феромоны, и все это на фоне ее основного, шоколадно-розового шлейфа. Это был запах самой жизни, обещающей невероятную сладость.              Лалиса лежала, зажмурившись, ее грудь высоко вздымалась.              — Дженни… — прошептала она, и в ее голосе была мольба, нетерпение и полная отдача.              И Дженни ответила действием.              Она прижалась ртом к ней. Не просто губами. Всем лицом. Ее нос уткнулся, вдыхая аромат с таким наслаждением, будто это был последний глоток воздуха. А затем ее язык — длинный, умелый, холодный — нашел свою цель.              Первый контакт был подобен электрическому разряду. Лиса вскрикнула, ее тело вздрогнуло. Дженни действовала методично, но со страстью археолога, открывающего сокровище. Она водила широкой, плоской поверхностью языка по всей площади, смачивая, лаская, ощущая каждую складку, каждую неровность. Она нащупала бугорок клитора, уже набухший и сверхчувствительный, и сосредоточилась на нем: легкие круговые движения, затем быстрые, короткие касания кончиком языка.              Лалиса начала стонать. Это были низкие, хриплые, неконтролируемые звуки, вырывавшиеся из глубины горла. Ее руки бессильно упали на простыни, пальцы снова сжали шелк. Ее бедра начали двигаться навстречу, в такт движениям языка Дженни.              Затем Дженни углубилась. Она проникла внутрь. Ее язык, невероятно подвижный и сильный, вошел в нее. Вкус стал интенсивнее, богаче, соленее. Дженни пила этот нектар, этот эликсир жизни, чувствуя, как он согревает ее изнутри, будто разжигая крошечное, давно потухшее пламя в ее груди. Она двигала языком, исследуя каждую складку, находя самые чувствительные точки. Она чувствовала, как внутренние мышцы Лисы начинают ритмично сжиматься вокруг ее языка, предвещая скорый оргазм.              Но Дженни не хотела, чтобы все закончилось так быстро.              Она медленно подняла голову. Ее подбородок и губы блестели влагой. Ее глаза пылали алым огнем, в них не осталось ничего человеческого, только древний, неутолимый голод и одержимость. Ее клыки были полностью обнажены.              — Смотри на меня, — приказала она голосом, который звучал как скрежет камней.              Лалиса с трудом открыла глаза. Они были затуманены наслаждением, но в них все еще горела осознанность. Она видела это лицо — прекрасное и чудовищное, видела блестящие клыки, видела свою влагу на губах вампирши. И это зрелище, вместо того чтобы напугать, заставило ее снова выгнуться, в немом призыве.              Дженни подняла свою правую руку. Она медленно провела перед лицом Лисы. Длинные, заостренные ногти черного цвета блеснули в полутьме, как когти хищной птицы. Лиса замерла, ее взгляд приковался к этим опасным, прекрасным орудиям.              — Не бойся, — повторила Дженни, но теперь в ее тоне была не констатация, а обещание невыразимого.              Она опустила руку. Подушечками указательного и среднего пальцев она мягко раздвинула губы Лалисы, обнажая блестящее, темно-розовое нутро, уже широко открытое от возбуждения и предыдущих ласк. Ее ногти скользнули по нежной коже, и Лалиса почувствовала не боль, а невероятно острое, лезвийное ощущение, непривычное и оттого еще более возбуждающее. Это была грань между нежностью и угрозой, между наслаждением и опасностью.              И затем Дженни вошла.              Не одним пальцем. Двумя. Сразу. Глубоко. До самых суставов.              Лалиса вскрикнула — громко, пронзительно. Это был не крик боли. Это был крик от потрясения, от неожиданности, от абсолютной, всепоглощающей полноты. Пальцы Дженни были прохладными, и этот контраст с ее внутренним жаром был шокирующим и восхитительным. Но главное — это были длинные ногти. Лалиса чувствовала их внутри себя. Не как что-то режущее, а как нечто очерчивающее, подчеркивающее.              Когда Дженни начала двигать пальцами, выгибая их, чтобы найти ту самую волшебную точку, острые края ногтей скользили по внутренним стенкам, создавая неслыханную, новую гамму ощущений. Это было как если бы ее ласкали не пальцами, а лезвиями, затупленными до состояния абсолютной, но все еще ощутимой остроты. Каждое движение было одновременно проникновением и легкой угрозой, наслаждением и напоминанием о том, какое хрупкое создание она по сравнению с существом над ней.              Дженни чувствовала все. Каждую пульсацию, каждое сокращение мышц вокруг ее пальцев. Она слышала, как кровь приливает к эрогенным зонам, как учащается пульс Лисы, превращаясь в сплошной, бешеный гул. Она уловила момент, когда ее пальцы нашли ту самую точку — небольшое, неровное уплотнение на передней стенке.              Она нажала.              Лалиса взвыла. Ее тело напряглось, как тетива лука.              — Там! Боже, именно там! Не останавливайся! — слова вырывались из нее обрывками, перемежаясь с нечленораздельными стонами.              Дженни не останавливалась. Она установила жесткий, безжалостный ритм. Ее пальцы, вооруженные острыми ногтями, входили и выходили, давя на ту точку с каждым движением. Ее большой палец с таким же опасным ногтем нашел клитор снаружи и начал рисовать над ним быстрые, точные круги, синхронизированные с толчками пальцев внутри.              Оргазм подкрадывался к Лисе не как волна, а как сход лавины. Он начал копиться где-то в самой глубине, в основании позвоночника, с каждой секундой нарастая, поглощая все мысли, все ощущения. Мир сузился до темных, горящих глаз Дженни над ней, до острых клыков в ее оскале, до невероятных, двойных ощущений внутри и снаружи.              — Я… Я сейчас… — успела выдохнуть Лалиса, прежде чем лавина накрыла ее.              Это было не излияние, а взрыв. Ее тело выгнулось так сильно, что оторвалось от кровати, поддерживаемое только рукой Дженни на животе. Из ее горла вырвался долгий, переломленный, почти рыдающий крик. Внутри все сжалось вокруг пальцев Дженни с такой силой, что могло бы сломать кости обычному человеку. Спазмы были яростными, продолжительными, будто выжимающими из нее всю душу. Она тряслась, ее ноги дергались, пальцы ног судорожно сгибались.              Дженни чувствовала каждую пульсацию, каждое содрогание. Это было самым интимным, самым властным актом, который она когда-либо совершала. Она держала в руках саму жизнь в момент ее наивысшего, животного самоутверждения. И это было прекрасно.              Постепенно спазмы стали слабее. Крики перешли в прерывистые всхлипы, затем в тяжелое, хриплое дыхание. Лалиса обмякла на шелке, ее тело покрыла легкая, блестящая испарина. Она была опустошена, разбита, абсолютно удовлетворена.              Дженни медленно, с нежностью, которой от нее нельзя было ожидать, извлекла пальцы. Они были влажными, блестящими. Она поднесла их к своим губам и облизала. Медленно, смакуя, не отрывая взгляда от потухших, но все еще сияющих изнутри глаз Лисы. Вкус был божественным. Лучшим, что она пробовала за последние столетия. Это был вкус победы, вкус обладания, вкус самой жизни в ее самом концентрированном виде.              Она легла рядом с Лалисой, на бок, опираясь на локоть. Ее клыки еще не спрятались. Они все еще были обнажены, острые и белые на фоне ее темных губ. Она протянула руку и провела тыльной стороной пальцев по щеке Лалисы, по ее мокрым от слез вискам, по ее разгоряченной коже.              Они лежали так в тишине, слушая, как дыхание Лисы постепенно выравнивается. За окном ночь начинала сереть на востоке, предвещая рассвет, который был не для них. На полу лежала брошенная роза, несколько лепестков от нее отлетели и теперь покоились на черном шелке, как капли застывшей крови.              

V

                    Тишина, последовавшая за бурей, была иной. Не напряженной, не звенящей, а насыщенной, густой, как мед. Она была наполнена отзвуками только что отгремевшей симфонии плоти: эхом криков, призраками касаний, ароматом смешанных выделений, розы и пота. Воздух в спальне был теплым и влажным, будто после тропического ливня.              Дженни лежала на спине, ее бледная кожа на фоне черного шелка казалась светящейся в полутьме. Ее глаза, теперь лишенные алого свечения, были снова просто темными, глубокими, почти черными. Она смотрела в высокий потолок, где отблески городских огней рисовали медленно движущиеся пятна. Ее клыки постепенно, с почти слышным тихим щелчком кости и мягких тканей, вернулись в свое обычное, скрытое состояние. Но десны все еще ныли, а в горле стоял сладковатый привкус — воспоминание о вкусе Лисы.              Лалиса лежала на боку, прижавшись к ней всем телом. Ее голова покоилась на плече Дженни, темные волосы рассыпались по бледной коже, как чернильное пятно на пергаменте. Ее дыхание было глубоким и ровным, но Дженни знала, что она не спит. Она чувствовала каждое биение ее сердца, которое теперь замедлилось до спокойного, утомленного ритма — тук… тук… тук… — подобно маятнику старинных часов после бури. Ее рука лежала на плоском, холодном животе Дженни, пальцы слегка вцепились в кожу, как будто даже в бессознательном состоянии боясь отпустить.              Они лежали так, может, минуту, может, час. Время в этой комнате утратило линейность. Оно сгустилось вокруг них, как сироп.              Первой заговорила Дженни. Ее голос был низким, немного хриплым от напряжения, но нежным. Она говорила, не глядя на Лису, а продолжая созерцать потолок.              — Роза… — начала она, и слово повисло в воздухе, обрастая смыслами. — Та роза. Она была от меня.              Ее рука, та самая, что только что владела телом Лисы с такой жестокой нежностью, поднялась. Большой палец начал медленно, почти задумчиво водить по артерии на шее Лисы, следуя ее изгибу от ключицы к углу челюсти. Это был интимный, властный жест, полный невербального обладания.              — Я отправляла тебе по одной. Каждый месяц. На протяжении… долгого времени, — продолжила она. Ее палец остановился, чувствуя мощную, медленную пульсацию под кожей. — Анонимно. В твой офис «Obscura». Сюда, на этот адрес. Без записок. Без подписей. Просто идеальная алая роза в черной коробке.              Она наклонила голову, чтобы посмотреть на лицо Лалисы, прижатое к ее плечу. Ее губы тронула едва заметная, призрачная улыбка.              — Просто чтобы видеть. Чтобы знать, что ты их получаешь. Я представляла, как твои пальцы снимают крышку, как ты наклоняешься, чтобы вдохнуть аромат… как проводишь лепестком по губам, задумываясь. Как будто ты ищешь в этом запахе… отправителя. Как будто ты уже тогда чуяла меня.              Лалиса не ответила сразу. Она глубоко вздохнула, ее грудь прижалась к боку Дженни. Затем она медленно приподнялась, опершись на локоть. Ее лицо было раскрасневшимся, размягченным оргазмом, но глаза… глаза были ясными, острыми, всевидящими. В них не было и тени усталости или смущения. Было знание. Она смотрела прямо на Дженни, и ее взгляд был таким же пронзительным, как в клубе.              — Я искала, — сказала она тихо, но так четко, что каждое слово отпечаталось в тишине. — И находила.              Она подняла свою руку и легонько коснулась кончиками пальцев уголка губ Дженни, там, где совсем недавно были видны клыки. Прикосновение было исследующим, почти благоговейным.              — Твои «кровавые глаза» в темноте VIP-ложи. Каждую пятницу. В «Nebula». В «Chiaroscuro». В «Elysium», — она перечисляла названия клубов империи Дженни, и в ее голосе звучала не гордость сыщика, а спокойная констатация факта. — Ты думала, это совпадение? Что я выбирала именно те клубы, где ты бывала? Что я танцевала именно там, где твое зеркальное стекло было обращено к танцполу, а не к бару?              Теперь она улыбнулась по-настоящему. Это была медленная, довольная, кошачья улыбка, обнажившая ровные белые зубы.              — Я приходила в твои владения, Дракула, как на охоту. Моя охота. Я изучала тебя. Как новый аромат для «Obscura». Разбирала на ноты. Верхние — холод, власть, недоступность. Средние — старина, пыль, одиночество… — ее палец спустился с губ Дженни к ее горлу, к тому месту, где у живого человека был бы кадык. — И база. Самая стойкая, самая важная нота. Медь. Старая, окислившаяся медь. Как запах монет, пролежавших в земле сотни лет. Или… как запах крови, давно высохшей, но все еще дающей о себе знать.              Дженни замерла. Никто, никто за все столетия не говорил с ней так. Не разбирал ее сущность на составляющие с такой пугающей точностью. Не называл ее самое сокровенное — ее голод, ее природу — простым словом «медь».              — И что же ты узнала, изучая меня как аромат? — спросила Дженни, и в ее голосе, помимо уважения, проскользнула искренняя, животная любопытность. Ее собственная рука легла на шею Лисы, нежно, но утверждающе.              — Что ты не просто следила за мной, отправляя розы, — прошептала Лалиса, наклоняясь так близко, что их губы почти соприкоснулись. Ее дыхание, теплое и влажное, пахло ею, Дженни и чем-то бесконечно желанным. — Ты жаждала. И я… я хотела, чтобы эта жажда вырвалась наружу. Вот так. Именно так.              Она замолчала, давая словам проникнуть в самое нутро Дженни. Потом ее выражение лица смягчилось, в глазах промелькнуло что-то похожее на нежность, смешанную с темной торжественностью.              — И еще я узнала, — добавила она почти шепотом, — что я хочу, чтобы ты жаждала снова. И снова.              Это было больше, чем приглашение. Это было заклинание. Обещание цикла, бесконечной игры, где жажда будет утоляться только для того, чтобы разгореться вновь.              Дженни не ответила словами. Она ответила действием. Ее рука на шее Лисы потянула ее вниз, и их губы снова встретились. На этот раз поцелуй был другим. Не яростным, не исследующим, не благоговейным. Он был… утверждающим. Он скреплял негласный договор, только что заключенный между ними. Договор охотницы и охотницы, жертвы и хищника, в котором роли были размыты до неразличимости.              Когда они наконец разъединились, за окном полосы рассвета стали шире, окрашивая горизонт в перламутрово-серые и розовые тона. Свет был еще слабым, не прямым, но Дженни почувствовала его приближение как смутную, далекую угрозу, как назойливый шум за дверью.              — Рассвет, — тихо произнесла Лалиса, следуя за ее взглядом.              — Да, — просто ответила Дженни. Она не двигалась. Не было паники. Была лишь констатация факта.              Лалиса посмотрела на нее, потом на окно, потом снова на нее. Ее умная, быстрая мысль, уже оправившаяся после потрясения оргазма, работала.              — В этой комнате нет окон на восток. И есть внутренняя гардеробная без единой щели. Там темно. Как в гробу, — сказала она без тени иронии, просто предлагая решение. — Ты можешь остаться. Переждать.              Предложение было высказано так же естественно, как предложение чашки кофе. В нем не было жалости или страха. Было понимание и… забота. Нежная, но твердая забота хищницы о своем опасном, но желанном спутнике.              Дженни посмотрела на нее. В глазах Лисы она увидела не жалость к ночному существу, а уважение к партнеру по игре. Уважение, которое требовало обеспечения правильных условий для продолжения этой игры.              Она кивнула. Медленно, почти невесомо, приподнялась с кровати. Ее тело, бледное и совершенное в полумраке, двигалось с присущей ей звериной грацией. Она протянула руку Лисе.              Лалиса взяла ее. Ее рука была теплой, живой, цепкой. Они встали вместе. На полу валялись обрывки их одежды, памятники яростному началу. Лалиса, не стесняясь наготы, повела Дженни через спальню к скрытой двери в стене, задрапированной тем же черным бархатом, что и в ее клубах.              Внутри была просторная, абсолютно темная гардеробная. Воздух был прохладным и неподвижным. Стеллажи с одеждой и полки с обувью были едва видны как темные силуэты.              — Здесь, — сказала Лиса, указывая на глубокий, мягкий ковер в центре. — Я принесу воды. И… что-нибудь еще, что может понадобиться.              Она повернулась, чтобы уйти, но Дженни снова удержала ее за руку. Она притянула ее к себе, в темноту, и снова поцеловала. Коротко, но страстно.              — Спи спокойно, — прошептала Лиса ей в губы, и в ее голосе прозвучала легкая, почти неуловимая ирония, обращенная к самой идее сна для такого существа.              — А ты проснешься с закатом? — спросила Дженни, и это был первый вопрос о будущем, который она задала.              — Нет, — ответила Лалиса, уже отступая к двери, ее силуэт вырисовывался на фоне слабого света из спальни. — Я проснусь раньше. Буду ждать.              И она вышла, мягко закрыв за собой дверь. Абсолютная, благословенная тьма поглотила Дженни. Она не слышала больше сердцебиения Лисы, не чувствовала ее тепла. Но в этой темноте был новый запах — запах ее гардеробной, запах ее вещей, смешанный с запахом их совместной ночи, который принесла с собой Лиса. И это был утешительный запах.              Дженни опустилась на ковер, свернувшись калачиком, как дикий зверь в логове. Ее сознание начало погружаться в тот специфический, не-сон вампира — состояние оцепенения, похожее на кому, но с сохранением тончайшей связи с миром. Перед тем как полностью отключиться, последней мыслью в ее древнем разуме было не о крови, не о власти, не о прошлом.              Мысль была о тепле руки Лисы и о ее словах: «Буду ждать».              За дверью, в мире, где поднималось солнце, Лалиса Манобан подняла с пола алую розу, стебель которой был сломан, а лепестки помяты. Она поднесла ее к носу, глубоко вдохнула, и ее губы тронула та самая, знающая, хитрая улыбка.              Охота, длившаяся месяцы, закончилась.              Но другая охота, гораздо более сложная, опасная и восхитительная, только что началась. И на этот раз у нее не было четких правил и ясных ролей. Были только две женщины в ночи, связанные жаждой, которая была сильнее страха и разумнее любви.

Конец.